Город

Алиса смотрела на город так же, как на рабочий чертёж: внимательно, но без лишних чувств.
Не потому, что была черствой — просто ей так удобнее.
Если объект можно измерить, описать и привести к формуле, он перестаёт расползаться в голове и становится управляемым.

Город не был для неё ни врагом, ни другом.
Он был пространством задач.

Угол наклона пандуса, коэффициент освещённости двора, шаг несущих стен — вот то, на что она обращала внимание первым делом.
Всё остальное — вывески, запахи, лица — относилось к категории «фон», не более.

Она умела видеть в здании его слабые места, в перекрытии — ритм опор, в тротуаре — неправильный уклон.
Не красоту, не историю, не атмосферу.
Только конструкцию.

Так она привыкла думать ещё до учёбы: реальность проще, когда складывается из точных значений.

За четыре года ей объяснили всё — от коэффициента озеленения до формулы расчёта инсоляции. Любая стена имела значение только в цифрах: несущая способность, процент износа, категория аварийности. Даже старинные дома в центре она теперь рассматривала как набор проблем — фасадные трещины, отслоение штукатурки, отсутствие системы дренажа.

И всё равно диплом нужно было защищать на чём-то живом. Ни кирпич, ни арматура, ни плита не таили загадки, если есть чертёж и регламент.

Тема диплома звучала правильно, как требуют в деканате: «Ревитализация неиспользуемых промышленных территорий под общественные пространства».

Она выбрала её не потому, что любила промзоны, — просто в деканате сказали: актуально. Да и найти натуру проще: любая окраина подойдёт. Главное — расчёты, модели, концепт. Ничего спорного, ничего слишком смелого: на заседании ГАКа любят, когда всё «в русле повестки».

Она приехала в мегаполис из города, где новые дома строили раз в пятилетку, и всё замирало к обеду, а после шести вечера умирало окончательно. Там открытие нового торгового центра считалось событием на несколько лет вперёд, а единственный башенный кран знали как местную достопримечательность.

Здесь же кварталы вырастали за неделю, как будто под кожей земли кто-то менял ритм. Ей иногда казалось: если не успеть — город просто уйдёт вперёд и забудет.

Мегаполис для неё был телом без пульса, а она относилась к нему как к объекту вскрытия — патологоанатом с чертёжной линейкой вместо скальпеля.

Всё, что другие называли «душой города», казалось ей небрежностью. Если где-то течёт — значит, нарушена гидроизоляция. Если трещит — усадка фундамента. Всё объяснимо, если есть цифры.

Порой она представляла: если бы весь мегаполис разрезать пополам, внутри были бы те же слои — бетон, арматура, кабели, трубы, воздуховоды. Без тайн. Без сердца. Просто правильный пирог из инженерных решений, и вся эта конструкция держится не на чуде, а на расчётах, это завораживало.

Весна была серая и холодная, пахла пылью, кофе и мокрой штукатуркой. Утренний воздух казался плотным, как неоткрытый чертёж.

В кофейне у метро Алиса сидела у окна, слушала лекцию по урбанистике в наушниках и наблюдала, как стекло мутнеет от дыхания.

Голос диктора был ровный, немного гнусавый:

«Город — не только система. Это живой организм, способный адаптироваться, меняться, отвечать на прикосновение, ведь человек в современном городе не отделяет себя от конструкции, он и есть её продолжение…»

"Человек — не продолжение конструкции. Он её временный житель."- подумала Алиса.

Она выключила. Такие фразы раздражали.

На экране планшета мерцала карта с красными метками: промзона у реки, две пустующие площадки на юге, старая фабрика ближе к центру. Место для проекта нужно было выбрать до конца недели.

Она сделала пометку: «восточный сектор — проверить доступность, шумовую карту».

Американо остыл, и на поверхности образовалась тёмная плёнка. Она всё равно допила — горечь хотя бы что-то обозначала.

Бариста вытирал стойку. Дверь звякала доводчиком, и вместе с порывом холодного воздуха в зал вполз уличный шум: свист тормозов, глухие голоса, отдалённый стук по рельсам. Мимо прошёл мужчина в каске и робе, пахнущий известью и сигаретами — рабочие с утренней смены заходили сюда часто. Всё вокруг было обыденным: шум, пар, тёплый свет, запотевшие окна, где отражались вывески. Эта предсказуемость действовала почти успокаивающе.

Ровный город — значит предсказуемый. Предсказуемый — значит безопасный.

Город, где ничего не происходит, который просто строится, — идеальный город.

Алиса собрала вещи и вышла.

Квартира встретила её привычной тишиной. Четырнадцать квадратных метров: кровать у окна, стол, складной стул, миниатюрный кухонный уголок. На столе — чайник, две кружки: её — белая, с трещиной у ручки; вторая — Марка, тёмно-синяя, которую он когда-то принес «чтобы хоть как-то добавить цвета». В шкафу висело несколько его рубашек, на подоконнике — бритва и дезодорант, в углу — рюкзак и тренога. Он часто оставался у неё после съёмок, приносил еду из круглосуточного и уверял, что “так всё честнее”. С ним квартира казалась чуть больше, как будто появлялся воздух между стенами. Она поставила чайник, приоткрыла окно.

Проехал состав — стекло задрожало, и привычная вибрация прошла по стенам.

Запах железной дороги с детства казался ей чем-то естественным фоном, как шум лифта или гул вентиляции. В этом дрожании было что-то ровное, успокаивающее, как дыхание огромного механизма. Алиса не вслушивалась: город живёт своей механикой, и это правильно.

Телефон завибрировал.

Марк: «Ты выбрала участок?»

Алиса: «Да. Сегодня посмотрим.»

Марк: «Через полчаса буду у метро.»

Она кивнула сама себе, поставила кружку на подоконник, надела куртку и посмотрела в зеркало. Лицо — спокойное, без особых эмоций.

В этом городе, чтобы остаться, нужно выглядеть так, будто тебе всё по силам.

Марк приехал на старой, но ухоженной машине. Салон пах бензином и мятной жвачкой. Он был в куртке поверх белой рубашки — немного не по погоде, но ему нравился контраст.

— Опять не завтракала?

— Кофе.

— Это не еда.

— Это концентрация.

Он усмехнулся:

— Когда-нибудь ты перестанешь измерять жизнь в миллилитрах кофеина.

— Когда-нибудь город перестанет строиться, архитекторы станут не нужны, и мы дружно выспимся.

Машина тронулась. За окном медленно проплывали дома, мосты, рекламные щиты. Город был серым, но без печали — ровным. Без катастроф, без драм. Только бетон, стекло, вывески и равномерный шум шин по асфальту. Иногда звук машин сливался в один тон, похожий на низкое гудение трансформатора. Фонари вдоль магистрали мигали с равным интервалом, будто город подмигивал.

Марк периодически останавливался и снимал всё подряд — окна, фасады, трещины в плитке. Он умел видеть кадр там, где другие просто шли мимо.

— Ты всегда ищешь сюжет там, где просто трещина, — сказала Алиса.

— А ты — формулу там, где просто жизнь.

— Без формулы всё развалится.

— А может, наоборот: живёт, пока формулы нет.

Она промолчала.

За стеклом мелькнула вывеска с буквой «М», и её свет отразился на панели приборов, словно пульс.

Через сорок минут они были у промзоны. Трамвайные пути, ржавые ворота, стены с облезшей краской. Воздух пах влажным металлом. Где-то позвякивала цепь, и этот звук повторялся эхом. Марк выключил музыку, опустил окно — в салон сразу ворвался сырой воздух, чуть пахнущий мазутом.

— Вдоль набережной пойдём? — спросил он.

— Там есть участок. Узкий, но проходной.

— Отлично.

За сеткой-рабицей тянулись кирпичные корпуса: слепые окна забиты фанерой, выше — пустые глазницы. На воротах висела табличка “Проход запрещён”, но створки не сходились, и между ними торчала щель.

Марк задержал на ней камеру, улыбнулся:

— Город зазывающий.

— Город, экономящий на сварке, — ответила она.

Они шли медленно. Под ногами хрустело стекло, в лужах отражались провода. Алиса останавливалась, что-то отмечала в планшете, измеряла шагами ширину двора. В планшете она раскладывала точку за точкой по слоям: красным — возможные входы, зелёным — потенциальные маршруты, серым — “пока непонятно”.

Кирпичи на старых стенах выглядели влажными, словно недавно плакали. Пыль цеплялась к обуви, будто не хотела отпускать. Ветер не гулял — он будто искал короткий путь.

— Смотри, — сказал Марк. — У этой стены фактура как у кожи.

— Это цемент.

— Я не про материал. По ощущению — стареет.

— Старение материалов — естественный процесс.

— Ты говоришь, как врач на вскрытии.

— Я архитектор.

Он усмехнулся, убрал камеру, но взглядом продолжал выискивать свет. Дальше начиналась насыпь. Они поднялись по бетонным ступеням и оказались перед стеной: мох, потёки влаги, следы опалубки. Посреди — круглый, идеально ровный проём, уходящий в темноту.

— Метро, — уверенно сказал Марк.

— Скорее всего. Заброшенные ветки.

— Смотри, как чисто. Ни арматуры, ни трещин.

— Бывает, если лили в опалубку без стыков.

Она подошла ближе. Изнутри тянуло прохладой. Гул — ровный, низкий, тёплый. Будто под землёй работала огромная машина.

Марк включил фонарь. Луч пробежал по стенкам, но не за что не зацепился. Поверхность — изнутри гладкая, как кожа. Свет уходил метра на три, потом тонул в чёрном воздухе.

— Красиво, — сказал он.

— Опасно, — ответила она.

Из глубины донёсся звук — капля упала где-то далеко и долго каталась по трубам, пока не стихла. И снова — тишина.

Она сделала несколько шагов вперёд, достала планшет, включила камеру и оглядела свод. Свет отражался от бетона ровно, без бликов — значит, поверхность плотная, не осыпается. Воздух чуть влажный, как в метро, но терпимо. Она прикинула длину тоннеля, угол наклона, расположение относительно реки.

Если сделать проходной маршрут, можно соединить пешеходную зону и нижний уровень промплощадки. Идея вспыхнула моментально, как лампа на холодном старте:

этот тоннель мог бы стать сердцем проекта.

— Слушай, — сказала она, не отрывая взгляда от экрана, — если его расчистить, стабилизировать откосы и поставить световые арки… здесь можно сделать что угодно.

— Например? — Марк опёрся на штатив.

— Культурное пространство. Галерею. Ресторан. В бункерах делали — в Берлине, в Варшаве. Даже старые газгольдеры переделывают под офисы. А тут — такой свод, готовая геометрия.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Смотри: у него идеальная акустика. Она хлопнула ладонью по стене, звук откликнулся мягким, глубоким эхом. Вибрация прошла по бетону, будто внутри кто-то медленно выдохнул.

Алиса не заметила, как вздрогнул Марк.

— Вот это… эффектно, — сказал он, снова поднимая камеру. — Но я б всё равно не полез внутрь.

— И не надо. Нам достаточно фасада и направления.

Она шагнула ближе, провела пальцем по влажной поверхности. На подушечках осталась тонкая серо-зелёная пыль.

— Видишь, не крошится. Бетон целый. Даже без арматуры держится.

— Может, и держится, но выглядит как вход в чёртов желудок.

Она усмехнулась:

— В архитектуре желудки тоже бывают. Главное — чтобы работали стабильно.

Марк засмеялся, но коротко. Посмотрел на часы.

— Мне через час быть на съёмке.

— Подожди немного. Я хочу зафиксировать данные, сделать пару снимков и разрез — набросать поперечный, как будто тоннель разрезали ножом.

— Алиса…

— Серьёзно, пять минут.

Он прислонился к перилам, достал телефон, проверил сообщения. Её не слышал. Она стояла у самого проёма, водила лазерной рулеткой, заносила цифры. На экране планшета появлялась сетка координат, аккуратная и чистая.

Она чувствовала, как воздух здесь другой — плотнее, прохладнее, почти ровный, как гель. Когда фонарь Марка случайно скользнул по стене, свод будто дрогнул — лишь на секунду, как мигающий глаз.

— Всё, — сказала она наконец. — Пожалуй, это то, что нужно.

— Точно?

— Абсолютно. Это будет центр всей концепции. Здесь есть глубина, структура, история. Даже тишина работает.

— Что?

— Ну, послушай.

Он прислушался.

Тишина была не мёртвой — в ней жило что-то низкое, едва уловимое, как звук далёкого трансформатора. Она не заметила, как её пальцы снова коснулись стены.

— Всё, Алиса, — сказал Марк. — Я реально опаздываю.

— Езжай, если хочешь. Я сама как-нибудь доберусь.

Он посмотрел на неё и покачал головой.

— Нет, так это не работает. Если останешься одна, потом будешь злиться.

— Не буду.

— Будешь. Поехали. Завтра приедем с нормальным светом, возьмём оборудование, всё снимем.

— Ладно, — тихо сказала она. — Завтра.

Они отошли от проёма. Марк первым — с облегчением, будто уходил из-под гнёта низкого звука,

она — чуть позже, с оглядкой.

Перед тем как повернуть к машине, Алиса бросила последний взгляд на тоннель. Тот стоял неподвижно, как затаившийся зверь. Снаружи ничего не двигалось, но ей на секунду показалось, что контур стал темнее. Потом ветер качнул траву у кромки насыпи, и ощущение исчезло.

Марк шёл быстрее, чем обычно, не оборачиваясь.
Алиса же машинально делала ещё снимки — общий вид, привязка к корпусам, линия набережной.

— Я тебе скину вечером всё, что нафоткал, — сказал он, хлопая себя по карманам в поисках ключей. — Сделаю пару кадров с нормальной цветокоррекцией.
— Только не переиграй, — отозвалась она. — Мне важно, чтобы всё выглядело честно: влажно, серо и чуть убого.
— В этом я мастер, — усмехнулся Марк. — Серо и чуть убого — это вообще мой жанр.

Они вернулись к машине.
По дороге мимо них прошёл мужчина в оранжевом жилете с рулеткой через плечо — местный техник, судя по виду.
Он бросил взгляд в сторону насыпи, задержался на секунду, но так и не посмотрел в сторону тоннеля, словно его там не было, просто скользнул невидящим взглядом, перешёл рельсы и исчез за углом.

Марк завёл двигатель.
Когда они выезжали со двора, Алиса ещё раз посмотрела в зеркало заднего вида.
С этого расстояния тоннель был просто тёмным кругом в стене.
Обычная инфраструктура.

Лишь глухое ощущение недосказанности цепляло где-то на уровне грудной клетки, как комок воздуха, который не получается выдохнуть до конца.

— А может, вечером я к тебе? — неожиданно спросил Марк. — А то дома холодно без твоих объятий.

Алиса усмехнулась и довольно кивнула, отвлёкшись от своих прошлых мыслей.
Всё-таки даже в мире точных расчётов иногда нужны гуманитарии.

Вечером она загрузила фотографии на ноутбук. Папка с промзоной выглядела, как и все предыдущие: дата, номер участка, краткое описание. «Река_восток_тоннель» — так она его назвала, не задумываясь.

На экране сменялись кадры: ржавые ворота, сетка-рабица, влажные кирпичи, лужи с отражениями проводов. Тоннель на фото выглядел даже скучно: просто идеальный чёрный круг, который камера не могла “пробить” светом. Ни драматизма, ни мистики. Ничего, что нельзя было объяснить.

Алиса занесла в таблицу примерные размеры, расположение, сделала краткую заметку: «Потенциал для рекреации: высокий. Риск по гидроизоляции: проверять. Акустика — в плюс.»

Чайник тихо щёлкнул.

Марк сидел на кровати, листал ленту на телефоне.

— Ты как будто влюбилась, — сказал он, глянув на экран. — В этот тоннель.
— Влюблённость быстро проходит. А вот хорошая геометрия — нет.
— Прямо слоган архитектора.
— Запомни, пригодится для твоего фильма.

Он улыбнулся, но в сторону тоннеля больше не смотрел, как будто чувствуя конкуренцию за сердце Алисы.

Когда они легли спать, город за окном продолжал своё обычное движение: проходили составы, вдалеке переговаривались тормоза, где-то хлопала дверца подъезда.
Звук железной дороги был ровным, как всегда.

Алиса уснула быстро — с усталостью человека, который наконец-то нашёл опорную точку для проекта.

Сон

Ей снился поезд.

Обычный плацкарт: тусклый верхний свет, узкий проход, запах железа и чая из пакетов.
Вагон тянулся бесконечно — однотипные купе без штор, полки, покрытые серыми одеялами.

На верхних полках лежали люди.
Лица — правильные, как на документах, но будто недорисованные: то ли света не хватало, то ли кто-то стёр детали. Глаза были закрыты у всех, даже у тех, кто сидел.

Она шла по проходу, держа в руках билет. Билет был чистым.
Там не было ни номера вагона, ни места — только тонкая сетка, похожая на строительную схему.

Поезд качало, но не сильно. За окном — темнота, в которой иногда проступали силуэты домов.
Они шли параллельно составу, на одинаковом расстоянии, как будто город не стоял, а ехал рядом.

Алиса остановилась, пытаясь прочитать надписи над полками. Надписей не было.
Вместо них — тонкие чёрные линии, уходящие к потолку, как трассировка кабелей на плане. Она хотела спросить у проводника, где её место, но проводник так и не появлялся. Проход был пуст, хотя людей в вагоне становилось всё больше.

В какой-то момент она поняла, что звук колёс не меняется. Не ускоряется, не замедляется. Один и тот же отрезок пути повторяется снова и снова, как заело пластинку. Гул под вагоном был знакомым — ровным, низким, как там, у реки. Она прижалась ладонью к стенке купе: вибрация ощущалась как волны чего-то тёплого, почти живого.

Кто-то сверху склонился, и на неё посмотрело лицо без деталей — контуры, кожа, но ни глаз, ни рта. Она не испугалась — просто отметила:
«Нарушена отделка. Ошибка визуализации».

Поезд шёл в никуда.
Она шла по вагону и всё время оказывалась в одном и том же месте: возле двери, из которой не выходил проводник. За дверью вместо тамбура — темнота с мягким, глубоким гулом. Ей показалось, что если открыть дверь, там будет тот самый круглый проём в бетонной стене. Но ручка не двигалась. Металл был тёплым, как чьё-то плечо под курткой.

Когда она потянула ручку ещё раз, дверь чуть дрогнула — не вперёд, а внутрь, будто не на петлях держалась, а чем-то вязким. С боков услышался негромкий звук — то ли скрип пластика, то ли веерный шелест проводов, которые собирают в кабель-канал.

Пол под ней едва заметно покачнулся не в такт колёсам — как будто вагон на мгновение «присел», подстраиваясь. Свет над проходом чуть мигнул — равномерно, без драматизма, но от этого ещё более начал казаться неправильным. На секунду ей показалось, что лампа горит не электричеством, а будто изнутри чем-то подсвечена.

Звук колёс постепенно растворился в гуле — остался только он, ровный, как линия на графике.

Сон оборвался не криком, не падением — просто как выключенный свет.

Утро

Утро было обычным. Свет из окна попадал полосой на стол, чайник уже остыл. Марк ушёл рано — на съёмку. На кухне осталась грязная кружка и еле уловимый запах растворимого кофе.

В голове сон держался как размытый след. Поезд, пустые лица, билет без цифр.
Алиса попыталась восстановить детали, но они расползались: вместо вагона всплывал тоннель, вместо двери — круглый проём.

Она пожала плечами. Переутомление, фиксация на теме диплома. Нормально.

В расписании на сегодня стояли две пары: конструктивные системы и городской транспорт.

На лекции по конструктиву она записывала проценты армирования, узлы сопряжения, слушала про несущие схемы — привычные вещи, в которых не было места никаким тревожным снам.
В аудитории пахло маркерами и пылью от старых ватманов. Город снаружи жил своей привычной жизнью, без намёка на что-то необычное.

После пар она не поехала домой.
В рюкзаке была флешка с фотографиями, блокнот с координатами и лист с пометкой:
«Служба подземных сооружений и сетей — запрос данных по участку».

Городской центр инженерной документации находился в старом административном здании возле кольцевой магистрали. Серая пятиэтажка с пластиковыми окнами и табличкой у входа:
«Отдел инженерных сетей и подземных сооружений».

Внутри пахло бумагой, тонером и чем-то слегка сырым — как в подвале, где хранят старые планы. Коридор был обшит дешёвой вагонкой, на стенах висели схемы: сети теплоснабжения, водоснабжения, газ, кабели связи. На всех листах были цветные линии, пересекающиеся как нервные волокна.

В окне приёма сидела женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и бейджиком.
Она листала папку, не поднимая глаз.

— Девушка, по записи? — спросила она автоматически.
— Нет, — ответила Алиса. — Я дипломница. Архитектурный. Нужны данные по подземным сооружениям и сетям в одном участке промзоны. Для проекта ревитализации.

Алиса протянула студенческий билет. Женщина подняла глаза, посмотрела на неё чуть теплее.

— Координаты есть?
— Да. — Алиса достала блокнот и флешку. — Привязка по кварталу, плюс GPS-точка. Нужен мастер-план района, схема подземных коммуникаций и, если можно, любые данные по тоннелям. Возможно, там заброшенная линия метрополитена.

Слово «метрополитен» прозвучало буднично, как “ливнёвка”.

Женщина вздохнула.

— Метро — это к ним… — она кивнула в сторону закрытой двери. — Но схему подземных сооружений по району я вам дам. Смотрите… как он у вас называется?

— Промзона у восточной набережной. Вот, — Алиса протянула лист с отметками.

Женщина повернула к себе монитор, забила район в программу.
На экране вспыхнул план: серые контуры зданий, цветные линии сетей.
Водопровод — синий, канализация — коричневая, электричество — красное, связь — зелёная.

— По электрическим сетям сразу не верьте, — сказала она, щёлкая мышкой. — Они у нас живут своей жизнью: на плане одно, в земле другое. Как кошки. Куда хотят, туда и лезут.

Алиса усмехнулась из вежливости.

— Вот ваш участок. — Женщина приблизила фрагмент. — Берег, промка, резерв под развитие. Тоннелей здесь нет.

— Как нет? — спокойно спросила Алиса. — Там явно есть проход. Круглый. Похоже на метротоннель или технический.

— Технические ходы у нас тоже отображаются, — ответила та. — Дренаж, кабельные туннели, коллекторы — всё есть. Сейчас… — она щёлкнула ещё несколько раз. — По генплану — пусто. По схеме подземных сооружений — тоже. Только дождевая канава вдоль берега, но она открытая, без перекрытий. Может, вы ошиблись в точке?

— Да, вроде не должна была ошибиться. Может, старый план? — сказала Алиса. — То, что не внесли в базу?

— Если старый, он бы был в подоснове. У нас оцифровка за последние лет двадцать прошла.

Она наклонилась ближе к монитору, прищурилась.

На плане, в том месте, где Алиса видела тоннель, была узкая серая полоска без подписи.
Не здание, не сеть — просто ничего.

— Странно, — пробормотала женщина. — Тут когда-то что-то хотели…

— В смысле?

— Ну… — она кликнула по другому слою, вывела старую подложку. — Вот смотрите: на старом проекте планировки был резерв под тоннель инженерных сетей. Коробка, пустая. Но в реализации — ничего. Объект не построен.

На экране тонкая линия проходила почти там же, где у Алисы в блокноте была её координата.
Но линия была пунктирной, как неосуществлённое намерение.

— То есть там ничего нет? — уточнила Алиса.

— По документам — нет, — сказала женщина. — Бумага у нас честнее земли. В земле бывает сюрприз, но на плане — только то, что утвердили.

Она улыбнулась своей же шутке.

— А метро? — не отступила Алиса. — Может, тоннель относится к их ветке? Экспериментальный, резервный?

— Девушка… — женщина развела руками. — Если бы там было метро, то мы бы с вами это точно не пропустили.
А так… максимум — помехи по электрике.

Где-то в глубине здания в этот момент коротко щёлкнуло реле, мигнули потолочные лампы над коридором. Женщина даже не обернулась.

— Вот, — она вставила флешку в компьютер. — Я вам скину актуальную подоснову, генплан по кварталу и схему подземных коммуникаций.
Тоннель ищите на местности. Если найдёте — приходите с актом обследования, будем дополнять.
У нас, знаете, иногда сети появляются раньше, чем бумаги.

Она сказала это как шутку, но в голосе не было иронии — только усталость.

Алиса смотрела на экран. На схеме город был честным: линии, подписи, номера колодцев.
Никаких глоток, никаких “лишних” отверстий. Координата её тоннеля лежала на ничем не занятом месте — между серым прямоугольником склада и тонкой полоской набережной. Пустота, которую по документам не трогали.

— Спасибо, — сказала она. — Этого достаточно.

Она достала из рюкзака небольшую шоколадку — недорогую, тёмную, ту, что всегда носила «на всякий случай».
Женщина удивилась, но взяла.

— Ох… спасибо, — сказала она чуть теплее. — Удачи вам с дипломом.
Только берегите ноги — там, где пусто на плане, бывает всё, что угодно.

Сказала буднично, без скрытого смысла, но фраза слегка зацепила. Алиса кивнула, улыбнулась, вышла в коридор.

На улице она остановилась на секунду, прикрыв глаза от резкого дневного света.

Город здесь был ещё скучнее, чем вокруг её дома: ровные пятиэтажки, магазин «Продукты 24», лавка с покоробленной вывеской, припаркованные фургоны.
Гул магистрали заполнял пространство равномерно, как белый шум.

Она открыла блокнот.

Цифры смотрели на неё так же уверенно, как утром: координата, отметка высоты, расстояние до берега… Никаких ошибок.

«Тоннель есть», — подумала она спокойно. «Просто на него нет бумаги. Бывает».

Она застегнула рюкзак, поправила шарф и пошла к остановке.

Город жил своей чёткой механикой. Всё было в привычных местах. Только одна точка на карте теперь никуда не вписывалась.

Алиса сделала несколько шагов, остановилась у бордюра и вдруг поняла:
мысль о тоннеле не раздражает — она не отпускает, как будто в задаче нашёлся лишний элемент, и её мозг теперь цепляется за него автоматически, как за ошибку в схеме или недостающий узел конструкции.

Она достала телефон, открыла карту ещё раз.
Обычная спутниковая картинка: серые коробки зданий, полосы дорог, тёмная линия берега.
И пустое место там, где она стояла вчера перед идеальным кругом.

На экране пустота была ничем. А на месте — чем-то.

Эта разница раздражала — профессионально.

Она убрала телефон и решила: она вернётся туда ещё раз. Одна.

Алиса дошла до остановки, но автобус она пропустила — не потому что задумалась, просто в последний момент поняла, что ехать «домой» сейчас ей не нужно.
Точнее — что это ничего не даст.

Она села на ближайшую лавку. Над ней висела вывеска с расплывшимися буквами:
«Ремонт обуви. Копии ключей.» Вывеска чуть потрескивала, хотя не горела — лампы внутри давно перегорели. Звук был тонкий, сухой, почти электрический. Она машинально повернула голову. Звук напомнил что-то из сна — тот момент, когда под вагоном вибрация шла не в такт колёсам. Но она отмахнулась. Это просто старая проводка. Просто здание у дороги. Просто совпадение.

Алиса поднялась.

Если вернуться на участок сейчас, до сумерек, можно успеть сделать быстрый визуальный повторный обзор: проверить привязку, высотные отметки, посмотреть ещё раз направление тоннеля, уточнить расположение корпусов фабрики.

Рабочее решение.
Чёткое.
Рациональное.

Она вызвала такси — общественный транспорт был медленнее, а ждать она не хотела.

Машина попалась тихая — водитель слушал радио едва слышно, так, что речь становилась всего лишь фоном. Алиса смотрела на дорогу и мысленно повторяла координаты. Она знала их наизусть, но повторяла всё равно — как студент перед защитой, который уверен в материале, но всё равно прогоняет. По мере приближения к промзоне детали города становились беднее: меньше людей, меньше рекламы, больше пустоты между зданиями. Ровные ряды фонарей. Длинные тени от эстакады.

Казалось, что всё идёт по привычному алгоритму — никакого сюжета, только среда.

Но чем ближе была набережная, тем отчётливее нарастало странное предчувствие — не тревога, а именно предвкушение работы. Как перед вскрытием чертежа, который кажется простым, но в нём точно сидит ошибка. Машина остановилась у тех же ворот, где они ездили вчера.
Водитель спросил:

— Вам здесь?
— Да. Спасибо.

Она вышла. Воздух был влажным, тяжёлым. Металл корпусов пах иначе, чем вчера — как будто теплее, хотя температура не изменилась. Ступени насыпи были такими же.
И стена — мох, потёки воды, следы опалубки. Но тоннель выглядел… ровнее.
Не больше, не меньше — просто будто круг стал более идеальным. Без шероховатости, без затемнений. Как будто его кто-то слегка подправил. Алиса остановилась на несколько секунд, сравнивая вчерашние фотографии с реальностью. На фото контур был едва шершавым.
Вживую — гладким.

Она щурилась, как инженер, который сравнивает два эскиза с микроскопической разницей. Два миллиметра. Три. Почти незаметно. Но разница была.

Она спустилась на один шаг ниже и замерила расстояние до проёма шагами ещё раз.
Те же цифры. Та же привязка. Только ощущение другое.

Гул был прежним — ровный, низкий, глубинный. Этот звук не становился громче, но и не пропадал. Он был здесь по умолчанию — как подземный водоток или работающий насос. Алиса подошла ближе. Свет её телефона упёрся в гладкую поверхность. Пыль на стенах действительно была — но как будто тоньше, чем вчера.

Она не думала о мистике. Не думала о странностях. Просто отметила: «Влажность могла осесть. Пыль могла слечь. Естественный процесс.»

Рационализация была честной — она действительно в это верила. И всё же, когда она сделала два шага внутрь — ровно настолько, чтобы не пересекать границы безопасности, — воздух изменился. Не в смысле температуры. В структуре. Как будто даже звучание её дыхания стало плотнее, а пауза между вдохом и выдохом — длиннее, чем нужно. Совсем чуть-чуть. Не на уровне паники. На уровне микроотклонения, которое фиксирует только человек, привыкший измерять воздух в кубических метрах и децибарах.

Она остановилась. Гул под сводом медленно, почти лениво сменил частоту — всего на полтона. Не вниз, не вверх. Просто другое значение. Как будто кто-то внутри стены чуть подкорректировал регистр. Алиса моргнула.
Телефон в руке внезапно погас — не полностью, просто экран стал чуть тусклее, словно батарея просела одним скачком. Но цифры оставались прежними, странный скачок автокоррекции подсветки. Она постучала пальцем по корпусу. Телефон моргнул — и вернулся к нормальной яркости. Секунда — и всё стало таким же, как в первые минуты. Сама для себя она неожиданно ойкнула, голос прозвучал глухо — так глохнут звуки, когда инженеры обшивают студию шумопанелями.

Она прислушалась. Гул стал таким же, каким был. Но теперь он точно учёл её присутствие. Рациональное объяснение нашлось сразу: «Вероятно, внизу большая пустота, и звук гуляет по бетонным пластам». Но что-то глубинное — то, что не измерить планировками — подсказало: её заметили.

Алиса сделала шаг назад.
Ещё один.
И только когда ботинок коснулся границы света снаружи, дыхание стало нормальным.

Она вышла из тоннеля и приняла решение:
нужно сделать один быстрый обход вокруг насыпи, проверить возможные вторые выходы, привязки, старые коллекторы. Развернулась — и только тогда поняла, что шаги по щебню звучат чуть тише, чем должны. Не так, чтобы настораживать. Просто будто звук ушёл глубже в грунт. Она отметила это: «Пористость основания. Возможно, подсыпали песок». Рабочая мысль успокоила.

Алиса пошла вдоль насыпи.
Свет менялся едва уловимо — то холоднее, то теплее, но это легко объяснялось облаками: солнце уже клонится, тени длиннее, коэффициент отражения от воды меняется. Обычные факторы.
Понятные.

Она сверила направление по компасу в телефоне — стрелка на секунду дернулась в сторону, потом вернулась точно туда, куда должна. — GPS давно барахлит в промзонах, — сказала она себе. — Экран экранируется корпусами. Она прошла двадцать метров, ещё тридцать. Слева — заросший откос, справа — глухая стена с пятнами старой штукатурки.
Кусков отвалившегося бетона было больше, чем вчера. Она наклонилась, провела пальцем по свежему сколу — поверхность была сухой.

— Мог обвалиться сегодня днём, — отметила она. — Температура колебалась.

Она дошла до торца насыпи. Здесь вчера был обвалившийся водосточный короб, старый, металлический, с зазубренными краями. Теперь он выглядел… чище. Словно кто-то прошёлся болгаркой. Но это мог быть дневной обход: техника иногда приезжает без графика, просто по распоряжению.

Алиса сделала снимок, отметила время — и обернулась. Тоннель отсюда был почти не виден — лишь тёмный овал между пятнами мха. Она взяла телефон, чтобы сделать увеличенный кадр. Экран чуть дрогнул. Картинка стала зернистой, будто автофокус не мог определиться с точкой. Потом — пришёл в норму.

Она даже не удивилась — фронтальное боковое освещение, неудачный угол, стандартная проблема всех камер. Но когда она сделала снимок, просмотрела его — и увидела, что контур проёма на фото выглядит чуть толще, чем в реальности, она нахмурилась.

— Линза на телефоне грязная, — сказала она и машинально протёрла её рукавом.

Фотография переснялась. Стало лучше. Рациональное объяснение закрывало любой странный эффект — как всегда. Но ощущение несоответствия всё же оставалось — маленькое, тонкое, неопасное. Как будто кто-то поставил метку: «вижу тебя» — но в техническом смысле. Как автоматический датчик движения, а не существо.

Она пошла обратно.

Когда ступила на первые три ступени, ведущие вниз, гул под сводом чуть дрогнул — секундная пауза, как у компрессора, когда он перезапускается. Звук вернулся, но стал… чище. Не громче — чище. Как будто из него убрали фоновый шум.

— Акустическая ловушка, — автоматически подумала она. — Типичная игра отражений.

И только после этого заметила: на коже рук лёгкая дрожь. Не от холода.
От того же, что бывает, когда заходишь слишком глубоко в систему расчётов, и мозг чувствует, что пропустил критическую цифру. Она остановилась.

Город вокруг был обычным: машины, далёкий шум магистрали, пролетающая электричка.
Ничего не выбивалось. Алиса глубоко вдохнула — и выдохнула медленно, намеренно. Рациональность — это контроль параметров. Она сфотографировала стену, оценила ещё раз геометрию, сделала пометку:
«Проверить влажность / состав грунта на участке завтра. Возможно — просадка верхних слоёв». Собрала рюкзак.
Повернулась, чтобы уходить вниз по лестнице. И тут вдруг — звук.

Не резкий.
Не пугающий.
Не громкий.

Сухой щелчок, будто где-то за опалубкой сработало реле.

И — тишина.

Всё было нормально. Но это была уже третья мелочь за полчаса. И впервые она не нашла моментального объяснения. Она шла к воротам, и чем дальше отходила, тем больше ощущала, что воздух становится мягче, привычнее. Как будто что-то за её спиной выключилось.

Алиса поднялась по лестнице на свой этаж, достала ключ — и только тогда заметила, что в замочной скважине квартиры напротив отражается полоска красного заката. День кончился быстрее, чем казалось. Она вошла внутрь.
На кухне пахло жареным луком — Марк уже пришёл.

Он стоял у плиты в серой футболке, помешивал что-то на сковороде.
Увидел её — и лицо будто на секунду стало резче.

— Ты где была? — спросил он тихо, не повышая голоса, но так, что под этим «где» звучало слишком многое.

— На участке, — спокойно ответила она, снимая куртку. — Захотела перепроверить привязку. Было быстро.

Он поставил лопатку на стол, развернулся к ней полностью. Без обвинений.
Но взгляд — плотнее обычного.

— Алиса… — он провёл рукой по лицу. — Можно я скажу как есть?
— Говори.
— Ты вечером шляешься по промзоне. Одна.
— Я не «шляюсь». Я работаю.
— Для тех, кто ходит там в сумерках, разница нулевая.

Она хотела возразить, что там тихо, что территория частично охраняется, что всё под контролем. Но он перебил, не грубо — резко, как человек, у которого аргументы пришли заранее:

— Это мегаполис. Здесь хватает людей, которые могут причинить вред любому, даже самому прекрасному существу. Даже тебе. Он сказал это ровно, но в голосе было то, чего он обычно избегал — уязвимость.

Алиса вздохнула.

— Всё было нормально. Я бы тебе сказала, если бы…
— Нет, — он покачал головой. — Не сказала бы. Ты бы решила, что «пятнадцать минут на участке — это не повод меня волновать». И снова пошла бы туда одна.
— Это не так.
— Это так, — спокойно повторил он. — И мне это не нравится. Я не хочу потом ехать по моргам и опознавать… тебя

Фраза прозвучала грубо только по форме. По смыслу — абсолютно искренне.

Она села на стул. Секунду подумала.
И сказала без обороны:

— Ладно. Я понимаю. Ты прав.

Он сел напротив.

— Хорошо. Тогда объясни: что было настолько важным, что ты поехала туда сегодня?

Алиса на секунду замолчала.
Пальцем провела по экрану телефона, открыла сделанные файлы.

— Марк… его нет на карте.
— В смысле?
— Тоннеля. Его нет нигде.

Она разложила перед ним планшет:
снимок местности, слой подосновы, подложки, спутниковая панорама.
Перелистывала аккуратно, показывая каждую несостыковку.

— Вот. Смотри: генплан — пусто.
— Угу.
— Схема подземных сетей — тоже пусто.
— Угу.
— Старая подложка — пунктир, но объекта нет.
— Угу.
— На спутниковых — тоже ничего.

Он щурился, приближая изображение.

— Подожди… а где же…
— Нигде, Марк. Его там нет.
— Но он же… — он открыл вчерашнее фото. — Вот же он.
— Да.
— И ты сегодня видела его снова.
— Да.

Они зашли в панораму улицы. Он крутанул виртуальную камеру. Стена.
Трава. На месте круглого проёма — ровный монотонный мох.

— Как будто и не было, — тихо сказал он.

Алиса кивнула:

— Вот поэтому я сегодня туда и пошла. Чтобы исключить ошибку. И… — она сжала губы, подбирая формулировку максимально нейтрально. — И я ничего не могу исключить.

Марк молчал.
Он никогда не торопился с выводами.
Он смотрел на фотографию и делал ровно то, в чём был силён — искал правду кадра.

Через минуту он тихо сказал:

— У деда… по линии отца… были архивы. Такие, знаешь, советские, закрытые. Он не НКВДшник был, но работал рядом. А отец… — он чуть пожал плечами, — ну, ты знаешь, он вообще в этой всей чиновничьей каше вырос.

Алиса кивнула, ожидая продолжения.

— Может, у него спросить? — предложил Марк. — Он любит такие штуки. Про старые объекты, подземки, схемы.
— Нет, — сразу отрезала Алиса. — Твой отец считает, что я тебе не по сеньке шапка. Последнее, что мне нужно — это поднимать вопрос, в котором я выгляжу как человек, который «понаехал и ищет приключений».
— Алиса…
— Не надо, — она покачала головой. — Он будет думать, что я тяну тебя в свои проблемы. Я не хочу это слышать.

Марк вздохнул.
Он знал, что спорить бесполезно.
Но знал и другое: когда Алиса упряма — она упряма в цифрах, а не в эмоциях.

— Хорошо, — сказал он. — Я спрошу сам.

Она подняла на него глаза — устало, но не раздражённо.

— Зачем?
— Потому что меня это тоже касается, — честно ответил он. — И потому что ты — моя девушка, и, если ты нашла что-то, чего быть не должно… я хочу знать, что это такое.
— Марк…
— И потому что, — он чуть наклонился к ней, — если объект не числится ни в одной подоснове, ни в одной подложке, ни в одном слое… возможно, он и не должен.

Она ничего не сказала.
Рациональная часть мозга пыталась подобрать формулировку «может быть, старый техход не внесли в систему», но данные были против неё.

Марк тихо добавил:

— Я просто спрошу, ладно? Без тебя. Без пояснений. Ничего такого.

— Нет, — сказала она после паузы.

Позже, когда они легли спать, Алиса долго смотрела в потолок.
Марк уже дышал ровно. А она пыталась выстроить схему:
план → подоснова → ошибка → несоответствие → факт.

И в какой-то момент заметила, что воздух в комнате кажется чуть более белым, чем обычно. Не светлее — именно белее. Как в переэкспонированном кадре. Ей почудилось, что стены становятся ровнее. Бесшовнее. Будто поверхность теряет микрорельеф.

Она решила, что это усталость.
Рациональная перегрузка.
Ничего необычного.

И уснула.

Сначала было бело — не свет и не туман. Скорее — неправильная пустота, как пространство, которое забыли дорисовать. Белый был не светом, а субстанцией — матовой, плотной, слегка волнистой на взгляд.

Потом в этой ровности проявился едва заметный рельеф. На белом проступили серые поры, словно кто-то слишком близко рассмотрел гигантский холст.

И Алиса поняла — она стоит не в комнате, а на поверхности. Чем-то похожей на ткань под пальцами архитектора, когда он проверяет качество макетного материала. Она провела ладонью — поверхность дрогнула. Не ушла вниз, не провалилась — просто отозвалась крошечным смещением, будто натяжение изменилось на долю миллиметра. Эта дрожь была не механической, нет — скорее живой, но не до конца определившейся.

Алиса посмотрела вперёд. Белый начал собираться в форму. Сначала — лёгкая выпуклость. Потом — изгиб. Потом — длинный коридор, настолько ровный, что глаз автоматически искал лазерный луч выравнивания. Углы отсутствовали: стена переходила в пол так гладко, как будто это единый лист пластика, разогнутый в пространстве. Поверхность не отражала свет — она будто его впитывала, делая воздух мягче, чем положено. Снимала контраст, выравнивала глубину — как будто сама среда не хотела, чтобы что-то бросало тень.

Вдалеке возникли линии. Сначала тонкие, почти карандашные. Потом — чётче. Одни шли параллельно, другие — ломались под странными углами, которые невозможно было разобрать: то ли слишком острые, то ли, наоборот, слишком тупые. Пара из них дрогнула — и перекрестилась. Геометрия вела себя как ткань, которую тянут с двух сторон разные руки.

Она сделала шаг. Звук был глухим, неплотным — будто наступила на плотно натянутую кожу барабана. Эхо не возникло — звук будто гасили заранее, ещё до того, как он успевал родиться.

Белое вокруг стало чуть темнее. Неравномерно. Пятнами, как если бы по поверхности разлилась вода и успела высохнуть, оставив сложный рисунок. На мгновение показалось, что пятна образуют что-то узнаваемое: очертания дверей, проёмов, перил. Но, когда она пригляделась, линии снова стали чистой абстракцией — как если бы пространство стеснялось показывать ей что-то конкретное.

Алиса замерла.

В левом краю пространства появилась фигура. Контур — без лица, без деталей. Простая форма. Но в том, как она стояла, было что-то знакомое: тело наклонено вперёд, голова чуть набок, будто ловит звук, которого нет. Как будто улавливает не вибрацию воздуха, а вибрацию самой поверхности.

Так иногда стоят люди в переходах — полуосознанно, прислушиваясь не к миру, а к себе. Фигура подняла руку. Пальцев не было. Но жест получился точным — стоп. Не угроза, а предупреждение. Скорее: «не сюда».

Её силуэт дрогнул, как будто ткань пространства, из которой он был «сшит», натянули резче. Фигура стала тоньше. Потом — распалась на линии. И исчезла.

Белый в том месте чуть осел, будто от движения осталась вмятина, быстро стёртая чьей-то невидимой рукой.

Алиса выдохнула.

Белое вокруг стало серым, и она решила вернуться обратно, сделала шаг, второй, третий. Постепенно слева вырос ряд углублений. Каждая ниша точная по размеру: метр восемьдесят-девяносто высотой, сорок-пятдесят глубиной, как будто вырезаны модулем «копировать-вставить». Внутри — фигуры.

Все в одной позе: лоб на коленях, руки вокруг голеней, спина выгнута ровной дугой. Одежда — ровная серая ткань без текстуры, будто заливка. Как будто кто-то скопировал одну модель и вставил в каждый отсек без изменений. Они не дышали. Точнее, дыхания не было видно — поверхность одежды не шевелилась, волосы не падали вперёд. Ни малейшего движения воздуха.

Алиса прошла мимо первой ниши — фигура осталась статичной. Мимо второй — тот же эффект, точнее его отсутствие. У третьей заметила: ступни не касаются пола. Они зависают над поверхностью на пару сантиметров — словно кто-то забыл включить контакт с «материалом пола». Это было настолько неправильно, что мозг пытался сам дорисовать тень под ногами. Но тень не появлялась: белый поглощал её.

Белый вообще поглощал всё, что могло дать ориентир. Серое сзади становилось темнее, она чувствовала это спиной. Оборачиваться не хотелось — ровно, как и идти вперёд.

Пространство давило без звука, без жестов, без угроз — одним только фактом существования.

Пространство под ней стало плотнее. Ещё шаг — и под ногами появились едва заметные трещинки, будто в краске. Тонкие, хаотичные, но образующие сетку, похожую на старую карту. Вдали что-то щёлкнуло. Сухо, тонко — как реле.

Звук не усилился, не приблизился — он просто заполнил пространство, как линия, которую проводят на чертеже, чтобы разделить лист пополам. Коридор стал уже.

Не физически — по ощущению. Будто белый слой сдвинулся ближе к её плечам. Алиса сделала шаг назад — и почувствовала, что под ногами изменилось давление. Поверхность стала чуть мягче. Словно кто-то подложил под белое тонкий слой воздуха. Трещинки под ногами медленно поползли — не расползлись, а именно поползли, как будто выбирали, куда им дальше расти.

Несколько линий соединились, образовав прямоугольный контур. Совсем незначительный. Как штамп. И тут же исчезли.

Она моргнула.

Серый слой вокруг сдвинулся. Линии чуть поплыли. Коридор стал шире. Потом — ниже. На мгновение ей показалось, что белое тянется к её рукам — не чтобы схватить, а чтобы придержать, как мягкая ткань, закрывающая путь. Она сделала шаг назад. Поверхность вновь изменилась.

Теперь она была тёплой. Не горячей — именно тёплой, как батарея под тонким гипсокартоном. И этот тепловой импульс прошёл вверх по ногам, словно запоминая её форму. Боковым зрением она увидела движение. Небольшое и нечёткое. Одна из фигур в нишах — та, чьи ступни висели в воздухе — кажется, сместилась.

Нет, не вся. Только голова. На пару миллиметров. Как бы проверяя, стоит ли поворачивать дальше. Алиса резко отвернулась — и коридор изменился снова. Белый ушёл. Серый стал плотнее. Перед ней возникла поверхность — ровная, как гипсолит. Потом — ещё одна.

Потом — угол. Слишком правильный, слишком знакомый. Её сердце коротко толкнулось — она узнала эту геометрию. Дверной косяк. Но не полностью. Сначала — просто линии. Потом — прямоугольник, который не имел глубины: чистый контур без тени. Как будто квартира сначала проявилась в черновике.

Она сделала шаг.

Коридор исчез полностью. Вместо него — тёмный проём. Точнее, проём, который пытается быть тёмным. Она узнала это пространство. Прихожая. Но пропорции были неверные:

— стена справа казалась длиннее;

— потолок ниже;

— дверь в ванную будто смещена на пять сантиметров влево.

Не критично. Как будто кто-то «пересобрал» квартиру по памяти.

Алиса сделала ещё шаг — и почувствовала под ногами не гладкую белую поверхность, а знакомый шероховатый линолеум. Тот самый, который она давно хотела заменить. Но его цвет был странным. Слишком блеклым. Как будто линолеум сняли, отсканировали, выцвели цифры — и уложили обратно.

Она коснулась стены. Холод. Сырая матовая шероховатость. И ритм — еле заметный, как если бы стена повторяла частоту её собственного пульса, но с небольшой задержкой.

Она выдохнула. И в этот момент воздух дрогнул — еле заметно, почти незаметно. Как будто квартира сделала вдох. — Марк? — позвала она тихо. Голоса не было. Звук не отразился. Как будто пространство ещё не решило, допускает ли оно эхо.

Она сделала ещё один шаг — и вдруг пол под ногами стал мягче, будто пружинил.

А затем…

Мгновение — и всё встало на место. Резко. Как если бы кто-то нажал «сохранить окончательную версию». Стена вернула нужные пропорции. Линолеум — привычный оттенок. Тень от шкафа — правильное направление. В воздухе стало плотнее слышно: холодильник гудит, батареи щёлкают, окно дышит тонким сквозняком.

И только тогда она заметила Марка. Он сидел на краю кровати, держа голову в руках, будто проснулся раньше неё и давно ждал, пока она очнётся. Но лицо у него было слишком белым. Слишком неподвижным.

— Алиса? — спросил он.

— Ты… ты в порядке?

Голос нормальный. Его голос. Но она посмотрела на свои ладони — они всё ещё дрожали, как будто касались той белой поверхности, которая жила собственной геометрией.

Она попыталась выдохнуть — и не смогла понять, где заканчивается сон и начинается квартира.

Ей показалось — на долю секунды — что стена за спиной всё ещё чуть пульсирует. Но моргнула — и всё исчезло. Комната была нормальной. Совсем нормальной. Обычной. Только чувство — как будто она вернулась не туда, откуда уходила.

И тут она окончательно проснулась — было уже утро.

Утро не было резким. Оно просто случилось.

Алиса открыла глаза без привычного рывка — как будто сон не оборвался, а аккуратно отступил, оставив после себя пустое место. Комната была на месте: стол, стул, шкаф, окно. Всё совпадало. Но совпадало слишком точно.

Она лежала несколько секунд, не двигаясь, прислушиваясь не к звукам, а к паузам между ними. Холодильник гудел ровно. За окном проехал состав — стекло отозвалось короткой дрожью. Батарея щёлкнула один раз и замолчала.

Никаких лишних ритмов.
Никаких смещений.

Это почему-то не успокаивало.

Она села, опустила ноги на пол. Линолеум был холодный, шероховатый — как всегда. Она специально провела ступнёй, проверяя давление, текстуру. Обычный пол. Обычная квартира. Сон отступал, но не рассыпался — просто складывался где-то вглубь, как лист, убранный в папку без подписи.

Марк ушёл рано. На столе — кружка, крошки от хлеба, телефонный кабель, аккуратно свернутый, как он всегда делал. Это было знакомо, и именно это удерживало реальность на месте.

Она собралась и вышла.

В университете было шумно — середина семестра. Коридоры пахли мокрыми куртками, кофе из автомата и бумагой. Люди двигались плотным потоком, и Алиса поймала себя на том, что автоматически оценивает ширину проходов, углы обзора, места, где поток замедляется. Это было привычно. Это возвращало контроль.

Первая пара была по инженерной экологии — предмет, который она раньше считала второстепенным. Сегодня лектор говорил про акустическое загрязнение, про «зоны акустического комфорта» и про то, как город умеет гасить одни шумы и усиливать другие.

— Город никогда не бывает тихим, — говорил он, рисуя на доске схему. — Он просто перераспределяет звук. Где-то он становится фоном, а где-то — инструментом давления.

Алиса записала фразу, даже не задумываясь. Потом остановилась, перечитала и подчёркнула слово «давления». Почерк получился резче, чем обычно.

На следующей паре был курс по реконструкции и адаптации застройки. Говорили о том, как здания «принимают» новые функции. Про оболочки, которые живут дольше, чем смысл, ради которого их строили. Про то, что иногда проще оставить пустоту, чем насильно заполнять её.

— Не всякую структуру нужно активировать, — сказал преподаватель. — Есть среды, которые сопротивляются вмешательству. И это не всегда плохо. Иногда это просто… ограничение системы.

Слово «сопротивляются» повисло в воздухе.

Алиса поймала себя на том, что снова слушает слишком внимательно. Она перевела взгляд в окно — там шёл обычный день: машины, люди, серое небо. Всё на своих местах.

Именно в этот момент к ней подошла староста.

— Алиса, — сказала она чуть тише обычного. — Тебя просят зайти.
— Куда?
— В административный корпус. Проректор. Сказали — как только освободишься.

— По какому поводу?
Староста пожала плечами.
— Не знаю. Но… — она замялась, — тебя искали уже два раза.

Слово «искали» прозвучало не по-деловому. Алиса почувствовала лёгкое раздражение — не страх, именно раздражение: когда в рабочий процесс вмешиваются без объяснений.

Административный корпус стоял чуть в стороне от учебных — старый, с толстыми стенами и тяжёлыми дверями. Здесь всегда было ощущение, что пространство не предназначено для студентов: слишком узкие коридоры, слишком низкий свет, слишком много закрытых дверей без табличек.

Проректор принял её почти сразу.

Кабинет был аккуратным до обезличенности: стол, шкаф, пара кресел, на стене — нейтральная графика с планом кампуса. Никаких фотографий, никаких личных вещей. Как будто кабинет можно было передать другому человеку за десять минут.

— Алиса, проходите, — сказал он, не поднимая голоса.

Он говорил спокойно, без спешки, и это почему-то заставляло говорить так же.

— Вы уже определились с объектом для дипломного проектирования? — спросил он, листая какие-то бумаги.

— Да, — ответила она. — Предварительно.

— Покажите.

Она протянула планшет. Проректор взял его, мельком посмотрел, пролистал пару экранов. Его лицо не изменилось — ни удивления, ни неодобрения. Просто фиксация.

Он положил планшет на стол.

— Нет, — сказал он так же ровно, как если бы говорил «здесь опечатка».

Алиса моргнула.

— Простите?

— Этот участок не может быть объектом дипломного проектирования, — повторил он, без нажима. — Выберите другой.

— На каком основании? — спросила она спокойно, даже не повышая голос. — Он находится в открытой зоне, не имеет охранного статуса, не числится в списке ограничений…

Он чуть кивнул, соглашаясь с её логикой — но не с выводом.

— Вы сейчас рассуждаете как исследователь, — сказал он. — А диплом — это не исследование. Это учебная работа в рамках утверждённых параметров.

Он развернул к ней папку.

— У нас есть распределение. Вот список участков, которые рекомендованы кафедрой. Выберите любой из них.

Она взглянула. Объекты были аккуратные, понятные, удобные. Ни одного спорного. Ни одного «серого» места.

— Но я уже начала работу, — сказала она. — Я выезжала на натуру, сделала замеры, собрала первичные данные.

— Это не имеет значения, — ответил проректор без тени раздражения. — Вы ещё ничего не защищали и ничего не утверждали.

Он посмотрел на неё внимательнее — не оценивающе, а как на человека, который может усложнить простой процесс.

— Диплом — это не место для экспериментов с границами допустимого. Мы не приветствуем избыточную инициативу на этом этапе.

— А если объект перспективный? — спросила она. — С точки зрения ревитализации, транспортных связей, общественного потенциала…

Он чуть улыбнулся — формально, одними губами.

— Перспективы бывают разные. Но диплом оценивают не за смелость выбора, а за качество решения. Вам нужен объект, который позволит показать ваши навыки, а не создавать вопросы.

Он сделал паузу и добавил, уже как бы между прочим:

— Тем более если объект… не совсем определён.

Слово прозвучало буднично. Без акцента. Но Алиса его услышала.

— В каком смысле? — уточнила она.

— В том смысле, — ответил он, — что не всё, что вы видите на местности, обязано становиться предметом проектирования. Иногда проще работать с тем, что уже описано.

Он закрыл папку.

— Возьмите другой участок. Это стандартная практика. Ничего личного.

В конце разговора проректор уже собирал бумаги, но, будто вспомнив формальность, поднял на неё глаза:

— И да, — сказал он нейтрально, — подойдите к своему научному руководителю. Он утвердит вам новый объект. Формально всё должно пройти через него.

— Хорошо, — ответила Алиса.

Разговор был окончен ровно тогда, когда он должен был закончиться.

Когда Алиса вышла в коридор, ей понадобилось несколько секунд, чтобы снова почувствовать тело. Всё было правильно: формулировки, интонации, процедура. Ни одного нарушения. Ни одного лишнего слова.
Всё это звучало как чистая бюрократия. Без подтекста. Без нажима. Но это и насторожило: всё происходило слишком гладко, возможно именно это и раздражало.

Никто не сказал «нельзя».
Никто не сказал «запрещено».
Просто — не работает.

День продолжился.
Она сходила на ещё одну пару, поговорила с однокурсниками, даже шутила. Новый объект оказался удобным: документация в полном порядке, доступ открыт.

На кафедре её научрук — суховатый мужчина с вечной папкой под мышкой — просмотрел план бегло, почти без интереса.

— А, да, — сказал он, не вчитываясь. — Хороший участок. Логичный. Транспорт есть, ограничения понятны. Работайте.

Он поставил подпись так быстро, будто решение было принято ещё до того, как Алиса вошла в кабинет.

— А тот вариант… — начала она осторожно.
— Не стоит, — перебил он мягко, но окончательно. — Там слишком много неопределённостей. Для диплома это лишнее. Вам сейчас нужна чистота решения, а не приключения.
Слово «приключения» прозвучало почти доброжелательно — как снисхождение к чужой наивности.

К вечеру она чувствовала усталость не от работы, а от отсутствия сопротивления.
Новый объект принимал её без вопросов. Цифры сходились. Подоснова не спорила.
Город снова стал тем, чем и должен был быть: фоном.

Марк пришёл поздно, с пакетом еды и запахом холодного воздуха.

— Ну? — спросил он, снимая куртку. — Как день?
Она пожала плечами.
— Забрали объект. Тихо. Без объяснений. Выдали другой. Все довольны.
— А ты?

Она поставила чайник резче, чем нужно.
— А я — нет. Это несправедливо. Я всё сделала правильно. Нашла, проверила, подняла документы. А потом — просто «нет, возьмите другое».

Марк сел, внимательно на неё посмотрел.
— Алиса… справедливость редко входит в зону интересов различных структур.
— В смысле? — она обернулась.
— В прямом. Структуры не про справедливость. Они про выживание. Про сохранение целостности. Если где-то появляется объект, который может создать лишние вопросы — его убирают. Не потому что он плохой. А потому что он неудобный.

Она нахмурилась.
— Но это же вуз. Наука. Исследование.
— Вуз — тоже структура, — спокойно ответил он. — И у него есть репутация, отчётность, проверки. Если ты начнёшь показывать что-то странное, даже если ты права, вопросы будут не только к объекту. К кафедре. К деканату. К тем, кто тебя допустил.
Он сделал паузу и добавил тише и мягче:
— А это никому не нужно.
— То есть мне просто… заткнуться? — спросила она резко.
— Нет, — он покачал головой. — Тебе сделать диплом. Закрыть этап. А свою гениальность демонстрировать потом. После вуза. Когда у тебя будет не только идея, но и защита.

Она отвернулась к окну.
Город за стеклом жил спокойно. Светофоры переключались, поезда шли по расписанию.

— Знаешь, — сказала она после паузы, — самое странное даже не это.
— А что?
— Что мне вдруг стало слишком легко. Как будто я перестала мешать.

Марк ничего не ответил. Только посмотрел на неё — долго, внимательно, будто пытался понять, что именно она имеет в виду.

И впервые за всё это время Алисе показалось, что город не просто ушёл в фон.
Он наблюдал, ожидая, чем она займётся дальше.

Прошло чуть больше двух недель.

Они не ощущались как отрезок — скорее как равномерное поле. Алиса потом пыталась вспомнить, что именно происходило в эти дни, и каждый раз натыкалась на одно и то же ощущение: всё шло как надо.

Новый объект оказался удобным. Не вдохновляющим — именно удобным.
Документация была полной, границы ясными, подоснова не спорила с натурой. Там не возникало ни пустот, ни «серых» зон, ни странных наложений. Всё сходилось с первого раза — как в учебных примерах.

Она работала много и ровно.
Без рывков.
Без раздражения.

И это было… странно.

Раньше почти любой проект требовал от неё напряжения — не усилия, а внимания, постоянной сверки, борьбы с мелкими несоответствиями. Здесь же мир будто заранее соглашался со всеми её допущениями.

Иногда это даже нравилось.

Иногда она ловила себя на том, что ждёт подвоха — и не находит его.

На кафедре её почти не трогали.
На консультациях кивали, задавали формальные вопросы, делали пометки. Никто не пытался «улучшить концепцию», никто не лез с идеологией, никто не проверял на прочность.

— У вас хорошая динамика, — сказала как-то ассистентка, принимая промежуточные материалы. — Видно, что работа идёт спокойно.

Фраза прозвучала буднично, без скрытого смысла. Алиса кивнула, но почему-то запомнила именно это слово — спокойно.

Раньше про её работы так не говорили.

В аудиториях шли обычные занятия. Говорили про транспортные каркасы, про вторичные общественные пространства, про то, как город «переваривает» ошибки планирования. Всё это Алиса уже слышала — и теперь слушала вполуха, делая пометки машинально.

Город снова был фоном.

Дома всё тоже было нормально.
Марк приходил, уходил, рассказывал про съёмки, про какие-то мелкие конфликты на площадках. Они ели, смотрели что-то фоном, иногда спорили — коротко, без продолжений.

Она не возвращалась мыслями к тоннелю. Не потому что запрещала себе — просто не было повода.

И именно это вызывало лёгкое, неоформленное раздражение.

Однажды вечером она поймала себя на том, что сидит за ноутбуком и перечитывает один и тот же абзац уже третий раз. Не потому что он был сложным — наоборот, слишком гладким. Формулировка не требовала уточнений, расчёты сходились, схема была правильной.

Она закрыла файл, потерла глаза, встала, прошлась по комнате.

Квартира была обычной.
Звуки — обычными.
Свет — ровным.

В какой-то момент она подумала, что давно не чувствовала усталости от города. Не той физической, а той, что возникает, когда среда начинает давить количеством сигналов. Сейчас сигналов было меньше, чем обычно.

Будто город говорил с ней тише.
Или — вовсе не говорил.
Эта мысль мелькнула и ушла, не зацепившись. Алиса вернулась за стол и продолжила работу — ровно, аккуратно, без внутреннего сопротивления.

Это случилось на третьей неделе.
Она задержалась на кафедре — ждала, пока освободится принтер. Коридор был почти пустой: пары закончились, кто-то уже ушёл, кто-то сидел в аудиториях. Дверь в методический кабинет была приоткрыта.

Алиса не собиралась подслушивать.
Она просто стояла ближе, чем нужно.

— …по остальным всё нормально, — сказал мужской голос. — Там стандартные площадки, без сюрпризов.
— А по ней? — уточнил другой. Не с интересом, а как уточняют пункт в чек-листе.
Небольшая пауза. Шелест бумаги.
— По Алисе? — переспросили. — Да, там вовремя скорректировали. Она изначально ушла не туда.
Фраза была произнесена спокойно. Даже нейтрально.
Без оценки. Без эмоций.
— Сама нашла? — спросили.
— Похоже. Случайно.
— А как заметили?
Ответ прозвучал не сразу.
Кто-то коротко хмыкнул — не смешно, а как человек, который проверяет очевидное.
— Оттуда позвонили.
Пауза получилась длиннее предыдущих.
— А… — сказал второй голос. — Понятно.
— Да. Поэтому быстро и закрыли. Пока не разрослось.
— Ей ничего не говорили?
— Зачем. Сейчас у неё нормальный объект. Чистый. Всё в рамках.
— Главное, чтобы дальше без отклонений.
— Да. Сильные иногда уходят слишком далеко, если вовремя не вернуть.

Последние слова прозвучали уже почти в коридор — собеседники, видимо, встали.
Алиса отступила на шаг назад раньше, чем поняла, что делает это.
Принтер щёлкнул, выплюнув лист.
Звук показался слишком громким, почти неуместным.

Она забрала распечатку, пошла к лестнице, не оглядываясь.

Оттуда.

Не:
— «из деканата»
— «из управления»
— «из ведомства»

Просто — оттуда.

Рациональный мозг тут же попытался подставить объяснение:
военные, городское управление, какой-нибудь закрытый балансодержатель.

Но фраза была не про источник.
Она была про направление.

Не кто позвонил. А откуда.

И самое тревожное — не это.

Самое тревожное было в том, как спокойно эта информация легла в разговор.
Никто не удивился.
Никто не уточнил.
Как будто звонок оттуда — это не событие, а часть процедуры.

Она вышла на улицу, остановилась у бордюра и впервые за всё это время не стала смотреть в телефон.

В голове медленно, очень аккуратно складывалась новая схема:

объект не числится нигде;
она находит его случайно;
её замечают;
никто не задаёт вопросов;
её тихо возвращают «в рамки».

И всё это происходит быстрее, чем она успевает задать первый профессиональный вопрос.

Это уже не было ощущением несправедливости.
Это было ощущение контроля, который не афишируется.
И именно в этот момент Алиса впервые подумала не о тоннеле.
А о том, сколько ещё таких мест она проходила мимо, просто потому что раньше не смотрела.

Вечером она не поехала к объекту.
И не открыла диплом.

Это было не решение — скорее естественный откат к базовому навыку: сбору фона.

Алиса сидела за столом, ноутбук был открыт, но ни одна рабочая программа не запущена. Она просто смотрела на карту города. Не приближала. Не искала конкретную точку. Смотрела целиком — как смотрят на схему, пытаясь уловить не детали, а закономерность.

Город был ровным. Слишком ровным.

Пустоты — нормальные: дворы, стройки, промки, река. Ничего, что выбивалось бы.

Она закрыла карту. Открыла браузер.

Не запрос «заброшенный тоннель». Не «неучтённые объекты».
Она начала аккуратно — почти по-студенчески глупо:
странные места в городе
объекты которых нет на карте
пустоты на подоснове

Результаты были ожидаемо мусорными: городские легенды, страшилки, видео с жёлтыми заголовками. Она пролистала всё это быстро, почти без раздражения — как инженер пролистывает неподходящие данные.

Потом открыла форумы. Не архитектурные. Не профессиональные.
Форумы, где люди не умеют формулировать.

Где пишут не «объект», а «дыра».
Не «аномалия», а «там что-то не так».
Не «отсутствует в реестре», а «как будто его не должно быть».

Она читала долго.
Не подряд — выборочно.

И через час у неё было первое совпадение.

Пост без даты, без фото.

Кто-нибудь знает, что за проход у старой ТЭЦ?
На месте — бетон, а на картах пусто.
Ходить туда не советуют, но табличек нет.

Дальше — комментарии. Обычные. Скептические. Но один — выбивался.

Лучше не трогать. У нас так один умный пытался «разобраться», потом резко занялся другим районом.
И все сделали вид, что так и было.

Никаких деталей.
Никакой мистики.

Просто — переключился.

Алиса открыла спутник. Часа полтора и нашла все старые ТЭЦ. Ещё час и нашла место.
Пусто.

Она не чувствовала триумфа.
Только сухое, неприятное подтверждение: она не одна.
К полуночи у неё было ещё два таких места.
— заброшенный коллектор, которого «не существует», но о котором знают местные;
— подземный переход, закрытый «на ремонт» уже восемь лет и отсутствующий во всех схемах.

Везде — одно и то же:
нет документации;
есть физический объект;
люди знают, но не формулируют;
те, кто пытается «копать», внезапно меняют фокус.
Никто не писал про давление.
Никто — про угрозы.

Просто:
«лучше не лезть»
«не твой уровень»
«там решают не так»

Это был не заговор.
Это было поведение системы, в которой есть границы, о которых не говорят.

Алиса закрыла ноутбук только под утро.
На следующий день она работала идеально.
Новый объект ложился без сопротивления.
Расчёты шли.
Концепция выстраивалась.
Она даже поймала себя на странной мысли: так проще.

Через неделю она пришла к научному руководителю.
Без папок.
Без планшета.

— Можно вопрос не по объекту? — спросила она, когда он уже собирался уходить.

Он остановился. Кивнул.
— Сколько у нас в городе участков, которые физически существуют, но отсутствуют в подоснове?

Он не ответил сразу. Не потому что думал — потому что выбирал форму.

— Зачем вам это? — спросил он наконец.
— Профессиональный интерес, — спокойно сказала Алиса. — Я наткнулась на несколько таких мест. Не для диплома.

Это было важно: не для диплома.

Он сел обратно. Сложил руки.

— Вы наткнулись случайно, ну на.... свой прошлый объект? — уточнил он.
— Да.

Пауза.

— Тогда лучше считайте, что не наткнулись, — сказал он мягко. — В архитектуре важно не только видеть, но и понимать, что не стоит трогать.
— А кто решает? — спросила Алиса.

Он посмотрел на неё внимательно. Без раздражения. Даже с интересом.

— Те, у кого больше ответственности, чем у вас, — ответил он. — И меньше свободы.
— А меня кто скорректировал? — спросила она прямо.

Он вздохнул. Не тяжело — устало.

— Алиса… — сказал он. — Вам помогли. Это редкость. Обычно студентов просто не замечают.

Вот это было новым.

— Помогли — в чём? — уточнила она.
— В том, чтобы вы занимались тем, что даст вам будущее, — сказал он ровно. — А не тем, что создаёт лишние траектории.

Он встал.

— Сделайте диплом. Закройте этап. А потом, если вам всё ещё будет интересно, — он чуть помолчал, — вы сами поймёте, где можно задавать такие вопросы. И кому. А теперь.... Я прошу вас покинуть кабинет, мне дорога моя спокойная старость.

Она вышла из кабинета с очень ясным ощущением.

Ей не запретили.
Её перенаправили.

И где-то глубоко внутри стало окончательно понятно:
если система тратит усилие, чтобы мягко вернуть, значит, она умеет и иначе.

Она не тянула.
Алиса вышла из корпуса, прошла мимо турникетов, не глядя на охранника, и только когда оказалась на улице, достала телефон. Руки не дрожали. Это было не про эмоции — это было про необходимость закрыть переменную. Она чуть отошла от здания корпуса и направилась в ближайший сквер. Он был почти пустой — рабочий день, середина недели.

Она дошла до дальнего края, туда, где деревья редели, а шум дороги пробивался сквозь листву плотным, непрерывным гулом. Колёса шли по асфальту ровно, почти успокаивающе. Такой шум не давал пауз — и именно поэтому здесь было легче говорить.

Телефон в руке был тёплым. Марк ответил почти сразу.

— Да?
Фон был шумный — где-то в переходе, шаги, гул, чей-то смех.

— Ты говорил с отцом? — спросила она в лоб.
Пауза была слишком короткой, чтобы быть случайной.
Не заминка — фиксация.

— Почему ты спрашиваешь? — ответил он.
— Потому что меня «тихо» сняли с объекта, — сказала Алиса. — Без объяснений. И потому что научный руководитель знает об этом больше, чем должен. И потому что меня скорректировали, Марк. Не отговорили. Не убедили. А именно скорректировали. А распоряжение пришло откуда-то свыше.

Она не повышала голос.
Она перечисляла факты.

— Ты говорил с отцом? — настойчивей повторила она.
Марк коротко выругался. Он выдохнул. Этот выдох был слышен даже сквозь шум.

— Да, — сказал он наконец. — Говорил.
— Когда?
— После того вечера. Когда ты показала карты.

Она закрыла глаза на секунду. Не от боли — от точности попадания.

— Зачем? — спросила она.

Шум дороги был плотным, почти вязким. Машины шли непрерывно, как будто асфальт сам толкал их вперёд. Алиса стояла спиной к проезжей части, смотрела на редкие деревья и слушала, как в трубке Марк молчит дольше обычного.

— Зачем? — повторила она. — Зачем ты с ним говорил?
— Давай по порядку, — сказал он. Голос стал жёстче, собраннее. — Я не звонил, чтобы что-то решать. Я спросил.
— Ты не звонишь отцу «просто спросить», — сказала Алиса. Без нажима. — Ты сам это знаешь.
— Я спросил, что это за объект, — сказал он. — Потому что ты туда пошла одна. Потому что его нет ни на одной карте. Потому что ты показала мне тоннель, которого не существует. Я хотел понять, с чем мы вообще имеем дело.

Она сделала несколько шагов вдоль дорожки. Под ногами хрустел гравий. Шум машин не менялся.

— И он сказал, что это военный объект, — продолжила она за него. Не вопрос — фиксация.
— Да.
— И на этом всё?
— Для меня — да, — ответил Марк. — Он сказал: «Туда не лезут». Без деталей. Без историй. Я не стал давить.

Алиса коротко усмехнулась. Не насмешливо — как человек, который проверил гипотезу и получил ожидаемый результат.

— И после этого меня аккуратно убрали, — сказала она. — Не запретили. Не напугали. Просто подвинули. Как мебель, которая стоит не по плану.

Марк замолчал. В трубке снова был только гул города.

— Алиса, — сказал он наконец. — Я не думал, что будут какие-то движения. Если бы я знал…
— Ты бы что? — перебила она. — Не звонил?
— Я бы сказал тебе, — ответил он сразу. — Или вообще не полез.

Она остановилась. Положила ладонь на кору ближайшего дерева — шероховатую, живую.

— Я допускаю, — сказала она тише, — что тебе просто было не всё равно. Поэтому я сейчас с тобой говорю. А не… — она не договорила.
— Я реально боялся за тебя, — сказал Марк. — Не абстрактно. Не «по-умному». А нормально. Ты ходишь по промке, находишь что-то, чего не должно быть, и ведёшь себя так, будто это просто ещё один расчёт. Я не хотел, чтобы ты в какой-то момент оказалась внутри истории, которая тебя не спрашивает.
— Тогда объясни мне, — сказала Алиса, — почему проректор понял, о чём речь, быстрее, чем я успела открыть планшет.

Марк замолчал. На секунду.

— Что именно он сказал? — спросил он.
— Ничего конкретного, — ответила она. — И в этом вся проблема. Ни «нельзя», ни «запрещено». Просто: «Так не работает». Как будто я уже в какой-то траектории. Не выбираю. А просто еду.

Марк выдохнул медленно.

— Чёрт… — сказал он. — Я считал, что это перестраховка. Типа: «не твой уровень допуска, забудь». А если это не так…
— Если это не так, — подхватила Алиса, — то это не один человек. И не военный объект. Потому что военные объекты не исчезают с карт. И их не убирают через деканат.

Марк помолчал, потом осторожно сказал:

— Я могу поговорить с ним ещё раз. Попробовать понять масштаб. Может быть, есть способ это… разрулить.
— Нет, — сразу сказала она. — Пока нет.
— Почему?
— Потому что сейчас ты хочешь исправить, — ответила Алиса. — А я ещё не понимаю, что именно сломано.

Она сделала паузу и добавила уже спокойнее:

— Я сделаю диплом. Спокойно. Чисто. Как будто ничего не было. А параллельно я разберусь сама. Мне нужно понять, чем именно я задела систему. Не эмоциями. Фактом.

Марк кивнул, хотя она этого не видела.

— Я рядом, — сказал он. — Просто знай это.

Она убрала телефон, посмотрела на дорогу. Шум машин снова стал фоном — ровным, привычным.

И где-то глубоко внутри окончательно стало понятно:
если систему можно задеть вопросом, значит, у неё есть границы.
А если есть границы — их можно нащупать.

Они не обсуждали это как решение.
Просто в какой-то момент через пару дней после разговора стало понятно, что сидеть и делать вид, будто ничего не произошло, не получается.

Алиса сказала:
— Я хочу посмотреть ещё пару мест.

Не «проверить». Не «доказать». Просто — посмотреть.

Марк кивнул.
— Вместе.

Они решили не брать машину. Это тоже не обсуждалось — решение возникло само, как выбирают более надёжный маршрут, не формулируя причин. Метро, пересадка, потом трамвай. Долго. Почти полтора часа в одну сторону.

Они ехали молча.
Марк слушал музыку в наушниках, Алиса — нет. Она смотрела в окно, на сменяющиеся районы, на то, как город становится менее плотным, как реклама редеет, как здания начинают стоять дальше друг от друга. В какой-то момент Марк снял один наушник и дал ей. Она не возражала. Музыка была спокойная, без слов.

Он прислонился к ней плечом.
Она не отстранилась.
Это была обычная близость. Та, которая не требует объяснений.

Первый объект оказался ровно тем, чем и должен был быть.

Старая трансформаторная подстанция на краю жилого массива. Закрытая, но не заброшенная. На картах — обозначена. В подоснове — есть. Никаких странных слоёв. Никаких «пустот».
Алиса обошла её по периметру, посмотрела на вентиляционные решётки, на ограждение. Всё было предсказуемо.

— Здесь даже скучно, — сказал Марк.
— Это хороший знак, но лишнего здесь ничего нет — ответила она.

Он сделал пару кадров, больше по привычке.
Они ушли, не задерживаясь.

Второй объект был дальше.
Ехать пришлось снова — метро, потом пешком.
По дороге они зашли в магазин, купили воду. Продавщица пробила чек, не глядя. Терминал работал. Всё шло ровно.

Сам объект оказался… никаким.

Обычный пустырь между двумя корпусами. Когда-то здесь планировали ТРЦ — остался котлован, частично засыпанный. На форумах — пара сообщений пятилетней давности. На картах — серое пятно без подписи.

— Ну и что? — сказал Марк, оглядываясь. — Просто место.

Алиса молчала. Она присела на корточки, провела рукой по земле, посмотрела на уклон, на дренажную канаву.

— Ничего, — сказала она наконец. — И это тоже нормально.
Она достала блокнот, сделала пару пометок — больше по инерции, чем по необходимости.

Никаких ощущений.
Никакого напряжения.
Ничего, за что можно было бы зацепиться.

И это почему-то начинало раздражать.

Они поехали обратно тем же долгим маршрутом.

Марк снова включил музыку. Алиса закрыла глаза. Полтора часа дороги сгладили всё — сомнения, раздражение, остаточное напряжение. Когда они вышли на своей станции, город снова был привычным: свет, шум, витрины.

— Знаешь, — сказала она уже у дома, — может, я просто перегрузилась.
— В смысле? — спросил Марк.
— В смысле… — она пожала плечами. — Нашла странное, зацепилась. А дальше — обычные объекты. Ничего не выбивается. Может, это правда ничего не значит.

Он посмотрел на неё внимательно, но не стал спорить.
— Возможно.

И это «возможно» было не утешением, а честным ответом.

Дальше была обычная жизнь.
Пары.
Работа над новым объектом.
Сроки.
Правки.

Алиса делала всё правильно. Даже слишком правильно.

И чем больше она входила в ритм, тем сильнее появлялось странное ощущение: будто тот первый тоннель был не ошибкой, а исключением, которое больше не повторяется.
Как дефект в серии, который невозможно воспроизвести.

Иногда вечером она открывала карту и просто смотрела на город. Без конкретной цели. Пустыри. Развязки. Старые промзоны. Ничего не искала — просто отмечала про себя, как много мест, про которые никто ничего не знает.

— Забавно, — сказала она однажды Марку. — Сколько в городе просто… ничего.
— Ну, не всё обязано быть чем-то, — ответил он.

Она кивнула.
И почти убедила себя.
Почти.

Третий выезд случился почти случайно.

Алиса заметила точку вечером, уже дома, когда закрывала рабочие файлы. Просто взгляд зацепился за серое пятно между двумя кварталами — слишком ровное, слишком аккуратно обрезанное. Ни подписи, ни функционального назначения. Она не открыла вкладку сразу. Закрыла ноутбук, пошла ставить чайник.

Вернулась — и всё-таки открыла.

— Завтра заедем? — спросила она, как бы между делом.

Марк не сразу понял, о чём речь.
— Куда?

— Да никуда особенного, — она пожала плечами. — По дороге. Там всё равно пересадка неудобная, можно выйти на одну раньше.

Он посмотрел на экран.
— Это вообще что?

— Не знаю, — честно сказала она. — И, скорее всего, ничего.

Она поймала себя на том, что не испытывает ни азарта, ни тревоги. Только привычку доводить до конца то, что уже начато. Как проверка узла, который, скорее всего, в порядке, но всё равно стоит взглянуть.

Ехали долго.

Метро, потом автобус. Сидели рядом, молчали. Марк читал что-то в телефоне, Алиса смотрела в окно. Город за стеклом был обычным: дворы, детские площадки, одинаковые фасады. В какой-то момент автобус застрял на светофоре, и они стояли несколько минут, глядя на одну и ту же аптеку с зелёным крестом.

— Если честно, — сказал Марк вдруг, — мне нравится, что мы просто ездим.

— В смысле?

— В смысле… — он задумался. — Без цели. Без съёмки. Без дедлайнов. Просто рядом.

Она кивнула.
— Это временно.

Он усмехнулся.
— Всё временно.

Место оказалось странно аккуратным.

Небольшая территория между жилыми домами и старым административным корпусом. Асфальт ровный, без трещин. Газон подстрижен. Скамейки новые. Но людей не было. Вообще.

— Как будто здесь ещё не придумали, зачем оно, — сказал Марк.

— Или уже решили, — ответила Алиса.

Она обошла площадку по кругу. Посмотрела на люки — обычные, с маркировкой. На вентиляционные выходы — стандартные. Всё было… корректно. Даже слишком.

— Тут ничего нет, — сказала она наконец.

— Ты разочарована?

Она подумала.
— Нет. Скорее… подтверждена.

— В чём?

— В том, что история с тоннелем — исключение, — сказала она. — Случай. Шум в данных.

Он кивнул.
— Это звучит здраво.

Она достала телефон, открыла карту. Точка была обозначена как «общественное пространство». Без уточнений. Без истории.

— Видишь? — сказала она. — Просто место. Мы сами его нагружаем.

Марк посмотрел ещё раз вокруг.
— Ну, по крайней мере, здесь приятно.

Они посидели на скамейке минут десять. Пили воду. Говорили о ерунде. О том, что Марк хочет сменить камеру. О том, что Алисе надо будет съездить к научруку на следующей неделе.

Ничего не происходило.

И именно это окончательно расслабило.

Домой они вернулись поздно.

Алиса открыла ноутбук, быстро внесла пару пометок — скорее для себя, чем для работы. Потом закрыла все вкладки, даже карту. Оставила только файл с дипломом.

Новый объект был послушным. Он не спорил, не выпадал, не создавал пустот. Цифры сходились. План ложился ровно.

Она поймала себя на мысли, что ей стало легче.

Как будто что-то лишнее — не важное, не обязательное — само отвалилось.

— Наверное, правда хватит, — сказала она Марку уже в постели. — Эти поездки… это было лишнее.

— Ты уверена? — спросил он сонно.

— Да, — ответила она после паузы. — Думаю, да.

Он обнял её, не споря.

Город за окном жил ровно. Поезда шли по расписанию. Свет в окнах гас по очереди. Всё возвращалось в привычный порядок.

И если бы кто-то наблюдал за этим со стороны, он бы сказал, что Алиса наконец-то перестала отвлекаться и вернулась к своей траектории.

Алиса тоже так думала.

Почти.

Прошло около двух недель.

Алиса втянулась в новый объект быстро. Он не сопротивлялся. План ложился на план, расчёты сходились с первого раза, подоснова не спорила. Даже правки, которые она обычно вносила по ходу — из привычки, — сейчас казались избыточными. Она работала аккуратно, без рывков.
Диплом вдруг стал тем, чем и должен был быть: учебной работой, а не попыткой вскрытия.

Город вёл себя ровно.

Никаких странных мелочей. Никаких «сбоев». Никаких ощущений, за которые можно было бы зацепиться. Просто обычная жизнь — настолько обычная, что это перестало бросаться в глаза.

Она поехала однажды утром и поймала себя на том, что давно не стояла в пробке. Не потому что дорога стала пустой — машины были, всё как всегда. Просто движение не стопорилось. Светофоры отрабатывали свои циклы без задержек. Не быстрее, не медленнее — вовремя.
Она отметила это машинально, как отмечают удачный день:
повезло.

Через пару дней — снова.
И ещё раз.

Ни разу подряд. Ни разу так, чтобы это стало закономерностью. Просто достаточно часто, чтобы не раздражаться.

Она не делала из этого выводов. В городе бывают такие периоды — когда инфраструктура вдруг совпадает с твоим маршрутом. Когда ты едешь и не думаешь о времени.

Это не настораживало.
Это успокаивало.

Дома тоже ничего не происходило.

Не лучше, не хуже. Всё работало так, как должно. Лампочки горели. Вода текла. Двери закрывались. Никаких «починок», никаких внезапных удобств.
Просто — отсутствие помех.
Она заметила это не сразу. Только однажды вечером, сидя с ноутбуком, поймала себя на мысли, что за день ни разу не выругалась.
Это было непривычно.

Обычно всегда находилось что-то: шум, задержка, косяк в чертеже, несоответствие в данных. Сейчас — нет.
Она откинулась на спинку стула и посмотрела в окно.
Город был обычным: свет, движение, окна, редкие сигналы машин. Всё на своих местах. Ничего лишнего. Ничего странного.

И именно поэтому мысль пришла осторожная, почти профессиональная:
если система не даёт сопротивления — значит, нагрузка допустима.

Она не сформулировала это словами. Просто зафиксировала, как фиксируют температурный режим или норму шума.
С Марком было спокойно.
Они ездили вместе, ели вместе, иногда молчали. Он не задавал лишних вопросов. Она не рассказывала про объекты — не потому что скрывала, просто не о чем было рассказывать.

Они пару раз выезжали посмотреть другие участки — те, что она нашла уже потом, почти автоматически, по форумам, по старым обсуждениям, по обрывочным упоминаниям.

Первый — пустырь у ТЭЦ.
Второй — застроенный двор с непонятной технической зоной.
Они походили, посмотрели, уехали.
Ничего.

Ни ощущения, ни странности, ни намёка. Обычные места. Обычный город. Даже скучно.

— Кажется, ты просто переработала, — сказал Марк тогда. — Нашла один странный объект и накрутила вокруг него всё остальное.
Она кивнула.
— Возможно.

И почти убедила себя.
В какой-то момент ей даже стало немного стыдно за прежнее напряжение.
За то, что она искала смысл там, где, возможно, была просто ошибка. За то, что так упрямо цеплялась за одну точку.

И именно в этом месте — почти незаметно — у неё появилось ощущение, что если она сейчас остановится, ничего плохого не случится.

Можно просто закончить диплом.
Можно просто встроиться.
Можно просто идти дальше.

Эта мысль была тёплой. Удобной. Очень убедительной.

Алиса поймала себя на том, что именно это её и смущает.

Не страх.
Не тревога.
А слишком ровное отсутствие трения.
Но она ничего с этим не сделала.

Вскоре она поехала одна.
Не потому, что скрывала что-то от Марка, — просто это был утренний слот между парами, короткий, технический. Марк в это время снимал где-то на другом конце города, и звать его не имело смысла: «просто посмотрю и вернусь».

Объект нашёлся почти случайно.
Не через карты — через старый форум проектировщиков, где обсуждали странные «провалы» в документации. Темы были старые, половина ссылок не открывалась, люди писали раздражённо, без выводов. В основном — «не совпадает», «по бумагам нет», «на месте что-то есть».

Она не искала подтверждений.
Просто отмечала точки.

Этот участок был неудобный: между жилым массивом и развязкой, за ограждением, которое давно потеряло смысл. Не промзона — переходная ткань, как она это называла. Такие места часто выпадают из внимания: слишком грязные для благоустройства, слишком живые для сноса.

Она доехала на автобусе, потом прошла пешком.
Никакой особой атмосферы — двор, мусорные контейнеры, припаркованные машины, под эстакадой — тень и запах пыли.

С первого взгляда — ничего.

Она уже почти развернулась, решив, что это ещё один ложный след, когда заметила странность — не объект, а несоответствие масштаба. Пространство было шире, чем должно было быть. Не «большое», а именно чуть переразмеренное.

Так бывает, когда убрали здание, но не пересобрали окружение.

Она прошла вдоль ограждения. В одном месте бетонная секция была новее остальных — чище, плотнее, без трещин. Не отремонтированная, а как будто вставленная позже. Не латка — элемент.

Она остановилась.

Никакого проёма.
Никакого входа.
Никакой дыры, за которую можно было бы зацепиться.

Просто кусок стены, который не был нужен.

Она достала блокнот, сделала пометку. Обычную, сухую:
«Лишний элемент. Не обслуживает функцию».

И в этот момент впервые за долгое время что-то пошло не так.

Не вокруг.
В процессе.

Рядом проехала машина — и звук был резче, чем должен. Как будто отражение сработало неправильно. Алиса автоматически посмотрела на поверхность стены, ожидая увидеть нишу или пустоту, но бетон был глухой.

Она прислушалась.

Гул дороги был, но он не складывался. Звуки не уходили, не расходились, а будто зависали на одном уровне. Это не тревожило — просто ломало привычный расчёт.

— Эхо под эстакадой, — сказала она себе. — Ничего нового.

Она сделала шаг ближе — и остановилась.

Не потому, что стало страшно.
А потому, что шаг прозвучал иначе.

Не громче. Не тише.
Как будто поверхность под ногой приняла звук, но не отдала его дальше.

Она замерла, присела, коснулась асфальта ладонью. Холодный, обычный. Ни вибрации, ни тепла.

Рационально — всё сходилось.
Интуитивно — нет.

Она поднялась и уже собиралась уходить, когда заметила ещё одну мелочь: рядом с бетонной вставкой не было мусора. Вообще. Ни окурков, ни обрывков бумаги, ни следов грязи. Как будто пространство не задерживало.

— Интересно, — тихо сказала она и тут же усмехнулась себе. — Прекрати.

Она сделала несколько снимков — без ожиданий, просто на всякий случай — и пошла к остановке.
И только там, стоя под навесом, поняла, что за всё это время ни разу не услышала собственного дыхания.
Не потому что оно исчезло.
А потому что окружающий фон не оставлял для него места.

Это было впервые.

Автобус пришёл вовремя.
Домой она доехала без задержек.
День продолжился.

Вечером она вернулась позже обычного.
Марк был дома, говорил по телефону, что-то обсуждал — спокойно, привычно. Алиса кивнула ему, прошла в комнату, скинула рюкзак, включила свет.

Лампа не загорелась. Она щёлкнула выключателем ещё раз. Потом ещё.
Ничего.

— Перегорела, — автоматически сказала она вслух.

Пошла на кухню, включила чайник. Тот щёлкнул — и замолчал. Индикатор не загорелся. Розетка выглядела нормально: не оплавленная, не выбитая. Она воткнула зарядку телефона — экран остался тёмным.

Алиса нахмурилась, проверила другую розетку. Потом третью.
Ничего.

При этом свет в коридоре работал. Холодильник гудел ровно.
Не «в квартире нет электричества». А вот здесь — нет.

Она присела на корточки, посмотрела на блок розеток внимательнее, как на схему, в которой не сходится один узел. Всё было исправно. Даже слишком.

Из комнаты донёсся голос Марка:
— Всё нормально?
— Да, — ответила она сразу. — Просто розетка барахлит.

Это была неправда, но не осознанная. Скорее — нежелание уточнять.

Она поймала себя на странном ощущении: ей стыдно говорить, что она сегодня куда-то ездила. Не потому что это опасно. А потому что это выглядело бы… лишним. Как будто она снова полезла туда, где уже дали понять — не надо.

Она достала удлинитель, подключила его в коридоре, протянула в комнату. Телефон начал заряжаться.

Рационально — всё объяснялось старой проводкой.
Дом не новый.
Ничего необычного.

Она даже почти поверила в это.

Позже, лёжа в кровати, Алиса вдруг подумала, что за весь вечер ни разу не возникло желания рассказать Марку, где она была днём.
Не потому что он не поймёт.
А потому что объяснять пришлось бы слишком подробно.

Она закрыла глаза, решив, что завтра просто не будет никуда ездить.
Хотя сама знала — это неправда.

Утром, сидя в привычной кофейне, она смотрела в свой ноутбук, во вкладке снова был форум. Она не собиралась писать.

Форум был из тех, что существуют дольше, чем кажется: простой, серый, без дизайна, без рекламы. Темы тянулись годами, некоторые — десятилетиями. Люди приходили и исчезали, ники оставались.
Алиса пролистала несколько веток — про «странные участки», «пустоты», «объекты без истории». Ничего сенсационного. Много домыслов. Много мусора. Но иногда — слишком аккуратные описания. Слишком инженерные.

Она долго смотрела на поле ввода.
Потом написала.
Коротко. Без эмоций. Без теорий.

"Если здесь ещё кто-то живой.

Я наткнулась на участок, который не бьётся ни с одной подосновой.
Не аварийный, не закрытый, не военный (по документам).

Интересуют подобные места — не для публикации, не для хайпа.
Хочу понять, это частный случай или система.

Можно в личку."

Она перечитала текст дважды.
Удалять не стала.

Ответов не было почти сутки.
Она успела забыть, что вообще писала. Сдала промежуточный расчёт. Сходила на пары. Вечером готовила с Марком, слушая его рассказ про какую-то ерунду на работе, и ловила себя на том, что смеётся вовремя, но не всегда понимает, над чем.

Телефон лежал экраном вниз.
Уведомление пришло поздно. Уже после полуночи.

Не ответ.
Не сообщение.
Просто координаты.

Без текста.
Без приветствия.

Точка на карте — на окраине. Даже не совсем город, скорее — его излом: промзона, кусок старой инфраструктуры, который не вписался ни в один новый проект.

Она открыла спутниковый слой.
Ничего необычного.

Панорамы — обрывочные.
Снимки — старые.

Она посмотрела на время отправки.
Сообщение пришло через несколько часов после её поста.
Хотя ветка до этого была мёртвой пару лет.

Алиса отложила телефон.

Первой мыслью было: не поеду.
Второй — поеду утром, днём, ненадолго.
Третьей — это уже не любопытство.

Она не стала говорить Марку. Не потому что скрывала — просто не возникло формулировки, которая не звучала бы странно.

Утром она оделась проще обычного. Без рюкзака. Взяла только телефон и блокнот — по привычке, хотя знала, что не будет ничего записывать.
Ехала долго. С пересадками. Общественным транспортом.
Полтора-два часа, которые сложились в ровную, почти уютную монотонность: наушники, плечо незнакомого человека рядом, стекло с отражением, в котором город выглядел как набор повторяющихся элементов.

Она вышла раньше нужной остановки. Пешком было проще.
Место оказалось… обычным.
Слишком.

Бетон. Старый проезд. Пара технических строений без окон. Ничего выделяющегося. Ничего, что можно было бы назвать «объектом». Она прошла дальше. Потом ещё.

И только тогда поняла, что заблудилась на ровном месте.
Навигатор показывал одно и то же расстояние до точки — как будто она шла, но не приближалась. Не ошибка сигнала. Просто… расстояние не сокращалось.

Алиса остановилась.
Осмотрелась.
Она остановилась.

Навигатор продолжал показывать одно и то же расстояние — без скачков, без потери сигнала, без ошибки. Просто цифры не менялись. Она сделала шаг вперёд — и ещё один, даже чуть пробежалась. Экран не отреагировал.
Алиса нахмурилась и пошла обратно.

Через несколько метров расстояние начало сокращаться. Ровно. Корректно. Так, как и должно.
Она снова остановилась.
Развернулась.
Сделала 20 шагов вперёд — нет изменений.

И почти сразу заметила другое.

Звук.

Не гул — его она услышит позже. Сейчас это было проще и хуже: звук собственных шагов. Он оставался одинаковым, хотя покрытие под ногами менялось. Асфальт закончился, начался бетон — звук не изменился. Она прошла по крошке, по неровной засыпке — тот же самый глухой, сухой отклик, будто подошва касалась одного и того же материала.

Она остановилась и нарочно сделала шаг сильнее.

Ничего.
Ни выше.
Ни ниже.
Ни глуше.

Один и тот же звук, повторяющийся с одинаковым интервалом, как если бы пространство подстраивалось под шаг, а не наоборот.
Алиса медленно выдохнула и постояла, не двигаясь.
И тогда появился гул, точнее она начала его замечать.

Не нарастая, не приближаясь — он просто был. Низкий, ровный, без источника. Такой звук не давил на уши, но занимал всё место между предметами, не оставляя пауз. Она попыталась прислушаться к себе — к дыханию, к шороху одежды — и поняла, что фон не оставляет для этого места.

Она развернулась и пошла обратно.

С каждым шагом расстояние на навигаторе сокращалось, звук шагов вдруг снова стал «правильным», а гул — исчез так же внезапно, как появился. Без затухания. Без эха.

Как будто его и не было.

Она вышла на улицу, где был обычный шум — машины, голоса, ветер. Всё привычно, всё совпадало. Она постояла пару секунд, прислушиваясь, потом убрала телефон в карман и, немного подрагивая, пошла к остановке. Автобус пришёл вовремя.

Домой она доехала без задержек.

Вечером она не стала ничего рассказывать Марку. Не потому что скрывала — просто не нашла формулировки, которая не звучала бы глупо. «Там звук шагов был одинаковый» — не аргумент. «Навигатор не сокращал расстояние» — тоже.

Она приняла душ, поужинала, села за ноутбук.

Форум был открыт.
Вкладка — та же самая.

Она ничего не писала.

Просто перечитывала старые темы — медленно, внимательно, отмечая одинаковые слова в разных сообщениях: фон, пусто, не задерживается, ровно, как будто.

Это уже не выглядело как совпадение.

И где-то на этом месте — не в мысли, не в выводе, а в ощущении — стало ясно:

если раньше она натыкалась,
то теперь — двигалась туда сама.

И дальше это уже не могло оставаться фоном.

Сон пришёл без перехода.

Не как раньше — не из белого, не из форм. Он был тёмным и тесным, как если бы пространство сомкнулось слишком рано.

Алиса шла по городу, который не менялся. Не рушился, не перестраивался — просто повторялся. Один и тот же квартал. Один и тот же перекрёсток. Один и тот же звук — не гул, а ровное присутствие, как давление воды на уши.
Она пыталась ускориться — город не реагировал. Замедлялась — тоже.
В какой-то момент она поняла, что идёт не по улице, а по плану. Под ногами были не плиты, а линии — оси, отметки, штриховка. Каждый шаг ложился ровно туда, где ему было «разрешено».

Она остановилась.
И тогда город сделал шаг.
Не к ней — внутрь неё.
Это не было движением. Скорее — совпадением. Как если бы кто-то совместил два слоя и забыл развести обратно. Пространство оказалось слишком близко, слишком точно подогнано.

Она попыталась крикнуть — и услышала звук, которого не ждала.
Собственный голос, отражённый не от стен, а от чего-то мягкого и плотного. Как в комнате, обитой шумопоглощением.
— Нет, — сказала она во сне. — Подожди.

Город не отвечал.
Он просто оставался.

Она проснулась от того, что Марк держал её за плечи.

— Алиса. Алиса, — говорил он тихо, но настойчиво. — Ты здесь.

Комната была тёмной. Обычной. За окном проехал состав — стекло отозвалось привычной дрожью. Всё совпадало.

— Ты кричала, — сказал Марк уже спокойнее. — Не громко. Но… странно. Как будто спорила.

Она села, провела ладонью по лицу.
— Я не хочу это обсуждать, — сказала она сразу.

Он не стал настаивать. Только сел рядом, прислонился плечом.
— Всё хорошо, — сказал он, больше для неё, чем для себя. — Ты просто устала. Это нормально.

Она кивнула.
Это была ложь, но удобная. И на несколько часов — достаточная.

Утро началось как обычно.

Кофе. Шум. Свет из окна. Марк собирался на работу, говорил что-то про день, про планы, про ерунду. Она отвечала коротко, вовремя, почти автоматически.

— Я, наверное, сегодня поработаю из дома, — сказала она, не глядя на него.
— Хорошо, — кивнул он. — Только не накручивай себя, ладно?
Она снова кивнула.

Он ушёл.

Дверь закрылась за ним с привычным щелчком.

Алиса подождала несколько минут — просто сидела, слушая, как дом возвращается в свой дневной режим. Потом встала, надела куртку и подошла к двери.

Ручка не поддалась.
Она нажала сильнее. Проверила замок. Всё было в порядке — никаких перекосов, никаких заеданий. Обычная дверь. Та же, что и всегда.
Она потянула на себя.
Ничего.

Не сопротивление — отсутствие движения. Как будто дверь была не заперта, а просто… не предусматривала открывание с этой стороны.
Алиса медленно отпустила ручку.
Сделала шаг назад.
Попробовала снова — аккуратно, потом резче. Результат не изменился.
Она не почувствовала паники. Сначала — только раздражение. Техническое.

Она осмотрела петли, замок, косяк. Всё выглядело нормально. Слишком нормально.
Телефон лежал на столе.
Она взяла его и набрала Марка.

— Ты далеко? — спросила она, когда он ответил.
— Нет, — удивлённо сказал он. — Только вышел со двора. Что-то забыл?
— Вернись, пожалуйста, — сказала она. — Дверь не открывается.

Пауза была короткой.

— В смысле? — переспросил он. — Заклинило?
— Просто вернись, — повторила она.

Он не стал спорить.

Через несколько минут она услышала шаги в подъезде, на лестнице и у двери. Дверь открылась легко, без усилия, как всегда.

Марк заглянул внутрь.

— Всё нормально? — спросил Марк.

Она кивнула не сразу.

— Да, — сказала она. — Просто… дверь не открывалась.
Он нахмурился, шагнул внутрь, машинально посмотрел на замок, на косяк, на ручку. Дёрнул её раз, другой — без усилия.

— Сейчас же открывается, — сказал он.
— Сейчас — да.
— Может, ты не до конца провернула? — предположил он. — Или замок подклинил. Здесь бывает.
Она пожала плечами.

— Может.
Он постоял ещё секунду, словно ожидал продолжения. Его не было.

— Ты же собиралась дома остаться, — сказал он наконец. — Поработать.
— Да.
— Тогда зачем ты меня позвала? — спросил он спокойно, без упрёка. — Я уже почти до метро дошёл.

Она отвела взгляд, как будто искала формулировку на стене.
— Я просто… — начала и замолчала. — Не хотела оставаться одна, если честно.
Он удивился — не резко, а тихо, внутри.
— С каких пор?
— С сегодняшнего утра, — сказала она ровно. — Это не повод?
Он чуть усмехнулся, но улыбка не задержалась.

— Повод, — сказал он. — Просто ты обычно не такая.
Она подняла на него глаза.
— Какая?
— Такая, — он неопределённо махнул рукой. — Которая зовёт, потому что «не по себе».

Повисла пауза.

— Ты от меня что-то скрываешь? — спросил он уже мягче.
Не обвинение. Проверка границы.
— Нет, — сказала она слишком быстро.
Он это заметил, но не стал цепляться.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда я пойду?
— Да, — сказала она. — Иди.
Он вышел, но задержался в дверях.

— Алиса, — сказал он, не оборачиваясь полностью. — Если что-то происходит — скажи. Я не телепат, но я рядом.
Она снова кивнула.

Дверь закрылась.
Щелчок замка прозвучал как обычно.
Она подождала несколько секунд. Подошла. Взялась за ручку.
Дверь открылась.

Алиса стояла в проёме, держа руку на холодном металле, и впервые за всё утро подумала не о том, что произошло, а о том, когда именно.
Не ночью.
Не во сне.

А в тот момент, когда она решила остаться дома.

От автора