ГОРИЛЫ ТАЙГИ Новая версия обработка

ГОРИЛЫ ТАЙГИ

Новая версия обработка

Рабочая версия без правки и дополнения...

Посвящается всем, кто не вернулся из тайги...

---

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Сцены насилия, мат, и всё такое прочее. Я вас предупреждал. Не говорите потом, что не читали предупреждения. Серьёзно, отложите эту книгу, если вы не готовы. Здесь будет грязно, страшно и неправильно. Здесь люди будут умирать плохой смертью, а твари — жрать. И никто не придет на помощь, потому что помощь — это иллюзия, придуманная слабаками, чтобы чувствовать себя в безопасности. В тайге нет безопасности. В жизни нет безопасности. Есть только ты и то, что приходит за тобой.

---

ПРОЛОГ

Бродячий цирк. Германия, 1895 год. Осень.

Осень в тот год выдалась паскудная — дожди лили не переставая, дороги раскисли так, что фургоны увязали в грязи по самые ступицы. Небо висело низкое, серое, как старый солдатский мундир, и плевалось мелкой противной моросью, которая пробиралась за воротник и текла по спине ледяными ручейками. Ветер гонял пожухлые листья по обочинам, и они шуршали под ногами лошадей тоскливо и безнадежно, будто шептали: «Сдохнете здесь, сдохнете, никто и не вспомнит».

Цирк медленно пылил по дорогам Германии. Три фургона, краска на них облупилась, золотые вензеля потускнели, и только название — «Цирк братьев Крауз» — еще можно было разобрать на бортах, да и то с трудом. Фургоны трясло на ухабах, внутри что-то позвякивало, поскрипывало и жалобно стукалось. Запах внутри стоял сложный: прелое сено, конский пот, дешевый табак, кислая капуста и еще что-то неуловимо тоскливое — запах людей, которые уже давно забыли, что такое дом.

Сидя в фургоне, Гюнтер и Симон Крауз спорили. Гюнтер — старший, грузный, с тяжелыми руками и тяжелым взглядом — сидел на шатком табурете и чистил картошку, бросая очистки в ведро. Симон — младший, тощий, с бегающими глазами и вечно дрожащими пальцами — стоял у окошка, вцепившись в подоконник.

— Гюнтер, — сказал Симон, не оборачиваясь. — Нам надо что-то новое. То, что еще никто не видел. Нам нужен цирк уродцев. Как в Англии.

Гюнтер хмыкнул, не поднимая головы, и ловко вырезал картофелине глазок.

— Симон, как тебя понимать?

— Просто, мой друг. Собака-волк или что-нибудь в этом роде. — Симон замолчал, собираясь с мыслями. Дождь барабанил по крыше фургона, и казалось, что кто-то маленький и злобный стучит кулачками, просится внутрь. — Смесь обезьяны и медведя. Какой урод будет! Деньги так и поплывут к нам. Много денег. Ты только подумай, как это сделать? Ты ведь ученый, доктор.

Гюнтер задумался. Картошка замерла в его руке. Он посмотрел на брата — на его острые лопатки, торчащие под пиджаком, на тонкую шею, на нервно подергивающуюся щеку. Симон всегда был странным. С детства таскал в дом дохлых мышей и пытался их лечить, потом увлекся чучелами, потом прочитал какие-то книги, от которых у нормального человека крыша поехала бы быстрее, чем лошадь от кнута.

Гюнтер вздохнул, отложил картошку, вытер руки о штаны, потом открыл дверь кибитки и высунулся наружу. Холодный ветер ударил в лицо, брызги дождя обожгли щеки.

— Марта! — заорал он, перекрывая шум дождя. — Марта, иди сюда!

Из третьей кибитки выскочила женщина, придерживая платок, который тут же намок и прилип к голове. Она пробежала по грязи, хлюпая сапогами, и, запыхавшись, залезла к ним. От нее пахло сыростью и щами.

— Гюнтер, я слушаю? — спросила она, переводя дух и вытирая мокрое лицо рукавом.

— Отто и Ганс приехали?

— Только Ганс. Отто пока нет.

— Хорошо. Зови Ганса.

Она убежала, снова захлюпав по грязи. Гюнтер посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на брата.

— Ты понимаешь, что у нас ничего не выйдет? — сказал он устало. Не зло, не раздраженно — именно устало, как говорят с капризным ребенком, который требует луну с неба.

— Всё хорошо. — Симон наконец обернулся. Глаза у него горели, как у психа. — Главное — достать обезьяну. Можно купить в Индии или в Америке. Главное — привезти сюда, а ты соединишь их.

Гюнтер тяжело поднялся, фургон качнулся. Он подошел к брату вплотную, навис над ним, как скала над тростинкой.

— Симон, ты всегда был странным. Но этот бред, что ты сейчас говоришь... ты хоть сам веришь в это?

Симон не отступил. Он поднял голову и посмотрел брату прямо в глаза. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Гюнтеру стало не по себе. Обычно Симон боялся его, отводил глаза, поджимал хвост, как побитая собака. А сейчас... сейчас в его глазах горел огонь. Безумный, дикий, но огонь.

— Да, мой брат. — Голос Симона был тих, но тверд. — Я верю.

Дверь открылась, и в кибитку влез Ганс Карлов. С него текло ручьями, рыжие волосы прилипли ко лбу, борода намокла и обвисла. От него разило лошадиным потом и водкой. Ганс был главным ловцом, охотником, человеком, который мог найти что угодно где угодно — от беглого каторжника до редкого зверя. За деньги, конечно. Много за деньги.

— Ганс, — Гюнтер повернулся к нему, оставляя брата в покое. — Послушай. Нам нужна обезьяна. Большая обезьяна. Вы с Отто поедете на восток и привезете обезьяну.

Ганс почесал мокрую голову, поскреб бороду. В его маленьких глазках мелькнуло сомнение.

— Гюнтер, так может, здесь купим? — спросил он с надеждой. — В Гамбурге, говорят, зверинец приехал. Можно договориться.

— Нет, Ганс. — Гюнтер покачал тяжелой головой. — Нужна самка. И только самка. Лучше бы большую обезьяну. Типа гориллы, орангутанга или шимпанзе. Это понятно?

Ганс вздохнул так, что фургон, кажется, скрипнул.

— Да, понятно. Когда ехать?

Гюнтер подумал, глядя в мокрое окошко. Дождь все лил и лил. Осень. Дороги развезло. Зима скоро.

— Найди Отто и езжайте. Сколько вам надо месяцев на всё?

— Я думаю, полгода, Гюнтер. — Ганс прикинул в уме, шевеля губами. — Туда — месяц, обратно — месяц, поиски — месяца два-три... Да, полгода. Если повезет.

— Хорошо. — Гюнтер протянул руку, хлопнул Ганса по мокрому плечу. — Иди, Ганс. Не буду тебя задерживать. — Он помолчал, потом добавил: — Да, чуть не забыл. Деньги возьмешь у Фрица Заукеля. Сколько надо. Жду через полгода с хорошими новостями.

Ганс кивнул и вылез наружу, снова впустив в фургон холодный воздух. Дверь захлопнулась. Симон смотрел на брата, и на его губах играла странная улыбка.

— Ты согласился, — сказал он тихо.

— Я согласился дать тебе шанс, — буркнул Гюнтер, возвращаясь к своей картошке. — Если ты ошибешься, Симон, если это будет пустая трата денег, я тебя своими руками придушу. Понял?

— Понял, брат. — Симон отвернулся к окну. Дождь все лил. Но теперь ему казалось, что это не просто дождь, а слезы небес от восторга перед грядущим чудом.

Он уже видел это чудо. В своих снах. Смесь обезьяны и медведя. Горилла-медведь. Медведе-горилла. Новый зверь. Новый бог.

Он назовет его... Нет, название потом. Сначала — создать. Потом — назвать. И потом — деньги. Много денег. Так много, что они зальют весь мир, и люди будут платить, платить, платить, чтобы увидеть то, что создал он, Симон Крауз, гений, безумец, бог.

А Гюнтер чистил картошку и думал о том, что брат его — псих конченый. Но псих с идеями. А идеи, даже безумные, иногда приносят деньги. И если эта авантюра выгорит, то они купят не просто новый фургон, а целый замок. И будут сидеть у камина, пить горячий глинтвейн и вспоминать, как когда-то тряслись по грязным дорогам под осенним дождем.

---

Замок Вальфдорф. Германия, 1896 год. Лето.

Замок Вальфдорф стоял на холме, окруженный вековым лесом. Когда-то здесь жили бароны, потом замок пришел в запустение, потом его купил какой-то купец, разорился, и теперь замок принадлежал братьям Крауз. Дешево, потому что никто не хотел жить в этом мрачном каменном мешке с сырыми стенами, сквозняками и подземельями, о которых ходили дурные слухи.

Гюнтер стоял у клеток, вмазанных прямо в каменную кладку подвала. Раньше здесь держали узников. Теперь держали зверей. Воняло здесь соответственно — звериным духом, гнилой соломой, мочой и еще чем-то кислым, тошнотворным.

В одной клетке сидела самка гориллы. Огромная, черная, с умными и печальными глазами. Она смотрела на людей без злобы, скорее с усталым недоумением: зачем меня сюда привезли, что вам от меня нужно? Ее привезли вчера из самой Бирмы. Ганс и Отто сделали свою работу — нашли, купили, довезли. Горилла была молодой, здоровой, готовой к размножению.

В другой клетке сидела медведица. Бурая, огромная, злая. Она металась по клетке, рычала, бросалась на решетку, и от ее ударов дрожали каменные стены.

— Ну и как тебе звери, Симон? — спросил Гюнтер, заложив руки за спину. Он был в новом костюме, при галстуке, и выглядел как преуспевающий делец, а не как бродячий циркач.

Симон посмотрел на клетки. Глаза его горели тем же безумным огнем, что и год назад.

— Гюнтер, брат мой, это превосходно. — Голос его дрожал от возбуждения. — Но есть один вопрос.

Гюнтер вздохнул. Он знал этот тон. Симон сейчас начнет нести свою обычную чушь.

— Какой? — спросил он устало.

— Доктор, — Симон повернулся к нему, — и как мы получим урода?

Гюнтер усмехнулся. Подошел к клетке с гориллой, постучал по прутьям. Горилла даже не пошевелилась, только посмотрела на него печальными глазами.

— Всё очень просто и очень трудно, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы просто оплодотворим и самку гориллы, и самку медведя. Главное, чтобы плод прижился. А там выберем лучшего урода. Или оставим обоих. Так даже лучше будет.

Симон замер. Он не верил своим ушам.

— Ты... ты серьезно? — прошептал он. — Ты правда думаешь, что это возможно?

— Симон, — Гюнтер наконец обернулся, — я доктор. Я учился в лучших университетах. Я знаю то, чего не знают другие. И я знаю, что природу можно обмануть. Можно заставить ее сделать то, что нам нужно. Вопрос только в том, как это сделать. — Он помолчал. — У меня есть одна идея. Но если она сработает... — Он не договорил.

Симон подошел к брату, встал рядом, тоже глядя на гориллу.

— А если не сработает?

— Тогда мы просто убьем всех, кто родится, — пожал плечами Гюнтер. — И попробуем снова. У нас есть время. У нас есть деньги. У нас есть замок. Никто не узнает, что мы здесь делаем. А когда у нас будет то, что нам нужно... — Он повернулся к Симону и улыбнулся. Улыбка у него была страшная. — Тогда, брат, мы покажем миру такое, от чего у него крыша поедет.

Симон смотрел на брата и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От восторга.

— Когда начнем? — спросил он.

— Уже начали, — ответил Гюнтер. — Сейчас придет Фриц с инструментами. И мы сделаем первый шаг.

Первый шаг был сделан через час. Гориллу усыпили, медведицу тоже. Гюнтер и Фриц — старый цирковой ветеринар, который видел всякое и уже ничему не удивлялся — сделали то, что задумали. А потом оставалось только ждать.

Ждали они долго. Месяцы тянулись медленно, как больные улитки. Горилла тосковала в клетке, худела, отказывалась от еды. Медведица, наоборот, жрала за троих и набирала вес. Прошло два месяца. Три. Четыре. Симон уже начал отчаиваться, когда Гюнтер позвал его в подвал.

— Смотри, — сказал он, указывая на медведицу.

Та лежала на боку, тяжело дыша. А рядом с ней копошилось что-то маленькое, мокрое, розовое. Оно пищало тонко и жалобно, как котенок.

— Получилось, — прошептал Симон. — Господи, получилось!

— Не ори, — одернул его Гюнтер. — Подожди. Посмотрим, что вырастет. А пока... пока молчи. Никому ни слова. Ясно?

Симон кивнул, не в силах оторвать взгляд от маленького существа, которое уже тыкалось мордочкой в живот медведицы, ища молоко.

Через месяц ощенилась горилла. У нее родилось двое. Один был похож на обезьяну, второй — на странную смесь, которая пугала даже видавшего виды Фрица. У медведицы выжил только один — самый крупный и самый страшный.

Гюнтер смотрел на детенышей и думал о том, что они сделали. Создали новую жизнь. Новый вид. Новое чудовище. И теперь это чудовище будет приносить им деньги. Много денег.

— Кормить, поить, ухаживать, — приказал он. — Через год они подрастут. И тогда мы начнем настоящее представление.

Симон стоял рядом и смотрел на детенышей. В его голове уже роились планы. Цирк уродцев. Но не просто уродцев — настоящих чудовищ. Горилло-медведи. Медведе-гориллы. Новый аттракцион. Новый ужас. Новые деньги.

— Мы разбогатеем, брат, — прошептал он.

— Мы уже богаты, — ответил Гюнтер. — Осталось только не облажаться.

Они не облажались. Через год у них было трое взрослых особей. Через два — пятеро. Через три — десять. Горилло-медведи плодились быстрее, чем кролики, и вырастали до невероятных размеров. Они были умны, как обезьяны, и сильны, как медведи. И они слушались только одного человека — Гюнтера. Того, кто их создал.

Цирк братьев Крауз стал знаменит на всю Европу. Люди ехали за сотни километров, чтобы увидеть чудовищ. Гюнтер и Симон купались в роскоши. Замок Вальфдорх был отреставрирован, в нем появилась прислуга, дорогая мебель, картины.

Но счастье не может длиться вечно.

В 1914 году началась война. Цирк закрыли, зверей пришлось спрятать. Гюнтер ушел на фронт, Симон остался в замке. В 1916 году пришла похоронка — Гюнтер погиб под Верденом.

Симон остался один. Один с чудовищами, которых он боялся до дрожи. Без брата они не слушались его, рычали, бросались на решетки. Симон понимал, что долго так не протянет. И тогда он принял решение.

Он вывез зверей в Россию. Далеко, в тайгу, где их никто не найдет. Там, в глухой деревне, у него был знакомый охотник, который согласился присматривать за ними. За деньги, конечно. Много за деньги.

Зверей выпустили в тайгу, в дикий лес. Симон думал, что они сдохнут — непривычный климат, дикая природа, одичание. Но они выжили. И расплодились. И стали частью тайги. Самыми страшными хищниками, которых когда-либо видела эта земля.

А Симон вернулся в Германию, сел в своем замке у камина и ждал смерти. Но смерть не приходила. Приходили только воспоминания. И страх.

Он часто думал о том, что они с братом наделали. Создали новую жизнь. Новый вид. Новое зло. И выпустили это зло в мир. Туда, где оно будет плодиться и убивать. Вечно.

Иногда по ночам ему снились они — горилло-медведи, бегущие по тайге, огромные, страшные, неудержимые. И во сне он слышал их рев, от которого стыла кровь и останавливалось сердце.

Он просыпался в холодном поту и пил коньяк стаканами, чтобы забыться. Но забыться не получалось. Потому что он знал: они там. Они ждут. И однажды они придут.

---

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Деревня Казюки. 1920 год. Август.

Август в том году выдался сухой и жаркий. Солнце палило нещадно с утра до вечера, выжигая траву, превращая проселочные дороги в пыльные реки, по которым телеги плыли, как корабли по пустыне. Пыль поднималась столбами и долго висела в воздухе, оседая на лицах, на одежде, на лошадиных крупах, делая все вокруг серым и безжизненным.

В лесу было душно и тихо. Птицы попрятались в тень, даже комары и те кусали лениво, без прежней злости. Тайга замерла в ожидании — то ли дождя, то ли беды, то ли просто осени, которая уже дышала в спину холодными ночами и желтыми листьями.

Продотряд ехал по лесной дороге уже третий день. Восемь человек, три телеги, две лошади. Губин и Левашов ехали на лошадях, остальные тряслись в телегах, проклиная все на свете — жару, пыль, начальство, которое послало их в эту глушь, и Ефима Зотова, из-за которого они вообще здесь оказались.

— Товарищ Губин, — окликнул командира Степанов, молодой парень с наганом за поясом. Он сидел в телеге, свесив ноги, и пытался сбить пыль с гимнастерки. Бесполезное занятие — пыль была везде, въелась в поры, в легкие, в мозг. — Зотова как брать? Как в райгубчека или как контру на месте?

Губин, немолодой уже мужик с прокуренными усами и вечно прищуренными глазами, подумал, сплюнул пыльную слюну.

— Тама как контру, — сказал он, не оборачиваясь. — Будем мы всякую контру возить. Делать, что ли, нечего?

Наступило молчание. Только лошади фыркали, да колеса поскрипывали на ухабах. Степанов хотел еще что-то спросить, но передумал. Губин не любил, когда его доставали вопросами.

— Степанов, — Губин все-таки обернулся. — Где Зотов живет?

— Дом в центре, большой, — ответил Степанов. — Я когда в разведку ходил, видел. Крепкий дом, добротный. Кулацкий.

— Едем сразу к нему, — приказал Губин. — А то уйдет, гад. Поняли все?

— Поняли, — ответили нестройно.

Деревня Казюки показалась из-за поворота неожиданно. Сначала просто лес, лес, лес, а потом лес расступился, и открылось поле, а за полем — избы, крытые соломой и тесом, огороды, колодцы, покосившиеся заборы. Деревня как деревня — таких по России тысячи. Живут себе люди, пашут, сеют, рожают детей, старики помирают. И ничего не знают о том, что где-то там, в больших городах, решается их судьба.

Три телеги въехали в деревню. Собаки залаяли, кинулись под ноги лошадям. Губин выстрелил в воздух из маузера, и собаки с визгом разбежались.

— К дому Зотова! — скомандовал Губин. — Быстро!

Телеги понеслись по главной улице, поднимая пыль. Люди шарахались в стороны, прятались за заборы, заглядывали из окон. Кто-то перекрестился, кто-то сплюнул. Продотряд — это вам не шутки, продотряд — это хлеб, это жизнь, это смерть.

Дом Зотова стоял в центре, как и говорил Степанов. Большой, пятистенок, с резными наличниками, с высоким крыльцом, с амбаром и сараем во дворе. Хороший дом, богатый. Кулацкий.

Телеги еще не успели остановиться, как четверо человек спрыгнули и побежали к дому. Собаки во дворе залаяли, но три выстрела — и собаки заткнулись навсегда.

Дверь в дом была заперта. Краснов, здоровенный детина с кулаками как кувалды, ударил плечом раз, другой — дверь затрещала, но устояла.

— А ну, с дороги! — Костров отодвинул его и выстрелил в замок из нагана. Замок разлетелся вдребезги, дверь распахнулась.

В доме было темно после яркого солнца, пахло щами и свежим хлебом. На столе стояла миска с картошкой, лежал каравай, рядом — кринка с молоком. Видно, собирались обедать.

— Ефим Зотов! — заорал Костров, врываясь в горницу. — Выходи, контра!

Из-за печки выскочил мужик — лет сорока, крепкий, с окладистой бородой, в чистой рубахе. В руках у него было ружье.

— Не подходи, — сказал он тихо. — Убью.

Костров выстрелил первым. Пуля попала Зотову в плечо, ружье выпало из рук, мужик схватился за рану и осел на пол.

— Сука, — выдохнул он.

Тут же на него набросились Краснов и Степанов, начали пинать ногами. Зотов молчал, только сжимался в комок и закрывал голову руками.

— Хватит! — крикнул Губин, входя в дом. — Связать и тащи к телегам.

Краснов и Степанов подхватили Зотова под руки, поволокли к выходу. В дверях они столкнулись с женщиной, которая выбежала из боковой комнаты.

— Ироды! — закричала она, вцепившись в Краснова. — Чем вам Ефим помешал-то? Чем?

— Контра он, — отмахнулся Краснов. — Уйди, баба, пока и тебя не взяли.

Но женщина не унималась. Она вцепилась в волосы Краснову, повисла на нем, как кошка. Тут же подскочил Степанов и ударил ее в голову — наотмашь, со всей силы. Она упала, и тут же оба — Степанов и Краснов — начали бить ее ногами. Лежачую. Женщину.

— Связать и бросить к мужу, — равнодушно сказал Губин. Он стоял на крыльце, курил самокрутку и смотрел на деревню. Люди прятались по домам, никто не вышел заступаться. А кто вышел бы? Кто рискнет?

Зотова и его жену — Нюру — связали и бросили на землю перед телегами. Зотов молчал, только смотрел на жену. У Нюры лицо было разбито в кровь, губа рассечена, глаз заплыл. Но она тоже молчала. Только смотрела на мужа.

— Товарищ Губин, — подошел Степанов. — Так с ними что делать?

— Что-что, — Губин сплюнул. — Кончать сук. Степанов, расстрелять.

Степанов вынул наган, подошел к Зотову. Тот поднял голову, посмотрел ему в глаза.

— За что? — спросил тихо. — Я ж ничего не сделал. Работал, пахал. Чем я виноват?

— Классовым врагом родился, — сказал Степанов и нажал на курок.

Голова Зотова дернулась, он упал на землю и затих. Нюра закричала — дико, страшно, так, что у стоявших рядом мурашки пошли по коже. Степанов перевел наган на нее и тоже нажал курок. Крик оборвался.

И в этот момент взвыли все собаки в деревне. Сразу все, как по команде. Вой был жуткий, тоскливый, пробирающий до костей. А через пару секунд вой сменился диким ревом — низким, мощным, от которого, казалось, дрожит земля.

— Что это? — спросил Губин, оглядываясь.

— Похоже, медведь, — сказал кто-то.

Вдруг в дальнем конце деревни дико заорала женщина. Крик оборвался так же внезапно, как и начался, перейдя в хрип и бульканье. Раздался чудовищный рев — и визг захлебнулся навсегда.

— Степанов, Краснов, Мельков — проверить, что там, — скомандовал Костров.

Но тут с другого края деревни тоже поднялся визг и рев. И еще с одного. И еще.

Все, кто был в центре деревни, окаменели. Никто не понимал, что происходит. А дикие вопли раздавались уже со всех сторон — ближе, ближе, ближе.

— В ружье! — заорал Костров.

Губин достал маузер и, кивнув Левашову, медленно пошел на край деревни. Степанов пошел за ними, сжимая в руках трехлинейку.

Прошли два дома. И тут из ворот выбежала баба — вся в крови, держась за живот руками. Сквозь пальцы текла кровь, густая, темная, почти черная.

— Там... медведь... — прохрипела она. — Медве...

Она упала лицом в пыль и затихла.

Все трое направили оружие на ворота. Что-то тяжелое ударилось в ворота изнутри — так, что доски затрещали. И округу огласил дикий рев.

Степанов открыл огонь из трехлинейки. Ему вторили маузеры — Губин и Левашов стреляли не переставая. Ворота покрылись дырками от пуль, щепки летели во все стороны.

— Отходим назад, к телегам, товарищ Губин! — заорал Степанов, перезаряжая винтовку.

— Я пойду гляну, что там, — сказал Левашов и шагнул к воротам.

— Левашов, дурак, назад! — заорал Степанов.

Но Левашов уже вошел в ворота. Стало тихо. Слишком тихо. Только ветер шевелил пыль на дороге, да где-то далеко все еще кричали люди.

Губин и Степанов смотрели на ворота, сжимая оружие. Секунда. Две. Три.

Вдруг раздался дикий рев, выстрелы — один, второй, третий, — а потом хрип и бульканье.

Дверь в воротах открылась, и они увидели Левашова. Вернее, его тело. Головы у тела не было — только обрубок шеи, из которого хлестала кровь. А на теле сидела тварь.

Она сидела на груди Левашова и рвала его тело клыками — огромными, желтыми, страшными. Шкура у твари была бурая, медвежья, но морда — плоская, как у обезьяны, с умными и злыми глазами. Руки — длинные, почти человеческие, но с когтями. Тело — мощное, коренастое, переходящее в четыре лапы, но при этом тварь могла стоять на задних, как человек.

Это было жуткое создание. С виду — помесь гориллы и медведя. Дикая, страшная смесь двух зверей.

— Черт, — выдохнул Губин. — Что это за херня, а, Степанов?

— На медведя похоже, — ответил Степанов, пятясь. — Ладно, уходим, товарищ Губин.

Он только повернулся — и тварь прыгнула. Прямо через ворота, в воздухе, огромная, страшная — прямо на Губина.

Губин успел упасть вбок, и тварь промахнулась, приземлилась в пыль, но тут же развернулась и бросилась снова. Губин открыл огонь из маузера, Степанов тоже выстрелил. Тварь дергалась от пуль, но все лезла и лезла. Два выстрела в голову — и тварь рухнула на землю, забилась в конвульсиях и затихла.

— Я сейчас позову всех, — сказал Степанов и побежал к телегам.

Он бежал и думал: что это было? Что за зверь? Откуда? Медведь? Не медведь. Обезьяна? Не обезьяна. Что-то другое. Что-то страшное. Что-то, чего быть не должно.

А Губин остался один. Он подошел к твари, пнул ее в голову. Голова качнулась, тварь не шевелилась.

— Это тебе, сука, за бабу, — сказал Губин и сплюнул.

Что-то тяжелое упало сзади. Губин развернулся — и оцепенел от ужаса.

Тварь. Живая. Огромная. Стоит на задних лапах и смотрит на него сверху вниз. Рост — метра два с половиной. Пасть открыта, клыки блестят на солнце.

А через миг клыки вонзились Губину в шею. Рывок — и голова полетела в сторону, покатилась по пыльной дороге, остановилась у забора, глядя в небо мертвыми глазами.

---

Степанов был еще недалеко, когда услышал сзади странный звук — будто мешок с зерном уронили с большой высоты. Он обернулся и увидел тварь. Она стояла над телом Губина и рвала его на части.

Степанов побежал. Он бежал так быстро, как никогда в жизни не бегал. В груди горело, в ушах стучала кровь, а в голове билась только одна мысль: бежать, бежать, бежать.

— В дом к Зотову, быстро! — заорал он, вбегая в центр деревни. — Все в дом к Зотову!

А в деревне начинался ад.

Те, кто был на улице, побежали к дому Зотова. Кто-то успел, кто-то нет. Сразу три твари бросились на людей. Крики, выстрелы, рев — все смешалось в один дикий хор.

Степанов вбежал в дом, захлопнул дверь, задвинул засов. В доме уже были люди: Костров, Краснов, Чюркин, Мельков, Большаков. Шестеро. Остальных не было — Губин, Левашов и еще двое, которых Степанов даже не запомнил.

— Что там? — спросил Костров.

— Твари, — выдохнул Степанов, прислоняясь к стене. — Не медведи. Что-то другое. Они убили Губина. И Левашова. И еще...

— Тихо! — перебил Костров.

На улице стало тихо. Слишком тихо. Даже собаки не выли. Даже птицы замолчали.

Они сидели в доме кулака Зотова. Обычная поездка обернулась кровавой бойней. Все, кто был на улице, были мертвы.

Костров подошел к окну, осторожно выглянул.

— Степанов, что там? — спросил он шепотом.

— Нету, — ответил Степанов. — Ушел он, товарищ командир. — Он помолчал. — Я пойду проверю.

Костров подумал, потом кивнул.

— Краснов, Степанов. Только осторожно. Дойдите до телеги и дуйте до уезда. Берите всех и сюда. Осторожно.

Степанов и Краснов тихо вышли. Дверь скрипнула, и они оказались на улице. Солнце все так же палило, но теперь его свет казался каким-то мертвым, неживым.

Они прошли несколько шагов. Тишина. Ни звука. Только пыль под ногами.

Прошло три минуты. И вдруг с улицы раздалась ругань и стрельба. А потом все стихло.

Те, кто остался в доме, ждали. Минута, две, три.

— Товарищ командир, — раздался голос с улицы. — Можно выходить. Всё кончено.

В доме зашумели. Дверь открылась, и все четверо вышли — Костров, Чюркин, Мельков, Большаков.

Они подошли к тому, что лежало на дороге. Это было похоже на медведя, но это была не медведь. Дикая смесь медведя, обезьяны, волка — всего сразу. Тело коренастое, жуткое, но при этом странно гармоничное. Мощное. Лапы — четыре, но задние крупнее передних, так что тварь могла стоять на задних и бегать на четырех. Шерсть — бурая, местами черная, местами седая. Морда — плоская, почти человеческая, но с огромными клыками.

Тварь валялась мертвая. Пули продырявили ее во многих местах, из ран сочилась темная кровь.

Шесть человек стояли вокруг и рассматривали ее. Костров, Степанов, Краснов, Чюркин, Мельков, Большаков.

— Товарищ командир, — сказал Чюркин, разевая рот от изумления. — Смотрите, клыки какие во!

Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть. И тут пасть твари захлопнулась на его руке. Просто раз — и нет руки. Чюркин заорал от боли, отшатнулся, из обрубка хлестала кровь.

Краснов и Большаков бросились разжимать пасть твари — думали, судорога, думали, мертвая дергается. А в это время что-то тяжелое упало сзади, и Чюркину снесло голову. Просто снесло — как топором.

Все разом обернулись. Там стояла еще одна тварь. Огромная. Живая. И смотрела на них.

Костров попятился. Шаг, еще шаг — и что-то ударило его по спине, по шее. Кровь хлынула из раны, глаза наполнились кровью, последнее, что он увидел, — клыки и зубы, а потом свет померк.

Мельков и Большаков открыли огонь из наганов и маузера. Через секунду к ним присоединились Степанов и Краснов. Четыре ствола били по твари, не переставая. Тварь дергалась, но все лезла, пока не рухнула на землю и не затихла.

И вдруг со всех сторон завыли собаки. А вой сменился рыком — таким, от которого стыла кровь в жилах.

— Бежим! — заорал Степанов.

Они побежали к телеге. Метров десять, телега уже близко. Но лошадь лежала на земле, а ее брюхо терзала тварь. Огромная, мощная, с задними лапами крупнее передних. Она стояла на задних и рвала лошадь, как кошка мышь.

Тварь заметила людей, присела на задние лапы и прыгнула. Сбила Краснова, впилась ему в шею. Рывок — и фонтан крови ударил из обрывка шеи. Головы не было — тварь оторвала ее одним движением.

Оставшиеся — Степанов, Мельков и Большаков — побежали обратно к дому Зотова. Окна маленькие, дом прочный — может, отсидятся.

Они вбежали в дом, захлопнули дверь, задвинули засовы. И замерли.

На улице было тихо. Час прошел, два, три, четыре. Тишина.

— Мельков, что видишь? — спросил Степанов.

Мельков стоял у окна, осторожно выглядывая.

— Все тихо, товарищ Степанов, — ответил он.

Степанов подумал. Надо уходить. Но как?

— Товарищ Степанов, — сказал Мельков. — Давайте так: один отвлекает, другие забивают медведя. Ну, или двух. Я готов. Я быстро бегаю.

Степанов посмотрел на него. Мельков был молодой, крепкий, действительно быстрый.

— Так, — сказал Степанов. — Большаков и я стреляем из дома. Ты бежишь до телеги. Главное, чтобы они за тобой побежали. Ну, начали.

Мельков тихо вышел из дома. Осмотрелся — тихо, спокойно. И рванул к телеге.

Степанов и Большаков ждали в доме, сжимая оружие. Во дворе было тихо. И вдруг что-то спрыгнуло с крыши.

— Большаков, — тихо сказал Степанов. — Вон медведь. Готовсь. — Он помолчал, целясь. — Ждем второго.

А второго не пришлось долго ждать.

— А вот и второй, — сказал Степанов. — Готовсь.

Вторая тварь заворчала, первая зарычала.

— Блядь, — выдохнул Большаков. — Да они, похоже, говорят меж собой.

— Готовсь, — скомандовал Степанов. — Цель — голова. Огонь!

Первая тварь дернулась, но три пули не оставили ей шанса. Вторая попыталась убежать, но упала через метров шесть — пули пробили ей голову.

Прошло еще двадцать минут. Тишина. Потом из дома медленно вышли Степанов и Большаков. От телег шел Мельков. Уже с трех метров было видно — твари мертвы.

— Мельков, у Зотова есть лошадь, — крикнул Степанов. — Веди ее сюда. Пора уходить отсюда. Давай, веди лошадь, а мы телегу приготовим.

Мельков скрылся во дворе Зотова. Степанов и Большаков принялись отвязывать мертвую лошадь от телеги.

И вдруг со двора Зотова раздался дикий рев и крик Мелькова.

— Черт! — выдохнул Степанов. — Опять! Но мы же убили их!

Он быстро взял себя в руки.

— Уходим! Быстро!

Они побежали вдоль деревни — к выходу, к лесу, к спасению.

Но ушли они недалеко.

На дороге на них напали твари. Сразу три. Огромные, быстрые, страшные.

Последнее, что видел Степанов, — клыки, вонзающиеся ему в горло.

---

Три дня спустя. Уездный город.

В уездном городе ждали продотряд. День, два, три — нет никого. Послали на розыски еще пятерых. Те вернулись через два дня — бледные, трясущиеся, еле живые.

— Что там? — спросил начальник уездной ЧК.

— Там... — один из вернувшихся, пожилой мужик с седыми усами, перекрестился. — Там деревни нет, товарищ начальник. Совсем нет. Только трупы. И твари. Большие, страшные. Мы двоих застрелили, а они все лезли. Еле ушли.

Начальник ЧК подумал, потом махнул рукой.

— Вражеские происки, — сказал он. — Контрреволюционеры сбесились. Зачистить все к чертовой матери.

Послали отряд с пулеметами. Тридцать человек, три «максима», гранаты.

Через неделю отряд вернулся. Вернулась половина. Остальные остались в тайге — навсегда.

— Товарищ начальник, — доложил командир отряда, молодой еще парень, но с седыми уже висками. — Там такое... Мы деревню сожгли. Дотла. И лес вокруг — тоже сожгли. Но твари... они ушли. В тайгу ушли. Мы их не достанем.

Начальник ЧК долго молчал. Потом сказал:

— Доложить наверх: в деревне Казюки произошел пожар, все погибли. Продотряд погиб при исполнении. Похоронить с почестями. Вопрос закрыт.

Вопрос закрыли. Донесение ушло наверх, там его прочитали, пожали плечами и забыли. В России тогда много чего горело, много кто погибал. Подумаешь, деревня какая-то. Подумаешь, продотряд.

Но в тайге твари остались. Они ушли глубоко в лес, туда, где не ступала нога человека. И жили там, плодились, охотились. Ждали.

Чего ждали — неизвестно. Может, новой добычи. Может, просто времени.

---

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Тайга. 1925 год. Зима.

Зима в тот год выдалась лютая. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету и падали в снег камнями. Деревья трещали от холода, снег скрипел под ногами, и казалось, что сама тайга замерла в ожидании — то ли весны, то ли смерти.

В избушке на краю тайги жил старик. Его звали дед Матвей, и было ему лет семьдесят, а может, и больше — сам он уже не помнил. Жил один, промышлял охотой, ставил капканы, собирал кедровые орехи. В город не ходил — зачем? В городе власть, в городе шум, в городе люди. А здесь — тишина и покой.

В ту ночь дед Матвей сидел у печки, грел старые кости и слушал вой ветра. Ветер выл за стеной, завывал в трубе, и казалось, что это не ветер, а волки. Или кто похуже.

Дед Матвей вздрогнул и перекрестился. Он жил в тайге сорок лет и знал — здесь есть вещи похуже волков. Были слухи, ходили разговоры. Говорили, что в глубине тайги водится зверь странный — не то медведь, не то обезьяна, не то черт знает что. Говорили, что зверь этот умный, хитрый и злой. И людей не боится.

Дед Матвей не верил слухам. Он верил только тому, что видел своими глазами. А своими глазами он видел всякое.

Вдруг ветер донес звук — далекий, но явственный. Вой. Но не волчий. Что-то другое. Ниже, мощнее, страшнее.

Дед Матвей замер, прислушиваясь. Вой повторился — ближе.

— Господи помилуй, — прошептал старик и снова перекрестился.

Он встал, подошел к ружью, висевшему на стене, проверил, заряжено ли. Заряжено. Положил ружье на колени и сел ждать.

Вой приближался. Теперь уже слышно было не один голос, а несколько. Они перекликались, переговаривались, и от этого звука у деда Матвея стыла кровь.

Потом вой стих. Наступила тишина — такая, что звон в ушах стоял.

Дед Матвей сидел и ждал. Час, два, три. Уже под утро он задремал, привалившись к стене.

Разбудил его звук. Скребущий, царапающий. Кто-то скребся в дверь.

Дед Матвей вскочил, схватил ружье. Скребок повторился — настойчивее, громче.

— Кто там? — крикнул старик, хотя знал — человек так скрестись не будет. Человек постучит.

В ответ — тишина. А потом дверь содрогнулась от удара. Еще один удар — и доски затрещали.

Дед Матвей выстрелил в дверь, не целясь. Перезарядил. Выстрелил снова.

И в этот момент дверь разлетелась в щепки.

На пороге стояла тварь. Огромная, лохматая, с горящими глазами. Морда плоская, почти человеческая, но с клыками, как у медведя. Лапы — длинные, с когтями.

Тварь посмотрела на деда Матвея и оскалилась.

— Чур меня, чур, — прошептал старик и выстрелил в последний раз.

Пуля попала твари в грудь. Она даже не дернулась. Просто шагнула вперед, протянула лапу и схватила старика за горло.

Последнее, что увидел дед Матвей, — клыки, приближающиеся к его лицу.

---

Весной в избушку зашли охотники. Они нашли разломанную дверь, следы крови на полу, пустые гильзы. И следы — огромные, страшные следы, уходящие в тайгу.

Охотники переглянулись, перекрестились и ушли. И никому ничего не сказали. Зачем? Кому какое дело до старика, который жил один в тайге? Подумаешь, помер. В тайге многие помирают.

Но следы они запомнили. И слухи пошли новые — о тварях, которые живут в глубине леса и выходят по ночам на охоту.

Слухи множились, обрастали подробностями. Говорили, что тварей много, что они умные, что они охотятся стаей. Говорили, что они не боятся огня и пуль. Говорили, что они — порождение дьявола.

Власти слухи не верили. Власти считали, что это темные крестьяне мутят воду, что на самом деле никаких тварей нет, а есть только медведи и волки, с которыми надо бороться.

Но охотники знали правду. И в тайгу глубокую старались не ходить.

---

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Прииск «Глухой». 1990 год. Июль.

Прииск «Глухой» находился черт знает где — в тайге, за тридевять земель от ближайшего жилья. Добираться туда можно было только на лошадях или на вездеходах, и то только зимой, когда болота замерзали. Летом же прииск был отрезан от мира — сплошная тайга, комары, гнус и топи, в которых тонули даже трактора.

На прииске работали старатели — человек двадцать, не больше. Жили в бараках, мыли золото, пили самогон, иногда дрались, иногда мирились. Жили, в общем, обычной жизнью.

В тот день, а точнее, в ту ночь, дежурным был Вася Кривой. Кривым его звали не потому, что он был кривой, а потому, что у него дергался глаз — нервный тик. В остальном же Вася был мужик нормальный, лет сорока, работящий, непьющий.

Он сидел в будке у весов, курил «Беломор» и слушал радио. Радио шипело, трещало, ловило только одну волну — какую-то музыку непонятную. Вася не вслушивался, ему главное было — шум, чтоб не скучно.

Ночь была светлая, белая. Солнце зашло, но светло было почти как днем. В тайге такие ночи бывают в июле — ни тебе темноты, ни тебе покоя.

Вася докурил, вышел на крыльцо, помочился с крыльца. Стоял, смотрел на тайгу. Тайга молчала. Только комары зудели да где-то далеко ухал филин.

И вдруг Вася услышал звук. Сначала подумал — показалось. Но звук повторился. Кто-то шел по лесу. Ломился прямо, не таясь.

Вася насторожился. Кто бы это мог быть? Свои все спят. Чужих нет. Медведь? Медведь так не ломится. Медведь тихо ходит, если не злой.

Звук приближался. Уже слышно было, как трещат ветки, как шуршит листва.

Вася вернулся в будку, достал ружье — старенькую «тулку», заряженную картечью. Вышел обратно, встал у крыльца, ждет.

И тут из леса вышло ОНО.

Вася сначала не понял, что это. Думал, медведь. Но медведи так не ходят. Медведи на четырех лапах ходят. А это шло на двух — огромное, лохматое, страшное.

Рост — метра два с половиной. Шкура бурая, местами черная. Морда плоская, как у обезьяны, но с клыками. Глаза горят в темноте зеленым огнем.

Тварь остановилась, посмотрела на Васю. И оскалилась.

Вася выстрелил, не целясь. Картечь попала твари в грудь. Тварь даже не дернулась. Только оскалилась еще шире и шагнула вперед.

Вася попятился, закричал:

— Мужики! Мужики, тварь! Мужики, помогите!

Из барака выскочили люди — полусонные, в подштанниках, с ружьями, с топорами. И увидели то, что Вася.

Тварь стояла посреди лагеря и смотрела на них. А из леса выходили другие.

— Стреляй! — заорал кто-то.

Грохнули выстрелы. Твари дергались, но не падали. Пули, казалось, не брали их. Только когда кто-то попал одной в глаз — тварь рухнула и забилась.

— В глаз стреляйте! В глаз! — заорал тот же голос.

Но было поздно. Твари бросились на людей.

Что было дальше, Вася помнил плохо. Помнил крики, рев, кровь. Помнил, как бежал в тайгу, продирался сквозь кусты, падал, вставал и снова бежал. Помнил, как сзади кто-то кричал — страшно, отчаянно, а потом крик обрывался.

Он бежал всю ночь. А утром вышел к реке, упал на берег и потерял сознание.

---

Нашли его через два дня. Свои же старатели, которые уходили с прииска раньше. Они возвращались и нашли Васю — полуживого, трясущегося, с безумными глазами.

— Там... — прохрипел он. — Там все... Твари...

Его довезли до района, сдали в больницу. Месяц он лежал в психушке, лечили его уколами и таблетками. А когда выпустили, он уехал куда-то на север и больше о нем никто не слышал.

На прииск послали комиссию. Приехали, посмотрели: лагерь разгромлен, трупы растерзаны, следы крови повсюду. И следы — огромные, страшные, нечеловеческие.

— Медведи, — сказал председатель комиссии, хотя сам в это не верил. — Медведи-шатуны. В июле. Такое бывает.

Ему не поверили, но спорить не стали. Зачем? Дело закрыли, написали отчет: «Несчастный случай, нападение диких зверей». Вопрос закрыт.

Но старатели знали правду. И в тайгу ходить боялись.

---

Прииск «Глухой». Тремя днями ранее.

Никто из выживших не знал, откуда взялись эти твари. Но те, кто уцелел и кто потом долго лечил нервы в психушках, рассказывали одно и то же: твари пришли из тайги, из глубины. Они шли, не таясь, будто знали — здесь есть люди, здесь есть добыча.

А твари действительно знали. Они чуяли людей за километры. И шли на запах.

В тот вечер на прииске праздновали удачу — намыли большой самородок, граммов на триста. Самородок лежал в сейфе, ждал отправки в Свердловск. Начальник прииска, дядька Федор, уже строил планы, как потратит премию.

— Мужики, — сказал он, поднимая кружку с самогоном. — За удачу! Чтоб мы еще намыли!

— За удачу! — заорали мужики.

Пили долго, весело. Кто-то затянул песню, кто-то полез драться, но быстро утихомирили. Жили, в общем, обычной жизнью.

А в это время в тайге твари собирались в стаю. Они чуяли добычу — много добычи, легкой добычи. И готовились к охоте.

Первой пошла старая самка — огромная, с седой шерстью на морде. За ней — трое молодых, здоровых самцов. За ними — еще и еще.

Стая вышла к прииску, когда уже светало. Солнце только поднималось над тайгой, роса блестела на траве, птицы запели.

Твари остановились на опушке, принюхались. Потом старая самка подняла голову и завыла — низко, страшно.

В лагере проснулись не все. Те, кто проснулся, выскочили с ружьями. И увидели то, от чего кровь стынет.

Твари бежали на них — огромные, быстрые, страшные.

— Стреляй! — заорал Федор, вскидывая карабин.

Выстрелы грохотали, пули свистели, но твари не останавливались. Они врезались в людей, как нож в масло. Клыки рвали тела, когти вспарывали животы, кровь лилась рекой.

Через пять минут все было кончено. Двадцать человек лежали мертвые. Твари пировали, рвали трупы, дрались за куски мяса.

А потом старая самка подошла к сейфу. Сейф был железный, тяжелый, закрытый на замок. Тварь понюхала его, потом ударила лапой. Сейф даже не шелохнулся.

Тварь ударила снова — сильнее. Металл прогнулся. Еще удар — сейф треснул.

Внутри лежал самородок. Большой, желтый, тяжелый. Тварь взяла его в лапы, повертела, понюхала. Потом сунула в пасть и разжевала.

Металл хрустел на зубах, как леденец. Тварь проглотила золото и довольно заурчала.

Потом она повернулась к стае и зарычала. Твари поняли: надо уходить.

Они ушли в тайгу, унося с собой куски человеческой плоти и вкус золота, который им понравился. Очень понравился.

---

Свердловск. Областное управление милиции. 1990 год. Август.

— Товарищ полковник, — капитан Синицын вошел в кабинет без стука, что было нарушением субординации, но полковник Громов уже привык — Синицын всегда нарушал субординацию, когда случалось что-то важное. — Тут такое дело.

Громов поднял голову от бумаг. Ему было под шестьдесят, седой, уставший, с мешками под глазами. Работы было много, а сил мало.

— Что случилось, капитан?

— С прииска «Глухой» связь пропала, — выпалил Синицын. — Уже неделю молчат. Туда вертолет послали — не вернулся. Еще один послали — нашли трупы. Всех. Двадцать человек.

Громов отложил ручку, потер переносицу.

— Что там случилось? Медведи?

— Не знаю, товарищ полковник. — Синицын замялся. — Там такое... Там следы странные. Не медвежьи. И трупы... растерзаны сильно. Как будто не медведи, а...

— А кто? — насторожился Громов.

— Не знаю. — Синицын развел руками. — Наши эксперты говорят — такого зверя они не знают. И следы не звериные вроде, а вроде и звериные. В общем, чертовщина какая-то.

Громов вздохнул. Чертовщина. В его работе чертовщины было много. Пьяные драки, убийства, грабежи — это понятно. А тут — звери какие-то непонятные.

— Ладно, — сказал он. — Готовь группу. Поедем, посмотрим сами.

— Товарищ полковник, — Синицын замялся еще больше. — Там это... Самородок пропал. Крупный. Граммов триста. Который они намыли.

— И что? — Громов пожал плечами. — Золото украли, пока суматоха была.

— Не похоже, товарищ полковник. — Синицын покачал головой. — Сейф разворочен. Как будто изнутри. Или... силой огромной. Там такие вмятины — будто кувалдой били. Только кувалды такой нет.

Громов задумался. Золото, пропавшее золото — это уже серьезно. А если это не звери, а люди? Если кто-то напал, убил всех, золото забрал? Но следы... следы нечеловеческие.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра вылетаем. Готовь группу, капитан.

Синицын козырнул и вышел. А Громов долго сидел, смотрел в окно и думал. Что-то здесь не так. Что-то не складывалось.

---

На прииск вылетели утром. Два вертолета: один с людьми, второй с техникой. Громов сидел у иллюминатора и смотрел на тайгу — бескрайнюю, зеленую, молчаливую.

— Красиво, — сказал сидевший рядом Синицын. — Жаль, что там такое случилось.

— Красиво, — согласился Громов. — Но страшно. Тайга — она страшная. Здесь можно пропасть, и никто не найдет.

Вертолет сел на поляне у прииска. Вышли, осмотрелись. Тишина. Только ветер шумит в верхушках сосен да где-то далеко стучит дятел.

Прииск выглядел жутко. Бараки разгромлены, вещи разбросаны, на земле — темные пятна крови. И трупы. Трупы лежали везде — растерзанные, страшные, с вырванными кусками мяса.

— Господи, — перекрестился кто-то из милиционеров. — Что ж здесь было?

Громов прошел по лагерю, осмотрел каждый угол. Потом подошел к сейфу. Сейф действительно был разворочен — металл прогнут, дверца сорвана с петель. Внутри — пусто.

— Следы? — спросил он у эксперта, который уже ползал по земле с лупой.

— Есть следы, товарищ полковник. — Эксперт поднялся, потер спину. — Но странные. Огромные. Таких зверей я не знаю. И... вот, посмотрите.

Он протянул Громову кусочек чего-то желтого.

— Что это?

— Золото, — сказал эксперт. — Пережеванное золото. Как будто кто-то жевал самородок. И... вот, там еще есть. В экскрементах.

Громов посмотрел на кусочек золота. Потом на тайгу. Тайга молчала.

— Звери едят золото? — спросил он ни у кого.

— Не знаю, товарищ полковник. — Эксперт развел руками. — Я такого не встречал.

Громов вздохнул.

— Работаем, — сказал он. — Собираем все, что можно. Ищем, ищем, ищем.

Они искали три дня. Нашли много — гильзы, пули, клочки одежды, обрывки тел. Но главного — того, кто это сделал, — не нашли. Только следы, уходящие в тайгу. Огромные следы, которые вели на север, в самую глубь.

— Товарищ полковник, — подошел Синицын на третий день. — Надо возвращаться. Продукты кончаются, люди устали. И... мне кажется, за нами следят.

— Кто следит? — нахмурился Громов.

— Не знаю. — Синицын поежился. — Но чувствую. И мужики говорят — по ночам вой слышат. Странный вой. Не волчий.

Громов посмотрел на тайгу. Тайга молчала, но молчала как-то нехорошо, зловеще.

— Уходим, — сказал он. — Завтра утром.

Утром они улетели. И когда вертолет поднялся в воздух, Громов посмотрел вниз и увидел — на опушке леса стояли тени. Огромные, темные, неподвижные.

— Смотри, — сказал он Синицыну.

Синицын посмотрел и побледнел.

— Это они, — прошептал он. — Твари.

Тени стояли и смотрели на вертолет. А потом одна из них подняла голову и завыла. Вой был тихим, но даже сквозь шум двигателей Громов его услышал. И от этого воя у него похолодело внутри.

— Уходим, — сказал он пилоту. — Быстро.

Вертолет набрал высоту и ушел в небо. Тени остались внизу, в тайге. Ждать.

---

ЭПИЛОГ

Где-то в тайге. 1995 год. Осень.

Охотник шел по тайге уже третий день. Он ставил капканы на соболя, проверял ловушки, ночевал в охотничьих избушках. Жил, в общем, обычной жизнью.

К вечеру третьего дня он вышел на поляну. На поляне стояла избушка — старая, покосившаяся, заросшая мхом. Охотник знал эту избушку — раньше в ней жил дед Матвей, но дед Матвей умер лет десять назад. Или не умер? Ходили слухи, что его твари задрали.

Охотник подошел к избушке, толкнул дверь. Дверь открылась со скрипом. Внутри было темно и сыро, пахло плесенью и гнилью.

И вдруг охотник увидел — на полу лежал скелет. Человеческий скелет, в остатках одежды. Рядом валялось ружье, проржавевшее насквозь.

Охотник перекрестился и хотел уже выйти, как заметил в углу что-то блестящее. Подошел, нагнулся — это был кусочек золота. Небольшой, граммов на пятьдесят, но чистый, без примесей.

Охотник взял золото, повертел в руках. И тут услышал звук — далекий, но явственный. Вой.

Он выскочил из избушки, прислушался. Вой приближался. И в этом вое было что-то такое, от чего у охотника волосы встали дыбом.

Он побежал. Бежал, не разбирая дороги, продираясь сквозь кусты, падая, вставая и снова бежал. А вой все приближался и приближался.

Он бежал до самой ночи. А когда остановился, понял, что заблудился. Где он — неизвестно, куда идти — непонятно.

Он сел на поваленное дерево, достал золото, посмотрел на него. Золото тускло блестело в лунном свете.

— И что мне с тобой делать? — спросил он вслух.

Золото молчало.

А потом из темноты вышли они.

Охотник даже не успел закричать.

Утром следующего дня на поляне, где стояла избушка деда Матвея, нашли только ружье, рюкзак и кровавые следы, уходящие в тайгу.

Золото пропало.

Твари унесли его с собой. Потому что золото им понравилось. Очень понравилось.

---

Свердловск (ныне Екатеринбург). 2000 год.

Полковник Громов давно уже вышел на пенсию. Жил в маленькой квартирке, растил внуков, пил чай и смотрел телевизор. Но по ночам ему снилась тайга. И твари, стоящие на опушке.

— Деда, а деда, — спросил как-то внук, маленький еще пацан. — А правда, что в тайге живут страшные звери?

Громов посмотрел на внука, потом в окно. За окном шумел город, ездили машины, спешили люди. Мирная жизнь, спокойная.

— Правда, — сказал он. — Живут.

— А какие они? — не унимался внук.

Громов вздохнул, погладил внука по голове.

— Страшные, — сказал он. — Очень страшные. И умные. И злые. — Он помолчал. — Но ты не бойся. Они далеко. В тайге. И не выходят оттуда.

— А почему не выходят?

— Потому что там их дом, — ответил Громов. — А в чужой дом они не ходят.

Внук кивнул, удовлетворенный ответом, и убежал играть.

А Громов долго сидел у окна и смотрел на заходящее солнце. И думал о том, что правда ли твари не выходят из тайги? Или просто время еще не пришло?

Он вспомнил тот вой — низкий, страшный, пробирающий до костей. И понял, что до конца дней своих будет его слышать.

Потому что такие вещи не забываются.

---

Тайга. Наши дни.

Тайга стоит. Великая, бескрайняя, молчаливая. В ней живут звери и птицы, в ней текут реки, в ней растут деревья. И в ней, глубоко, в самых непроходимых местах, живут они.

Гориллы тайги.

Их мало. Может, десяток, может, сотня. Они умны и хитры. Они помнят людей — тех, кто создал их, тех, кто приносил им еду, тех, кто охотился на них. Они не любят людей. И боятся их. Но если голод приходит — они выходят на охоту.

Иногда охотники находят следы — огромные, страшные, непохожие ни на чьи другие. Иногда слышат по ночам вой — низкий, тягучий, от которого замирает сердце. Иногда пропадают люди.

Власти говорят — медведи. Или волки. Или несчастный случай.

Но те, кто знает, молчат. Потому что говорить об этом — значит привлекать внимание. А привлекать внимание к тому, что живет в тайге, нельзя. Иначе они придут.

Они всегда приходят, если их тревожить.

Гориллы тайги.

Помните о них, когда пойдете в лес. И не ходите глубоко.

Там, глубоко, они ждут.

---

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

---

Автор выражает благодарность всем, кто дочитал до конца. Если вы хотите продолжения — напишите. Если не хотите — не пишите. Твари все равно придут.

Они всегда приходят.