Горизонт потерян

- Камидзу! - Мать сунула в сумку своему сыну коробку с бэнто. - Опять забыл, растяпа!

- Да ладно тебе, мам, - пожал плечами сын. Он поправил длинный, роскошный, можно сказать, хвост своих тёмно-каштановых волос, чтобы тот не попадал под ремень сумки и, сняв очки, принялся их протирать.

- Нашёл время! - Она нахмурилась, но, вспомнив что-то важное, тут же отвлеклась от старшего своего отпрыска: - Канаэ! Ты собралась?!

- Да, мам! - Девчушка лет двенадцати выбежала в коридор из своей комнаты - точней, из общей детской спальни: квартира была небольшая.

- Так. Вы двое - быстро в школу! И не опаздывать! Узнаю, что первый урок прогуляли… - Мать нахмурилась так, что детям стало понятно: ничего хорошего им прогулы точно не сулят. - И папа вас не спасёт, ясно?

- Так точно, господин майор, - козырнул Камидзу, криво ухмыляясь. Очки он уже протёр, а на голову нахлобучил форменную фуражку, по цвету хорошо сочетающуюся с его любимым чёрным гакураном.

- Хватит паясничать! - прикрикнула вдогонку школярам мать, но брат с сестрой уже сбегали вниз по лестнице.

Было ясное, безоблачное утро. Май 1982 года выдался на редкость удачным. Солнце, уже по-летнему жаркое, щедро лило свой живительный свет на улицы крупнейшего в мире города.

- Так, ладно, - бормотнул Камидзу. В запахнутом гакуране ему быстро стало жарко, и он расстегнул куртку. - Сестрёнка, ты беги.

- А ты? - Канаэ вопросительно поглядела на брата снизу вверх. - Мама ведь накажет…

- У меня первым - химия. А химик только через неделю в город вернётся. Так что - первый урок свободный…

- А что ж ты маме не сказал?

- Так… - Камидзу хитро хмыкнул и прищурил один глаз - в него бил солнечный блик, отражённый в одном из окон их дома. - Решил себе выбить хоть часок в неделю свободный… Ладно. Беги-беги. - Он потрепал сестру по коротко стриженым волосам. Та широко улыбнулась, кивнула - и полетела вперёд. Только синий воротник затрепыхался на ветру.

Камидзу усмехнулся ей вслед и, сунув руки в карманы, пошёл в противоположную сторону. Сейчас он пересечёт двор, сделает крюк по другой улице и подойдёт к школе с другой стороны - благо там в заборе ещё до него сделана дырка…

Подросток жмурился на солнце и улыбался. Во дворе не было слышно городской суеты - только деревья, шумящие под свежим ветром, и птица, что чирикает где-то в глубине ветвей… Вот она - свобода. Нет, конечно, не только это есть краеугольный камень жизни. Он собирается поступать в столичный университет, чтобы учить непривычную и даже диковатую для японцев славянскую лингвистику, но… С школьными уроками, самообразованием по славистике и даже клубной деятельностью - угораздило его вступить два года назад в языковедческий клуб, а там как узнали про его увлечение, так и припахали: чтоб каждые две недели был обстоятельный доклад на какую-нибудь тему, связанную со славянскими странами и языками - свободного времени почти не оставалось. Так что хотя бы раз в неделю лишний час простой прогулки - это уже, можно сказать, рай земной.

Вдруг он заметил, как от дома напротив отделяется тонкая и высокая фигура в чёрном и срывается на бег… Камидзу припустил за ней.

- Эй, старина Рокуро! Куда поспешаешь? - ухмыльнулся длинноволосый очкарик, поправляя фуражку.

- Как “куда”? В школу! Вчера до полуночи репетировал, не выспался… Химик меня убьёт. - Рокуро был его одноклассником и вообще товарищем с раннего детства. Он был председателем школьного музыкального клуба.

- Не убьёт. Его в городе нет.

- А? Точно? - Рокуро встал на месте. Камидзу тоже притормозил - правда, чуть не упал.

- Сто процентов. Через неделю только вернётся, - прохрипел он, переводя дыхание.

- Уф-ф-ф. - Треугольное, отчего-то казавшееся всем простоватым лицо Рокуро озарило облегчение. Он утёр пот со лба, увенчанного необычными для токийца кудряшками - сказывалось северное происхождение. - Спасибо…

Они вышли на улицу. Мимо проезжали редкие автомобили - рабочий день начинался позже учебного, и час пик ещё не настал. Солнце пробивалось сквозь листву реденько посаженных на газоне у проезжей части деревьев.

- А ты что до ночи репетировал-то? - поинтересовался Камидзу.

- Как “что”? Программу к фестивалю. Открытие послезавтра…

- Ой, холера… Забыл, прости.

- Экий ты… Все падежи и склонения в русском помнишь, а расписание событий - нет.

- Моя голова - не чердак, - глубокомысленно процитировал один из своих любимых советских фильмов - по которым он, кстати, учил живой русский - Камидзу, воздев палец к небесам. - Ладно-ладно, старина, прости, - забормотал он, увидев, что его товарищ собирается обидеться. - Буду обязательно! Слово чести! Был же ты на нашей конференции…

- Да ладно, я просто так пришёл… Ничерта не понял, правда, но рассказывал ты интересно. Мне даже казалось, будто я понимаю что-то…

- Хе-хе, спасибо…

Город и мир словно открывали свои объятия двум школьникам, которым внезапно - ну, по меньшей мере одному из них точно внезапно - открылся целый час свободного плавания. “Как же всё-таки хорошо жить на этом свете,” - подумал Камидзу, жмурясь от солнца и чувствуя, как приятные мурашки бегут по его телу одновременно от тепла и от ветерка. В воздухе словно висела музыка - неслышная, но ясно ощущаемая обоими - и лингвистом, и музыкантом…

* * *

…Противный уху звон будильника. За окном темно, горят лишь несколько окон противоположного дома, стоящего торцом к нашему. Но и так понятно, что за ним: мелкий, игольчатый снег, что сыплется неприятной мокрой взвесью с вечно затянутого серой пеленой неба, и грязная, противная слякоть на сером асфальте. Нет, ну а что я хотел. Январь на дворе. Эх, а какой же хороший был сон…

Эти сны являются мне уже которую неделю. В них я - японец. Камидзу Икари, 1965 года рождения, проживает в Токио с родителями и сестрой. Ничего интересного или сюрреалистического. Просто… жизнь. Другая, чуждая, должно быть, среднему жителю моей страны, знакомая разве что по аниме, но всё-таки жизнь. И почему-то… Я не чувствую себя усталым после этих снов, хотя и есть поверье, что если сны насыщенные, то устаёшь от них пуще, чем от жизни. Скорее наоборот: я быстрее устаю “в реале”, чтобы упасть в постель и начать новый день, где у меня строгая мама Наоко, похожий на меня, слегка раздолбаистый, но работящий отец Тодзи и озорная сестрёнка Канаэ.

Я нехотя встал, снял линзы, что ношу по ночам - для коррекции зрения - и отправился в ванную: их нужно было вымыть. Завтра писать регион по русскому, надо провести “подготовку последней минуты”… Тогда на кой чёрт я, собственно, подскочил в полседьмого, если в школу не идти?.. Теперь весь день буду злой… Ладно. Сейчас линзы вымою и запишу сон в дневник, пока я окончательно не взбодрился и не забыл его…

Для “дневника снов” у меня заведена отдельная тетрадь. Где же она? Так, вот старые записи с кружка по программированию, в котором я оттоптал попусту (а может, и нет - кто знает?..) шесть лет, вот тетрадь для занятий с репетитором по математике, вот невесть как затесавшаяся сюда тетрадь по обществознанию за седьмой класс… Нет, здесь его нет. Ненавижу наводить порядок в шкафу и на столе, но как же прав папа, говоря, что это необходимо как раз на такие случаи… А вот и он - в куче бумаг, посвящённых моим творческим потугам - от неказистых рисунков до планов глав.

Я беру ручку и позволяю своей голове опуститься в это дремотное состояние, которое я, за неимением других слов, называю “бархатным”. И вместо русских букв, складывающихся в прыгающие, кривые, будто пьяные слова, обычные для моего почерка, на бумагу аккуратными столбцами ложатся кандзи и кана. В голове не укладывается, как я, знающий из японского только отдельные слова и иероглифы, на это способен. Я даже не понимаю написанного - однако машинный перевод свидетельствует, что это действительно дневник моих снов. Может, сам Камидзу хочет, чтобы я его помнил? Я не против. Его жизнь, конечно, не сахар, у него есть свои невзгоды, он такой же школьник, как и я - просто из другой страны и другого времени. Но… Эти сны, эта чужая жизнь, которую я живу во снах как свою собственную - они так приятны…

Я запускаю компьютер, чтобы потом приступить к работе - и мама зовёт меня завтракать. Папа ещё спит - на часах семь, а на работу ему только к восьми тридцати. Сегодня на завтрак блинчики - по нашему с отцом общему мнению, у мамы они получаются бесподобные…

- Чего смурной? - Она села за стол рядом со мной и обняла меня за плечи. - Не выспался?

- Ага… И не выспался, и просто… - Я меланхолично свернул золотистый, чуть масляный кругляш вчетверо и обмакнул его в плошку с вишнёвым вареньем.

- За регион не беспокойся. - Мама улыбнулась и сжала моё плечо пальцами. - Мы их всех победим!

- Ага, - слабо ухмыльнулся я в ответ. Спасибо за поддержку, мам. Я их всех сделаю, и на всерос пройду… И может быть, даже получу там какое-нибудь призовое место…

Про сны я родителям не рассказываю. И дневник держу подальше, чтобы не нашли. Отчего-то мне кажется, что эта “другая жизнь” к распространению о себе не располагает. Всё равно что сплетничать за спиной у товарища. А если и найдут дневник - не поймут ничего. Японского они не знают…

* * *

…Зал, отводимый как раз для собраний, концертов и прочих массовых школьных мероприятий, был битком забит учениками. Камидзу сидел в средних рядах и ждал начала. Речи школьных “важных шишек” вроде директора и его заместителей - они как раз что-то говорили о предстоящих переводных экзаменах - ему были мало интересны. Он сюда пришёл ради товарища и его творчества. Камидзу любил музыку…

Он огляделся. В окна светило всё то же ласковое майское солнце. Откуда-то слева и снизу - там сидели средние классы - ему махала Канаэ: дескать, я здесь, братик! Тот усмехнулся, сдержанно помахал ей в ответ и устремил взгляд на сцену: там ровным полукругом расселись музыканты. За блестящим чёрным роялем слева сидел Рокуро - тот тоже заметил своего товарища и тоже помахал ему в зал.

- Пр-р-рошу внимания! - хотел было произнести вышедший на авансцену ведущий, но звуковая система издала гнусавый писк поверх его речи, что чуть не оглушило зрителей. В зале раздались редкие смешки.

- Итак, прошу внимания! - уже чуть менее триумфально проговорил ведущий. - Начинаем наш четырнадцатый ежегодный фестиваль изящных искусств! С концертной программой выступает оркестр музыкального клуба нашей школы под руководством учителя музыки Фукуды Хэйдзо и председателя музклуба Окадзимы Рокуро!

Ведущий ушёл за кулисы, уступив место широкому в кости, но отнюдь не толстому Фукуде. Тот встал перед оркестром, достал из нагрудного кармана палочку - и грянула музыка.

С первых нот Камидзу узнал этот шедевр. Это ж заглавная тема его любимого аниме-сериала! Мультфильму уже восемь лет, но восторг был такой же, как и у девятилетнего мальчишки, что лип к экрану, едва прибежав из школы… И как можно было не полюбить эту ручную рисовку и эпичный, иногда глуповатый и смешной, но затягивающий и словно бы греющий душу сюжет?

Вместо слов заиграла скрипка, что пела в руках незнакомой Камидзу старшеклассницы. И он тихо подхватил мотив - под нос, чтобы не мешать музыкантам играть:

- До свиданья, Мать-Земля,

Отправляется в поход…

- КОСМИЧЕСКИЙ ЛИНКОР “ЯМАТО”! - дружным хором подхватила галёрка - там кучковались школьные отаку. Для них, как и для Камидзу, это был весьма приятный сюрприз. Уж чего точно не ожидаешь, так это услышать на школьном концерте музыку из сериала, подарившего тебе детство!

Кто-то из завучей встал было, чтобы привести “разбушевавшийся” зал к порядку, но Фукуда бросил на него короткий взгляд и махнул рукой: дескать, пусть подпевают. Тот насупился и нехотя сел. А теперь уже половина зала подпевала оркестру, который, преодолев первоначальное оторопение, заиграл, как показалось юноше, ещё увереннее, ещё сочнее, ещё богаче:

- Мы уходим далеко - прямо к Искандару,

Чтобы Землю родную от беды уберечь…

Камидзу казалось, что скрипачка глядит на него, и ему стало не по себе, но он продолжал петь:

- “Мы вернёмся через год, славен будет наш поход!” -

Отвечай с улыбкой тем, кто остался ожидать.

Точно. Она смотрит прямо на него. И Рокуро тоже. Камидзу чувствовал, что краснеет. Да, поёт уже, казалось, весь зал, но начал-то он… Стыдиться ему или радоваться? Он не знал. Он неловко сглотнул во время паузы между куплетами и, выдохнув, допел с остальными концовку:

- За спасеньем мы летим прямо к Искандару:

Всей Земли надежды на…

- КОСМО-ЛИНКОРЕ “ЯМАТО”! - чуть ли не по слогам грохнула галёрка - и песня (точней будет сказать - сюита) вылилась в духовую коду, почти идеально слившуюся с голосами.

Пару секунд тянулась тишина, которая отдавалась во всём существе Камидзу каким-то неслышным, но отчётливым звоном - и он не выдержал. Впервые в жизни он аплодировал стоя. Не оттого, что игра была виртуозной. Школьники, не будучи профессиональными музыкантами, конечно, иногда фальшивили, но старались, как могли. И даже самая простая вещь, вроде заглавной темы старого сериала, сыгранная на школьном концерте, может растормошить душу человека. Что и произошло в случае Камидзу.

За ним на ноги встал весь зал и зааплодировал - наверно, мощнее, чем когда-либо.

- Эм-м… - Фукуда поманил пальцем ведущего и дал ему знак, чтобы тот уступил ему микрофон. Когда устройство перешло из рук в руки, учитель повернулся к зрителям - те увидели, что лицо его приобрело пунцовый оттенок.

- Ребятки… Спасибо. Было неожиданно, но… Приятно. И мне, и всему клубу. - На этих словах оркестранты встали и глубоко поклонились. Камидзу показалось, что скрипачка подмигнула ему. Рокуро точно показал ему “палец вверх”.

- Вам спасибо! - теперь уже вразнобой закричали и засвистали отаку с галёрки. Камидзу только краснел и улыбался. Ведь он был зачинщиком этого стихийного хора… Раз уж сам Фукуда их поблагодарил - то сто процентов никого не накажут. Просто вот это странное ощущение… Может, оттого, что хорошенькая скрипачка не сводит с него глаз? Раньше он её вообще не видел… Может, она новенькая? Недавно перевелась? А кроме того она, судя по её игре, весьма талантливый музыкант - надо отдать должное…

Весь оставшийся концерт юноша сидел как на иголках. В груди у него словно закипала кровь. Первая сыгранная композиция основательно его “подготовила”... Да и со скрипачки он глаз не сводил. Всё-таки играет она бесподобно - на его дилетантский взгляд. И выглядит ничего… Надо бы после концерта познакомиться с ней поближе…

Спустя примерно час церемония открытия кончилась. Камидзу, слегка пошатываясь от волнения, выбежал в коридор и принялся искать своего товарища. Найдя, наконец, Рокуро, очкарик тыкнул его в плечо, привлекая внимание:

- Ох, холера… Было классно, отвечаю.

- Хе-хе, спасибо. - Кучерявый пианист обернулся, сияя улыбкой.

- И Фукуде-сану спасибо лично от меня передай. За выбор музыки…

- Так тему из “Ямато” не он выбирал. Это Канадзава предложила.

- Канадзава?

- Ну да. Наша первая скрипка. Недавно только в город приехала…

- Слушай… Не в службу, а в дружбу: подскажи, где она обретается? - Взгляд Камидзу стал немного заискивающим. - Я пока метнусь кой-куда… - “Метнусь кой-куда” значило: “сбегу из школы в магазин, куплю чего-нибудь вкусненького в подарок”.

Рокуро присвистнул - одновременно понимающе и чуть дразня.

- Что, втюрился, что ли?

- Не твоё дело! Просто засвидетельствовать своё почтение таланту!

- Ладно, не серчай. А то ещё обложишь по-русски или по-польски… Она в параллельном классе. Их кабинет - двадцать шестой, на третьем этаже… Не волнуйся, прикрою… Удачи, братан.

- Вот спасибо. Исполать, старина! - просиял очкарик и шмыгнул в дверь. Главное - пройти мимо охранника: один раз туда и один раз обратно. А всё остальное - дело техники…

* * *

…Чёрт! На самом интересном месте! Он собирался познакомиться с девушкой… Хотя, с другой стороны… Не мне же с ней встречаться, а ему, пусть я и наблюдаю за его жизнью его глазами. Да и его опыт мне не пригодится - японские девушки восьмидесятых разительно отличаются от русских девушек две тысячи двадцатых. И применять мне оный опыт не на ком - никто пока мне не приглянулся. Я вообще привык считать себя этаким “неправомерным посмешищем”. Сверстники обоего пола предпочитают меня поливать грязью за моей спиной, а то и прямо в глаза. Ну, что поделать. Общество не любит тех, кто непохож на него. “Владей собой среди толпы смятенной, тебя клянущей за смятенье всех; верь сам в себя, наперекор Вселенной, и маловерным отпусти их грех…” Киплинг, конечно, был человеком очень мудрым, но, увы, эти слова мне не особенно помогают. Может, я пока не дорос до того момента, когда я их пойму и приму?..

Человек, как-никак, существо стадное. И ему необходима поддержка общества, чтобы чувствовать себя нормально. Родители за меня горой, за что им спасибо, но их поддержка отчего-то почти не чувствуется мною. Может, это оттого, что я вырос почти что в тепличных - для среднего класса! - условиях? В этом, пожалуй, и кроется довольно значительная доля моего отличия от подавляющего большинства. В детский сад я не ходил, с детства к суровому, не прощающему ошибок - а то, что ты не такой, как все, уже ошибка! - обществу не привык и не погружался в него до начала школы. Зато это время было потрачено на самообразование, и сейчас это окупается с лихвой - как в успехах в учении, так и в неприятии меня остальными людьми.

Вот именно поэтому мне пока никто в романтическом плане и не нравится - несмотря на остро ощущаемую мной необходимость в отношениях. Те девушки, что вокруг, меня даже не интересуют. С ними мне попросту не о чем говорить. Я гонюсь не за красотой, телом или, боже упаси, деньгами, в отличие, кстати, от довольно большой (как это ни прискорбно!) доли современных дам, которых на Западе ещё в начале прошлого столетия окрестили “голддиггершами”. Для меня любовь - это в первую очередь эмоциональная близость, готовность пожертвовать собой ради друг друга… А всё остальное - лишь приятный бонус. Ладно. Присутствие женщины в жизни молодого парня - это, конечно, важно, но не смысл жизни. Сейчас мой смысл жизни - поступить в хороший университет и при этом не свихнуться. Может, когда я начну взрослую студенческую жизнь, мне и в отношениях повезёт?..

Кстати, о поступлении. Регион я написал, занял первое место… Но радости от этого я никакой не испытал. Да, это соревнование, да, мне открылся путь на всерос, но… Эйфории от победы нет никакой. Те, кто сидел в одной аудитории со мной… Я не увидел блеска в их глазах. Словно они даже и не хотят ничего… Хочется верить, что это просто измученность после месяцев зубрёжки и “ботанья” перед предпоследним этапом…

Когда спустя месяц объявили проходные баллы на всерос и оказалось, что я прохожу - я не знал, что и чувствовать. Радости тоже не было никакой. Да, я прошёл на финал - впервые за сколько-то там лет от нашей области! Да, я уже большой молодец. Да, родители меня будут любить вне зависимости от того, принесу ли я лавры на своём челе или же меня самого, опозоренного, принесут на щите. Но меня беспокоило другое: вдруг я всё-таки опозорюсь перед всей страной? А если нет, если займу там призовое место? Я ж всё это время думал, что иду на физтех-специальность, учился в кружке по олимпиадному программированию, ходил на курсы по олимпиадной математике… Но в этом году на всеросе по математике срезался ещё на школьном этапе, а на русском - пожалуйста, скатертью дорожка на заключительный этап… Неужто я зря оттоптал эти шесть лет, тупил в ненавистные мне задачи, подсчитывал “байты и миллисекунды”?.. Я больше проектант - два раза ездил на призовые программы по результатам всероссийских конкурсов проектов. Что называется, “скажите спасибо, что мой код вообще работает”... Ладно. Учение никогда не бывает зря.

Ничего. Хотя до всероса ещё полтора месяца, моя семья суетится, собирая меня в дальнюю дорогу - за Урал, в Екатеринбург. Но почему-то я ни о чём не беспокоюсь - волнение как пришло, так и ушло, а на душе осталась какая-то неприятная, липкая пустота неизвестности. Ничего, мы ещё повоюем! “Не сдаваться, позориться до конца!” - с долей иронии говорю я себе, пытаясь шуткой разбавить гадкую пустоту на дне сердца…

А что до Камидзу… Он мне уже почти как брат, пусть мы и отделены друг от друга пеленой сна, тысячами километров и десятками лет. Пожелаю ему удачи в бою. А если - шальная мысль! - он и меня видит во сне, только даже дневника снов не ведёт (ой, надо же записать сегодняшнее видение, а я уже бодр, чё-ё-ёрт!) - надеюсь, что и он за меня болеет.

Я достаю тетрадь, открываю на последней чистой странице… “Бархатная дрёма” уже не придёт, я это знаю. Но рука сама выписывает вензеля японских иероглифов, а я, кажется, уже даже начинаю потихоньку понимать, что же пишу… Вот и ещё одна полезная черта моих снов о чужой жизни - гипнопедический курс иностранного языка в живом действии!..

* * *

Жаркое августовское солнце, постепенно теряя пыл, клонится на запад. Лучи его длинными пиками пронизывают листву деревьев и бьют Камидзу в глаза. Тот улыбается, жмурясь. Какой же хороший сегодня был день… Каждый день хорош, когда рядом любимая девушка - и уже полгода как жена.

- Мэгуми… - коротко позвал он.

- Да? - встрепенулась девушка. Она сидела на скамейке по правую его руку и рассеянно гладила его плечо.

- А помнишь, как мы познакомились четыре года назад?..

- Ага, как не помнить. - Она тоже зажмурилась и убрала локон своих коротких, тёмно-русых с рыжиной волос за ухо. - Ты подошёл ко мне в школе чуть ли не с тортом, всучил его мне и сказал, что я - “тоже человек высокой культуры”…

- Да ладно тебе, не преувеличивай. Принёс-то я всего лишь шоколадку…

- Зато как потом начал меня заваливать. Мы с папой съедать не успевали, хи-хи… До сих пор в холодильнике лежат.

- Ну… - Очкарик почесал в затылке: конфетно-букетный период в их случае таки действительно довольно сильно ударил по кошельку парня, но отнюдь не из-за жадности Мэгуми. - Я тебя порадовать хотел…

- Да не падкая я на эти дела, как ты до сих пор-то не понял, дурик? - Она потрепала волосы на его темени. - Ну… Сладкое я, конечно, люблю, но… Тебя - больше! - нашлась она, стискивая его в объятиях.

- Одумайся! Всю лингвистику из меня выдавишь…

Оба захохотали во всё горло. Прохожие, редкие в этой части парка, заоборачивались на пару - вначале с удивлением, граничащим с лёгким раздражением, затем - с улыбками и пониманием.

- …А помнишь, как ты ко мне в гости ходил?

- Помню, конечно.

- Моему папе ты сразу понравился, он сразу мне сказал, что ты - человек серьёзный и “надо брать”. Не то что другие…

- А я тогда, признаться, вообще не знал, что твой папа - какая-то там большая шишка. И намерения у меня были абсолютно чистые. Ты мне просто тогда понравилась. И всё…

- Ну, это уже хорошо… А то, когда я ещё в Сендае жила, меня прямо заваливали “заманчивыми предложениями” - а нужны им были только папины деньги. Но ты мне просто сразу понравился… Хорошо, что мы смотрели одни и те же сериалы в детстве - теперь понимаем друг друга. Правда, папа удивлялся - чего я мальчишеские мультики смотрю…

- Не знаю. Меня за девчачьи аниме, которые я, бывало, сматривал, ни дома, ни в школе не дразнили. Зато как в Россию съездил - как на подбор, все стали коммунякой звать. Холера, а я просто по программе обмена ездил… И мне там понравилось! Язык, люди, творчество… Я фанатею по советской фантастике. Да и в образе их жизни что-то есть. Для меня слово “коммунист” - не обидное. Просто задрали дразниться…

- Ага. Помнится, в двенадцатом классе тебя какой-то бугай из моего класса задирать пытался. Ты его отвлёк каким-то ругательством - и дёру…

- Ну, драться-то я не умею. - Камидзу осклабился - будто бы пристыженно.

- А вот как ты его обложил, я уж и забыла… Скажи, а?

- Мэгуми, хоть это и по-польски, а говорить этого я не стану. Обидные же слова.

- Ладно, ладно… Тебя ещё за это к директору вызывали…

- Это ещё что! Меня вот в одиннадцатом прямо с линейки к директору потащили…

- А это за что?

- А так. Загорланил “Ненавижу эти уроки” сразу после гимна. Не понимаю, что плохого они в этом нашли. Парень в 1913 году задолбался учиться в военной академии и написал. Больше полувека прошло, всё ещё жизненно.

Мэгуми захихикала.

- А можешь напеть? Я этой песни не знаю…

- Ладно. Как скажешь. - Парень прокашлялся, поправил воротник рубашки, достал зачем-то бумажник, вытащил из него студбилет, поглядел на него с усмешкой и запел - прохожие вновь заоглядывались:

- С нищенскою сумкой каждый день я прихожу

К школьным воротам под игру трубы.

Учениками класс битком набит -

Ужель сегодня матеша?

Косинусы, синусы и прочая фигня -

Будто дел других у нас и в помине нет!

Плоскость Декартова, парабола на ней -

О чёрт, матанище идёт!

В физике я не понимаю ничерта -

Об ускорении как я должен знать?

Это ж лишь квадрат, ну, или, там, треугольник…

Да уж, серьёзное дерьмо!

Иголка ли, червяк ли - то неизвестно мне.

Родная речь - это ж откровенный бред!

Какая же морока со всей этой фигнёй -

Да я ж сам Наполеон!..

- Вот так-таки “бред”? Тогда почему ты занимаешься лингвистикой?.. - перебила Мэгуми, наклонив голову. Слушала она с закрытыми глазами - голос Камидзу девушке явно нравился. Но на этом месте она встрепенулась и решилась на вопрос.

- Ну… Из песни слово не выкинешь, - пожал плечами её муж и продолжил:

- …С Менцием Конфуций как-то напились

И, бухие, написали тьму заумных книг.

Понимать сию фигню, пожалуй, откажусь -

Я ненавижу камбун!

Как-то раз в старинную, древнюю пору

Кэнко, а с ним да и Цураюки

Строчили какой-то непонятный бред

О карамели тающей.

Восемь древних добродетелей -

Ужель они сегодня востребованы?

Учитель наш, верней всего - гипнотизёр,

Ведь тут же я свалился спать!

- …А как твоя учёба? Работа? Авось не с “нищенскою сумкой под игру трубы” приходишь учиться?

- Ну… В унике всё стабильно, - усмехнулся Камидзу, поправляя свой хвост - теперь уже длиною до пояса. - Мне там нравится, жизнь в норме, с собственно учёбой - тоже неплохо. По работе… Перевожу советские фильмы и журнальные публикации… Издателям нравится.

- Ну, вот и хорошо! - улыбнулась скрипачка, снова стискивая Камидзу в объятиях. Тот засмеялся, двинул её лицо ближе к своему и нежно поцеловал.

- Эх… - пробормотала Мэгуми, переведя дыхание. - А помнишь, мы с тобой на “Навсикаю” два года назад ходили? Ты мне прямо там предложение сделал…

- Ага… Тогда я понял, что люблю две вещи больше всего на свете. Тебя и мультфильмы этой студии…

- Мне тоже очень понравилось… Я, кстати, слыхала, у них новый фильм вышел…

- Так это ж великолепно! Обязательно сходим…

- Ты ж мой отаку. - Она запустила пятерню в гущу его волос. - И хвостище твой обожаю.

- А вот не будь у меня хвоста, скажи: запала б ты на меня тогда, на фестивале, или нет?

- Ну… Не знаю, но, думаю, да. Но с хвостом у тебя были куда как большие шансы…

* * *

…Яркий шар солнца окрасил небо всеми оттенками розового и медово-рыжего - из окна купе это видно довольно хорошо. Я потягиваюсь на нижней полке, откидываю одеяло, уминая его ногами, и сажусь - чуть не ударяясь головой о пустую уже верхнюю (мужичок, что сел туда в Ефремове, видимо, сошёл, покуда я спал). Бабушка на другой нижней полке ещё спит, храпя тоненьким, но глубоким старческим голосом.

На часах шесть утра. Минут через сорок будет остановка в Вышнем Волочке, а в полдень прибудем на станцию назначения. А пока - надо записать очередной сон…

Достаю из рюкзака тетрадь - уже вторую, первая исписана полностью - и ручку. Японский я теперь знаю… ну, не то чтобы уже так же хорошо, как английский, но сносно. Понимаю примерно половину того, что пишу, если не больше. Поезд потряхивает на стыках - но это не мешает мне писать.

Конечно, мне показывается далеко не каждый день жизни Камидзу. В реальности прошло едва ли года полтора, а у него - около четырёх. Но основные моменты жизни японца мне вполне известны. Он начал-таки встречаться с Мэгуми Канадзавой. Он с успехом окончил школу и поступил в Токийский университет. Даже женился. Что ж, молодец, браток. Я тоже, так сказать, “молодец”...

Каждую минуту к расстоянию между мной и домом прибавляется ещё один километр. Я поступил в Санкт-Петербургский университет на специальность “формальная лингвистика” - всё-таки не зря я гробил жизнь на математику и информатику. На всеросе я заработал призовое место и таким образом обеспечил себе поступление без вступительных испытаний. Но… Во мне как бы две сущности. Одна не хочет делать ничего, а другая страдает, если что-то некрасиво или неправильно. Поэтому я чуть не поставил крест на второй части своей цели - не свихнуться - поддерживая идеальные оценки в выпускном классе и мучаясь при подготовке к экзаменам. Что то, что это - адище. По меньшей мере, по моим обострённым ощущениям. Больно было глядеть в окно… Не оттого, что глаза привыкли к полумраку комнаты, в которой только ты, компьютер и тетради. Больно было от осознания того, что ты тут сидишь, гробишься, а никому до этого дела и нет. А если провалишься - ещё пальцем ткнут и посмеются. Мама с папой всегда поддержат, но… Их всего двое. А мир большой. И злой…

Ну, ладно. Вроде бы испытания позади… Начинается совершенно новая фаза моей жизни. Университет - это не школа, говорила мама. Там к умным людям относятся хорошо - а в том, что я один из таковых, она нимало не сомневается. Не то что в школе, где ориентируются на “середнячка”, а умных давят - в основном, правда, отнюдь не учителя…

Так-то оно так, быть может, и отношение ко мне поменяется, и моё отношение к жизни тоже изменится, но… Кончается детство. Уходит пора, когда права мало компенсировались обязанностями. Приходит ответственность и неопределённость взрослой жизни. Родители, конечно, будут помогать, но рядом их не будет. Все решения придётся принимать самому.

Я отворачиваюсь от окна, подбираю колени к подбородку и, опираясь спиной на холодную стену, втыкаю в уши наушники и включаю на телефоне первую попавшуюся песню. Грустный постпанк. Как раз под настроение. Жалко, что сейчас раннее утро, а не поздний вечер - тогда было бы прямо самое то…

На плечах тяжёлый груз - то груз будущего. Что же ждёт меня за поворотом? Чем я стану? Столько вопросов - и никто не может дать мне на них ответа. Я теперь - один, как перст… Нет, родители, конечно, всегда на связи - но за тысячу километров. А вокруг будут чужие люди, которым плевать на успехи и хлебом не корми, дай посмеяться над неудачами…

* * *

- Папа, папа!

- Что, Дайскэ? - Камидзу отвернулся от своего рабочего стола и посадил пятилетнего сынишку к себе на колени.

- Что делаешь? - Дайскэ пожирал ярко-голубыми, как у матери, глазами своего отца.

- Перевожу. - Он показал сыну два окна на пузатом компьютерном мониторе: в одном страница текста на русском, в другом - недописанный текст на японском.

- А что ты переводишь?

- Ефремова. Это советский писатель-фантаст.

- Советский? Ты знаешь советский язык, папа?

- Не “советский”, а русский, - поправил Камидзу, трепля сына по коротеньким волосам.

- А откуда?

- Ну, я учил его. В университете… А до этого - даже вживую учился разговаривать. Я ведь бывал в Советском Союзе. Мне, правда, было побольше, чем тебе… - Камидзу непроизвольно улыбнулся, а глаза его расслабились и словно бы расфокусировались.

- Расскажи! - Дайскэ округлил глаза и легонько дёрнул отца за рукав.

- Хорошо, - ещё шире улыбнулся он и посадил сына поудобнее.

…В 1978 году Камидзу Икари за отличные успехи в учении был назначен на программу культурного обмена между Японией и СССР. Тот, едва окончивший первый год средней школы, не особенно хотел ехать, и мама тоже была против. До отлёта было всего два дня, когда Тодзи и Наоко ожесточённо спорили на кухне, и первый вышел победителем: Камидзу всё же поедет.

Десять часов в самолёте показались мальчику вечностью. О России он почти ничего не знал. Вернее, знал только то, что рассказывали в новостях и он украдкой подсматривал в газетах. А там говорили, что Советский Союз - это совершенно дикая пустошь, покрытая вечным снегом, где медведи ходят в обнимку с людьми, надираются в хлам и поют жуткие, противные цивилизованному уху подобия песен. А ещё они поклоняются Сатане-Ленину (и кто такой Сатана, и кто такой Ленин - мальчик мог только догадываться) и угрожают всем нормальным людям своим злым коммунизмом. И мальчик ёжился в кресле: ему было страшно лететь в эту жуткую пустошь, где только белый снег, бурые медведи и красные флаги. Он, конечно, понимал, что это всего лишь газетные пропагандистские штампы, но всё же мысль о месте назначения вселяла в него страх и лёгкое отвращение. И зачем он не остался в доброй, приветливой и привычной Японии?..

Но в первые же секунды после приземления его представления с треском рухнули. Москва предстала ему во всей своей летней красоте. Из Шереметьевского аэропорта его везли в гостевую семью, которая жила в самом центре - причём везли по самым красивым местам. Какая пустошь? Какие вечные снега? Вон какие дома - получше, чем в Токио! Конечно, не бетон, стекло и металл. Но от них устают глаза. А здесь они отдыхают и радуются. Чувствуется дыхание далёкой старины и в то же время гулкий пульс современности. Самому себе это Камидзу объяснить не мог. Но тут же влюбился в этот город и эту страну.

Семья Никольских, в которую его поселили, состояла из трёх человек: рослого, светловолосого и голубоглазого Алексея, чернявой и смуглой Марии и их сына, ровесника Камидзу, Василия. Они приняли мальчика как своего. С ними он поначалу объяснялся на ломаном английском, но вскоре русская речь начала потихоньку поддаваться - и несмотря на отсутствие даже отдалённого родства между русским и японским, через месяц Камидзу довольно сносно владел языком страны Советов - пускай с лёгким акцентом и неполноценно, но всё же.

За первый же месяц все клишейные представления были окончательно развеяны. Медведи были только в зоопарке и цирке. Люди не шатаются по улицам пьяные, а степенно ходят и улыбаются. А Ленин вовсе не похож на чёрта - ну лежит себе бородатый мужичок в стеклянном гробу и лежит. Только странно немного - чего это они мёртвого всем показывают, пусть он сто тысяч раз важный человек?

Кухня. Архитектура. Пейзажи. Искусство. Всё это затягивало мальчика с головой. Добрейшие Никольские, которые жили небогато - как, впрочем, и Икари - но всегда готовые предложить Камидзу что-нибудь вкусное или какое-нибудь интересное занятие. Он побывал и на Ленинских горах, и на Патриарших прудах (только спустя пару лет, прочитав “Мастера и Маргариту”, он узнал, чем именно знаменито это место - а тогда ему там просто понравилось: красиво!), и даже на Останкинской телебашне. Но больше всего его поразил павильон космоса на ВДНХ. Больше двух часов он бродил по этому зданию, раскрыв рот и пытаясь понять: как это державу, покорившую космос - пусть американцы и высаживались на Луну, но запустить первый в мире спутник, затем первого в мире человека, а потом ещё и первый раз вывести человека в открытый космос - это вам не баран начихал! - можно так оголтело поливать грязью и называть “пустошью и деревней”.

- Наверно, чтобы оттуда к нам не ломились за хорошей жизнью, - усмехнулся огромный Алексей, когда Камидзу задал ему этот вопрос. - Страна наша богатая и на многое способная. Запад, кстати, тоже. Только там… Там есть люди, которые всё под собой держат и ничего не хотят, только денег побольше заработать - а сами ничего не делают, только других заставляют… И от этого там только ядерных ракет больше и проблем, а наука никуда не развивается, люди живут плохо…

- Мой папа, вообще-то, инженер на судостроительном заводе! - обиделся Камидзу. - И работает он усердно!

- Ну, молодец он! - улыбнулся Никольский. - И ты тоже работай усердно, когда вырастешь. Может, именно ты сделаешь что-нибудь очень важное для своей страны? Или даже для всего мира?..

“Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…” Камидзу не мог объяснить себе, что же это значило. Но он не мог надышаться этим “русским духом”. Он бродил по городу, посещал кино, театры и цирки… Но больше всего он полюбил советскую фантастику. Не было и вечера, когда он не сидел бы на старом, продавленном, скрипучем, но таком удобном диване и не читал бы обтрёпанный томик Ефремова, Стругацких, Мартынова или кого-нибудь ещё…

С Василием он облазил все окрестные дворы и перезнакомился со всеми местными подростками. И все они казались ему своими, такими же, как он сам. Более того: они все хотели тоже сделать что-нибудь большое и полезное для страны и мира. Дома, конечно, тоже было хорошо, но здесь это всеобщее стремление вперёд, к светлому будущему, ощущалось куда острее. И он решил: он будет изучать русский язык и культуру. Русские - не “люди-медведи”, которые поклоняются злу и хотят разрушить весь мир. Отнюдь, они хотят сделать его лучше: и руками, и словами - вспомнить хотя бы тех же фантастов… И если хочешь сам сделать мир лучше, учись у тех, кто это делает уже веками - по меньшей мере, старается.

* * *

…Сегодня суббота. Вставать рано не надо, но я уже на автомате подскакиваю в восемь утра - сказывается уже год опыта студенческой жизни. Да, мама была права. Стало чуточку сложнее принимать решения, но, чёрт возьми, учиться интересно, я чувствую, что раскрываю свой потенциал и расту, простите мне эти “модные слова”! И достаточно всего лишь в срок выполнять задания и держать себя в руках в плане внеучебной жизни - и всё будет в ажуре…

Уже третья тетрадь дневника снов пущена в работу. У Камидзу есть ребёнок? Превосходно. Не знаю, пригодится ли мне его опыт отцовства - свою пару я так пока и не встретил. Но надежда умирает последней - хотя так ли это?..

- Чё корябаешь? - раздаётся противный, презрительный голос, тянущий гласные. О нет, только не это…

- Ой, холера… - Я уже и ругаться начал, как Камидзу. Смешно даже немного. - Санёк, отойди, а? Не мешай.

- Ну чё ты делаешь, а? - не унимается Санёк.

- А тебе всё равно не понять. Ты ж “договорник”... Вы ж на бюджетников свысока смотрите. Это наши, бюджетницкие заморочки.

- Чиво-о-о?

- Я сейчас вообще уйду. Ты мне готовиться мешаешь.

- Ну и ладно. Село. - “Село” - это я. Он-то из столицы…

Санёк садится на свою кровать - он пришёл из коридора, должно быть, выходил по нужде - и утыкается носом в телефон. Я выхожу из комнаты, но рюкзак, в котором находятся мои основные пожитки, забираю с собой. Витька его крысятничества пресекал, но сейчас он уже с месяц с тяжёлым переломом валяется в больнице, и житья мне не стало…

В коридоре на подоконнике торцевого окна я, согнувшись в три погибели, продолжаю записи. Так мы, русские, оказывается, делаем мир лучше? Что ж, спасибо ему на добром слове. Хотя… Сейчас это уже мало о ком можно сказать. Мир стал более связным с появлением Интернета, но одновременно с этим всем на всех стало наплевать.

Санёк - яркий антипример к тезису, выдвинутому Камидзу насчёт нашего народа. Он, как я уже говорил, учится за деньги - на какой-то неизвестной мне специальности в области менеджмента. Он явно не хочет, на самом-то деле, ничему учиться, в комнате безобразничает - и при этом ведёт себя так, будто мы с Витькой, да и все остальные тоже, люди второго сорта и обязаны ему прислуживать. Из какого-то случайно подслушанного разговора я узнал, что он здесь по блату - конечно, раз уж обучение у него платное! - и то только ради того, чтобы избежать призыва в армию: должно быть, он предполагал, что родители отмажут, но что-то пошло не так.

И жить с ним просто невозможно: он считает, что ему позволено подглядывать в чужие переписки, брать чужую еду, требовать с нас немедленной (иногда даже “с барского плеча” оплачиваемой) помощи по предметам, которые у нас с ним смежные… За отказы он мстил: меня даже как-то настолько гнусно подставил, что чуть в деканат не пришлось идти. Но, хвала небесам, всё устаканилось, до разбирательства дело не дошло, а с тех пор Санька я возненавидел ещё больше.

Спасает, пожалуй, только то, что я недавно перевёлся на второй курс, а Санёк уже на четвёртом (правда, я не знаю, как тогда он затесался в нашу комнату - ведь Витька поступил в один год со мной) - значит, терпеть его осталось не так уж и долго. Хочется верить, что он - просто яркий представитель того плохого, что есть в обществе. Как известно, плохие люди видны издалека, а хороших надо постараться найти… Дерьмо не тонет, за жемчугом надо нырять. Хочется верить, что жемчуг ещё вообще остался… Таких “Саньков”, которые даже не открыто гадят, а просто замкнуты на удовлетворение собственных приземлённых интересов, поклоняются золотому тельцу и что готовы закидать камнями любого, кто лучше их - подавляющее большинство. Папа, конечно, учил, что на их мнение следует плевать с высокой колокольни - но поди плюнь на такую армию… Если плюнет она - я утону в их ядовитой слюне.

Что ж. Повторюсь - остаётся лишь надеяться на то, что ещё не всё потеряно…

* * *

- Сынок! Камидзу, да ты ли это?

- Папаня?! - Рослый молодой человек с экстравагантной причёской в виде длинного кольцеобразного хвоста обернулся и заключил щупленького, седеющего мужичка в объятия.

- Давненько я тебя не видел, - улыбнулся Тодзи. Бок о бок они вошли в небольшой надземный павильончик и стали на эскалатор. - Как жизнь?

- Жена цветёт, малыш Дайскэ радуется жизни, я, как видишь, тоже не в упадке.

- Да оно и видно, - усмехнулся отец. - Вон какой хвостище роскошный.

Камидзу смущённо хихикнул, поправляя причёску - хвост был завит в широкое кольцо из-за своей непомерной длины.

- …Слыхал, ты недавно ещё и в Россию ездил? И как оно там?

- Хуже… Много хуже. И чем тогда, и чем у нас сейчас. Развалили их американцы, “союзнички” наши… Ничего, я верю в русских. Они всё преодолеют. Они ещё поднимутся и покажут всем, почём фунт изюма…

- Хочется верить… Не люблю, когда люди страдают. Настрадался я в своё время… Я-то в войну рос. Трудно было… Не то что сейчас.

- Спорить не стану… Восстановился же Советский Союз после войны. И после этой передряги Россия восстановится. Несгибаемый народ…

- Понимаю… Знаешь, я вот зашёл как-то в книжный магазин, в раздел фантастики - а там - эти… как их… Братья Сутору-гацуки… Так?

- Стру-гац-ки-е, - по складам поправил отца Камидзу.

- Во-во, они самые. Гляжу - а там ведь на форзаце наша фамилия! Сразу обрадовался: сын - молодец… - Они вошли в относительно свободный вагон. Двери с шипением закрылись, и поезд тронулся. Двигатель издавал низкий, но довольно громкий гул, похожий на вой, так что разговаривать приходилось на повышенных тонах.

- Да, я много что из них перевёл… Большого труда стоило, но, я считаю, если людям нравится - я работал не напрасно.

- Не знаю, как остальным - а мне точно понравилось. Прям чувствуется: и авторы старались, и переводчик. Сестре твоей дал почитать - ей тоже…

- Бардзо дзенкую, - усмехнулся Камидзу.

- Это по-каковски?..

- По-польски.

- А-а, понятно.

Они помолчали. Состав затормозил, прибыв на очередную станцию, и в вагоне людей прибавилось.

- Как Канаэ поживает, кстати?

- Да ничего. Уже четвёртого парня бросила. Работу пока, увы, не нашла…

- А вы сами как?

- Да ничего. Скучаем только. Ты заезжай к нам почаще. Забыл ведь нас, поди.

Сын нагнул голову и почесал в патлатом затылке.

- Как насчёт этих выходных? Я своих сагитирую, нагрянем все втроём…

- Отлично! Приготовим ужин, поговорим… Давненько мы внука не видели. Заодно и дядюшку твоего пригласим - он тоже хотел свидеться, он тебя последний раз десять лет назад видел, на свадьбе…

Тут поезд снова остановился. За стуком дверей и топотом десятков ног едва можно было расслышать негромкий хлопок…

Через две минуты Тодзи согнулся, захрипев от боли. Вскоре его примеру последовал почти весь вагон: люди кряхтели, хватались за головы, падали с ног.

- Папа!! - хотел закричать Камидзу, но не смог: всё его тело пронзила сильнейшая боль, будто его резали на куски сотней ножей. Он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, даже мысли, казалось, причиняли ему страдания. Он пошатнулся и упал. Глаза его закрылись, но боль не утихала. Какое-то время лёгкие вытесняли из себя воздух, но стон его мешался с гулом двигателя и завываниями других пострадавших… Наконец, воспалённой красной мгле перед глазами на смену пришла темнота. Больше ничего не болело…

* * *

…Больше снов не было. Ни на следующий день, ни на другой… Он что… умер?!

Ищу в Интернете: “террористические атаки на токийское метро”. Вот оно что! Зариновая атака сумасшедших сектантов-аумовцев… Почему он? Почему так рано?! Ведь ему было всего тридцать! Он был мне как брат… И отца его за что?! Что они им сделали?!!

Ничего. Сектанты просто хотели дать старт “апокалипсису”... Утешает только то, что их главарей повесили. Но это не вернёт малышу Дайскэ отца и деда. Они погибли просто потому, что эти изверги могли их убить - и убили.

Учиться не могу. Витька ещё не вышел из больницы, бедолага. Санёк уехал к родителям - уже хорошо…

Смотрю в окно. Серо-стальное небо льёт на землю свои слёзы, словно бы оплакивая моего “брата по сну”. Действительно. Ни за что ни про что умерли два хороших человека, пытавшихся сделать этот мир лучше в меру своих возможностей. Они достойны того, чтобы сам мир по ним горевал. Людям-то плевать, они даже, поди, не замечали, а то и хулили то, что они делали.

Перелистываю старые “дневники снов”, чтобы хоть как-то утешиться - не помогает. На страницах то и дело появляются расплывчатые тёмные пятна с голубоватой каймой. Дождинки каплют из моих глаз, вторя слезам небесным. В горле ком из игл…

Может, и хорошо, что Камидзу не дожил до сего дня? Слыхал, в Японии сейчас властвует “поколение сатори” - они будто бы преисполнились в познании истины, ничего не хотят, не работают, не учатся, сидят дома и ничего не делают. Это - никакое не сатори, ни разу это не просветление. Это - просто нежелание что-либо делать. Не думаю, что братцу Камидзу понравился бы такой мир.

Что там он сказал про Россию после распада Союза?.. Мы ещё поднимемся и покажем, почём у нас фунт изюма? Боюсь, тут он неправ. Нет, я ничуть не сомневаюсь в своей стране. Тут сомневаться надо уже во всём мире.

Я не устаю повторять: люди перестали стремиться ввысь. Раньше будто бы и воздух был легче, и люди были веселее. Они хотели куда-то далеко, за горизонт возможного. Теперь же этот горизонт потерян.

На Западе это называют “консюмеризмом”, у нас - словом куда более грубым. На ум приходит одна аналогия, которая будто бы была чуть ли не в Библии: “семена упали в воду и сгнили в ней”. Мир стал связным, появилась уйма возможностей, ресурсы стали доступны на расстоянии вытянутой руки. Но это-то и испортило человека. Он больше уже ничего не хочет. Он “достиг сатори”. Он погружён в себя, в свои эгоистические, приземлённые интересы, ему более ничего не нужно - только набить своё брюхо да потешить своё эго. Никто не смотрит в небо, все уткнулись в телефоны - те же зеркала. Дружбы и любви сейчас тоже не найти, их заменил коммерческий интерес, что ещё хуже, чем утрата стремления вперёд… Человек будто бы перестал быть человеком.

“Звёзды в кошелёк не положишь и каши из них не сваришь”, ага… Может быть, раньше было не так свободно и привольно в плане именно товарного обеспечения, но не необходимость ли - мать прогресса?!

И я - один, как перст. Среди этого жрущего, гадящего под себя и забывшего обо всём, кроме себя, человечества. Куда ушло всё то добро, что видел Камидзу в своей жизни - а я посредством его глаз?! Неужто утрачено без возврата?!..

Я валюсь на пол. Дождинки разбиваются о холодный паркет. Я - тот, кто вопиет в пустыне. Только даже пытаться вопиять бесполезно. Если я даже и сделаю что-нибудь, этого никто не заметит, не обратит внимания - свои-то брюхо да эго важнее. А если и заметит - то кинет грязью и посмеётся.

Прости, братец Камидзу. Мы потеряли всё.