Горный Мастер. Тени

Мир вокруг меня поблек.

Нет, не в том смысле, что я внезапно ослеп или страдал от какой-то экзотической болезни, найденной на запыленных страницах медицинских энциклопедий. Визуально все было на своих местах, до последнего пикселя, до последней частицы пыли, танцующей в луче утреннего солнца.

Мой профессиональный монитор с ультравысоким разрешением и идеальной цветопередачей исправно показывал мне миллионы строк кода, каждый символ был четок и ярок, как скальпель хирурга. За панорамным окном нашего офисного опенспейса на тридцать седьмом этаже стеклянного монстра по имени «Зенит-Плаза» раскинулся привычный серо-стальной пейзаж Москвы. Город жил своей жизнью: внизу, едва различимые, ползли бесконечные потоки машин, а небоскребы-соседи вонзали свои шпили в низкое, свинцовое небо. Все было как всегда. Но ощущение… оно было другим.

Словно кто-то невидимый, стоящий у меня за спиной, медленно и методично выкручивал ручку насыщенности на минимум. Цвета, которые мой мозг по привычке идентифицировал как яркие, казались не настоящими, а лишь бледной, дешевой имитацией самих себя. Зелень корпоративных растений в кадках выглядела пластиковой, синева неба — выцветшей, словно старая фотография. Звуки – приглушенные, как будто я слушал мир через толстый слой акустической ваты. Мерный гул сотен компьютеров, щелчки клавиатур, приглушенные разговоры коллег — все это сливалось в единый, монотонный, вязкий фон, лишенный каких-либо акцентов. Даже вкус кофе, обычно обжигающий и горький, мой единственный утренний ритуал, сегодня был плоским и невыразительным. Просто горячая, коричневая жидкость. Это было похоже на просмотр фильма о собственной жизни через старую, заляпанную проекционную пленку, где каждый кадр обесцвечен и лишен глубины.

— Леш, ты в порядке? Завис, как мой ноут на компиляции «Януса».

Голос Витька, моего коллеги и, наверное, единственного приятеля в этом стерильном аквариуме для офисного планктона, прорвался через ватную завесу, окутывавшую мое сознание. Я моргнул, и картинка на мгновение обрела фокус, словно кто-то резко крутанул объектив. Его рыжая шевелюра, вечно взъерошенная, как будто он только что проснулся после схватки с ураганом, на долю секунды полыхнула настоящим огнем, а потом снова стала тускло-оранжевой, цвета ржавчины.

— Да, нормально, — я заставил мышцы лица сложиться в подобие улыбки. Получилось, наверное, не очень убедительно. — Просто задумался. В этом новом модуле интеграции какая-то дьявольщина. Логика безупречна, вылизана до идеала, а тесты валятся через один, причем каждый раз по новой причине. Как будто код живет своей жизнью и издевается надо мной.

Витек сочувственно хмыкнул и отхлебнул свой смузи цвета болотной жижи из брендированного стакана. Он был ярым адептом здорового образа жизни, что, впрочем, не мешало ему выкуривать по пачке крепких сигарет в день на пожарной лестнице, философски рассуждая о вреде глютена. Этот парадокс был сутью Витька.

— Дьявольщина — это наша работа, друг, — протянул он, ставя стакан на стол. — Мы — современные алхимики. Продаем душу и время жизни за ипотеку и стабильный интернет. Ты свой кусок «Януса» добьешь, не переживай. Ты лучший кодер в отделе, даже Сидоров это признает, хоть и давится от зависти.

Я кивнул, но его слова, призванные ободрить, не принесли облегчения. «Янус». Наш флагманский проект, гордость корпорации. Нейросетевой движок для симуляции сверхсложных физических моделей. Ироничное название для программы, которая должна была смотреть в будущее, предсказывая поведение материалов под экстремальными нагрузками — от усталости металла в крыле самолета до разрушения фундамента небоскреба при землетрясении. Но для меня он все больше походил на древнеримского двуликого бога, одна сторона которого — элегантный, совершенный код, математическая поэзия, а вторая — бездонная, засасывающая пропасть выгорания, в которую я медленно, но неотвратимо сползал последние полгода.

Душу за ипотеку. Витек, как всегда, попал в самую точку. Моя душа была заложена под тридцать лет рабства в бетонную коробку на окраине мегаполиса, с унылым видом на такую же бетонную коробку напротив. И каждый день был слепком с предыдущего, идеальной копией, лишенной малейших отклонений. Подъем в 6:30. Кофе. Душ. Поездка в забитом вагоне метро, где люди похожи на серых, усталых призраков. Восемь, а чаще десять часов, проведенных взглядом в монитор. Код, код, код. Быстрый обед из контейнера. Снова код. Метро. Ужин, разогретый в микроволновке. Вечерняя пробежка по парку, чтобы хоть как-то разогнать кровь и заглушить мысли. Сон без сновидений. Бесконечный цикл, день сурка, где менялись только номера задач в Jira и погода за окном.

И эта тоска… Она была не новой. Она поселилась во мне уже давно, глухо ворочаясь где-то под ребрами, как спящий зверь. Смутное, сосущее чувство, будто я потерял что-то жизненно важное. Что-то, о чем даже не помнил. Как фантомная боль в ампутированной конечности, которая никогда не была моей. Я пытался заглушить ее. Работой до одури, до рези в глазах. Пробежками до звона в ушах и металлического вкуса крови во рту. Дорогим виски по выходным. Но она никуда не уходила. Наоборот, в последнее время она становилась все сильнее, все настойчивее, а вместе с ней приходило это странное, пугающее ощущение «выцветшего мира».

Может, это просто усталость? — в сотый, а может, и в тысячный раз спросил я себя, вглядываясь в каскады символов на экране. — Профессиональное выгорание, астения, депрессия, банальный дефицит витамина D в условиях вечной московской осени? Мой разум, натренированный во всем искать логику, причинно-следственные связи и рациональное объяснение, услужливо подсовывал мне десятки диагнозов из популярных медицинских статей. Но ни один из них не объяснял… странностей.

Странности начались около месяца назад. Мелкие, почти незаметные сбои в матрице моей упорядоченной, предсказуемой реальности. Уколы иррационального, пробивающиеся сквозь броню логики.

Пару недель назад, стоя на переполненной платформе метро «Выхино», я краем глаза заметил, что моя тень на стене отстала. Всего на долю секунды. Я резко повернул голову влево, и тень с таким же неестественно резким, дерганым рывком «догнала» меня, смазавшись на мгновение. Я тогда списал это на стробоскопический эффект от фар прибывающего поезда и чудовищное переутомление. Но сердце тогда пропустило удар, а по спине пробежал липкий, ледяной холодок, совершенно неадекватный ситуации. Я еще долго стоял, вглядываясь в свою тень, но она вела себя абсолютно нормально, послушно повторяя каждое мое движение.

На прошлой неделе, во время обеда в корпоративном кафе «Byte & Bean» внизу, я вдруг почувствовал на себе взгляд. Не просто любопытный, а тяжелый, изучающий, пронизывающий насквозь. Я поднял голову от салата и встретился глазами с пожилым мужчиной, сидевшим в дальнем углу. Он был одет странно, совершенно не по-московски. Длинный темный плащ из плотной ткани, хотя в помещении и на улице было тепло. В руках он держал толстую книгу в потертом кожаном переплете без единой надписи. Но самым странным были его глаза — светлые, почти бесцветные, как выцветшее небо, и они смотрели не на меня, а будто сквозь меня, видя что-то еще, что-то, скрытое за моей физической оболочкой. Мне стало до жути неуютно, словно меня раздели и изучали под микроскопом. Я быстро отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, а когда через минуту осмелился посмотреть снова — его уже не было. Просто исчез, словно растворился в воздухе. Я даже спросил у бариста, не видел ли он старика в плаще, но девушка лишь непонимающе пожала плечами.

А сегодня утром… Сегодня было хуже всего. Я работал из дома первую половину дня, и мой кот, флегматичный британский короткошерстный по кличке Байт, который обычно признавал только два агрегатных состояния — сон и поглощение еды, вдруг повел себя немыслимо. Я сидел за ноутбуком на кухне, когда он бесшумно вошел в комнату. И замер на пороге. Он не смотрел на меня. Он смотрел на пустое пространство за моей спиной, чуть правее кресла. Его шерсть на загривке медленно поднялась дыбом, спина выгнулась дугой, а из груди вырвалось низкое, утробное рычание, которого я от него никогда в жизни не слышал. Это был звук дикого зверя, а не изнеженного домашнего питомца. А потом, пятясь и не сводя горящих желтых глаз с пустого места за моим креслом, он выскочил из комнаты и забился под диван. Я просидел минут пять, не смея пошевелиться, вслушиваясь в мертвую тишину квартиры и чувствуя, как по коже бегают легионы мурашек.

Это просто стресс. Нервы на пределе. Тебе нужен отпуск, — твердил я себе, пытаясь заставить пальцы снова бегать по клавиатуре. Но фокус был безвозвратно потерян. Странное ощущение нереальности происходящего навалилось с новой, удушающей силой. Гудение сотен компьютеров в серверной за стеной вдруг показалось мне не просто монотонным шумом. В нем появились… обертоны. Низкие, вибрирующие ноты, едва уловимые, складывающиеся в некий ритм, похожий на древнее, гортанное пение или шаманское камлание.

Я с силой потряс головой, растирая виски до боли. Все, Рудин, приехали. Слуховые галлюцинации в комплекте с паранойей. Пора записываться к специалисту.

— Я на перекур, — бросил я Витьку и, не дожидаясь ответа, почти бегом направился к заветной двери на пожарную лестницу.

Холодный, влажный октябрьский ветер ударил в лицо, немного приводя в чувство. Тридцать седьмой этаж. Внизу, как игрушечные, ползли машины, их фары и задние огни сливались в две бесконечные светящиеся реки — белую и красную. Город жил своей механической, бездушной жизнью. Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Огонек заплясал на ветру, и на одно сумасшедшее мгновение в его колеблющемся пламени мне почудились странные, руноподобные символы, сплетающиеся и распадающиеся. Я вздрогнул, и иллюзия пропала. Остался лишь обычный огонь.

Что со мной, черт возьми, происходит?

Я глубоко затянулся, и горький дым наполнил легкие, на секунду вытеснив тревогу. Я смотрел на простирающийся передо мной город, на эти бесконечные бетонные соты, в которых копошились миллионы таких же, как я, и тоска сжала сердце с новой, острой силой. Чувство, что я нахожусь не на своем месте. Что вся эта жизнь — престижная работа, ипотечная квартира, этот город — это какая-то грандиозная ошибка, искусно сделанная декорация, скрывающая от меня что-то настоящее. Что-то, для чего я был рожден. От этой мысли стало смешно и страшно одновременно. Я, Алексей Рудин, старший инженер-программист, тридцати лет от роду, рожден для чего-то большего, чем написание кода для симуляции разрушения мостов? Бред. Мания величия. Мечты инфантильного подростка, застрявшие в теле взрослого мужчины.

Но почему тогда это чувство такое сильное? Такое… настоящее? Гораздо реальнее, чем дедлайны, совещания и графики выплат по ипотеке.

Я докурил, бросил окурок в ржавую консервную банку, приспособленную под пепельницу, и вернулся на свое рабочее место. До конца дня я больше не поднимал головы от монитора, с головой погрузившись в упорядоченный, логичный и понятный мир алгоритмов и переменных. Это был мой единственный бастион, моя крепость против наступающего безумия. Я заставил себя поверить, что все странности — лишь плод воображения, загнанного в угол хроническим стрессом и недосыпом.

Рабочий день наконец закончился. Офис стремительно пустел. Я задержался, чтобы закончить отладку особенно вредного куска кода. Когда я наконец выключил компьютер, за окном была уже густая, чернильная ночь, проколотая мириадами холодных городских огней.

Дорога домой. Вагон метро, набитый такими же уставшими, опустошенными людьми с серыми, бесцветными лицами. Каждый уткнулся в свой смартфон, в свою маленькую цифровую вселенную, спасаясь от реальности. Я смотрел на их отражения в темном стекле вагона и видел себя. Такой же. Часть безликой, анонимной толпы. Но сегодня что-то было иначе. Я начал замечать… тени. Не обычные физические тени от тусклого освещения вагона. Другие. Едва заметные, полупрозрачные, дрожащие фигуры, стоявшие за спинами некоторых людей. Они колыхались, меняли форму, словно темный дым, завихрения горячего воздуха или марево над раскаленным асфальтом.

Я зажмурился, сильно потер глаза до цветных кругов. Открыл. Тени были на месте. У сонной девушки-студентки напротив за спиной медленно клубилась туманная серая сфера. У хмурого мужчины в дорогом костюме, читавшего деловую прессу, — нечто угловатое, с острыми краями, похожее на осколок черного, непрозрачного льда, который, казалось, высасывал свет вокруг себя. Почти у каждого третьего была такая аномалия.

Так, все. Это уже не смешно. Это явные признаки психического расстройства.

Я выскочил на своей станции, «Новогиреево», как ошпаренный, расталкивая людей. Холодный ночной воздух немного отрезвил. Тени за спинами редких прохожих, казалось, исчезли. Или я просто перестал на них смотреть, боясь снова увидеть то, чего не должно быть.

Мой маршрут домой лежал через тихий, спальный район. Можно было пойти по освещенной центральной улице, сделав небольшой крюк, а можно было срезать через темный, неосвещенный переулок между двумя старыми пятиэтажками-хрущевками. Обычно я, как разумный человек, выбирал первый вариант. Но сегодня ноги сами понесли меня по короткому пути. Словно подсознательно я искал чего-то, что могло бы вытряхнуть меня из этого сонного, нереального состояния. Или, может, это была просто апатия — мне было все равно. Хотелось поскорее оказаться дома, запереть дверь на все замки и попытаться забыть этот безумный день.

Переулок встретил меня зловещей, давящей тишиной и запахом сырости, гнили и кошачьей мочи. Единственным источником света был далекий фонарь, чей тусклый желтый свет едва пробивался сквозь голые, скрюченные ветви старых деревьев. Под ногами хрустело битое стекло. Я ускорил шаг, инстинктивно втянув голову в плечи. И тут же замер.

Из густой тени мусорных баков навстречу мне шагнули две фигуры. Темные силуэты на фоне далекого фонаря. Высокие, широкоплечие. В руках у одного что-то тускло блеснуло, поймав случайный отсвет.

Нож.

Мое сердце ухнуло куда-то в пятки, а потом бешено заколотилось в горле, отдаваясь в висках. Все звуки мира разом исчезли, сменившись оглушительным стуком крови в ушах.

— Слышь, красавчик, телефончик есть позвонить? А то на нашем деньги кончились, — голос был низкий, с пьяной хрипотцой. Дешевый, заезженный прием, от которого не становилось менее страшно.

Внутренний монолог, обычно такой активный, заткнулся. Мыслей не было. Только животный, первобытный страх, парализующий тело. Я стоял, как кролик перед удавом, не в силах ни бежать, ни кричать. Они медленно, вальяжно приближались, перекрывая единственный выход.

— И кошелек заодно покажи. Проверим, может, там на пополнение счета хватит, — усмехнулся второй, пониже ростом, но более коренастый.

Я попятился назад и уперся спиной в холодную, шершавую стену дома. Тупик. Адреналин ударил в кровь, но не придал сил, а наоборот, сделал ноги ватными, а руки — чужими. Я видел их лица. Недельная щетина, мутные, пустые глаза. Запах перегара и дешевого табака ударил в нос, вызывая тошноту.

Тот, что с ножом, сделал последний шаг вперед. Лезвие хищно сверкнуло, поймав тусклый свет. Он лениво замахнулся, целясь куда-то в область живота…