Город без памяти

Город без памяти

Часть 1

Дождь лил, как будто небеса решили утопить этот проклятый город. Неоновые вывески мигали сквозь пелену воды, отражаясь в лужах, словно разбитые мечты. Улица Ксавье, нижний уровень мегаполиса Ноктюрн, 2073 год. Здесь, в тени небоскребов, где воздух пах ржавчиной и дешевыми сигаретами, жизнь стоила не больше, чем пачка кредитов. Я стоял под козырьком заброшенного бара «Последний глоток», кутаясь в потрепанный плащ, и смотрел, как очередной дрон доставки сбивает стаю голубей. В этом городе даже птицы казались лишними.

Меня зовут Рик Веллер. Частный детектив, если можно так назвать человека, который роется в чужих воспоминаниях за деньги. Мой нейроимплант — модель «НейроСкан-4», слегка устаревшая, но все еще способная выуживать из мозгов то, что люди предпочли бы скрыть. Он работает на энергии и коде, а не на каких-то там патронах, как думают обыватели. В Ноктюрне воспоминания — валюта покруче кредитов. Корпорации, вроде «МемТех», торгуют ими, как наркотиками. Хочешь забыть, как убил? Пожалуйста, за кругленькую сумму. Хочешь вспомнить, кто ты? Это дороже. А если твои воспоминания — подделка, ты и не узнаешь, пока кто-то вроде меня не начнет копать.

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от неизвестного номера, зашифрованное, как всегда. Я провел пальцем по экрану, и имплант тут же подключился, расшифровывая текст прямо в моем поле зрения:

«Рик, нужна твоя помощь. Женщина, 32 года, исчезла. Ее воспоминания стерты. Найди ее. Оплата втрое выше обычной. Встреча в «Красной вене», 23:00. Без полиции.»

Я стер сообщение одним движением. Без полиции — это стандарт. В Ноктюрне полиция либо куплена «МемТех», либо слишком занята, чтобы лезть в дела, которые пахнут неприятностями. А это дело воняло так, что даже дождь не смоет.

«Красная вена» была одним из тех мест, где собирались отбросы общества, которым еще хватало кредитов на выпивку. Бар находился в подвале старого жилого блока, и его неоновая вывеска, изображающая пульсирующую артерию, мигала, как больное сердце. Внутри было душно, пахло потом и синтетическим виски. Я протолкался к стойке, игнорируя взгляды местных. Мой плащ, мокрый от дождя, оставлял за собой лужи, но никто не жаловался. Здесь все привыкли к грязи.

За дальним столиком сидел мой заказчик. Мужчина, лет сорок, в дорогом, но мятом костюме. Его глаза бегали, как у человека, который знает, что за ним следят. Имплант на его виске мигал красным — признак того, что он недавно копался в своей голове. Или кто-то копался за него.

— Рик Веллер? — спросил он, не поднимая глаз от стакана.

— Он самый, — я сел напротив, бросив шляпу на стол. — Кто пропал?

— Ее зовут Лира Кейн. Работала в «МемТех», аналитик данных. Три дня назад она не вышла на связь. Ее квартира пуста, а имплант… — он замялся, — …пустой. Как будто кто-то выжег все, что там было.

Я прищурился. Стереть воспоминания полностью — это не просто хакерская работа. Это уровень технологий, доступных только верхушке «МемТех» или кому-то, кто украл их игрушки.

— Что она знала? — спросил я, потягивая дешевое пиво, которое бармен поставил передо мной.

— Слишком много, — он понизил голос. — Лира работала над проектом «Палимпсест». Это… эксперимент. Что-то связанное с переписыванием сознания. Я не знаю деталей, но она говорила, что наткнулась на данные, которые не должна была видеть.

— И что за данные?

Он покачал головой, вытирая пот со лба.

— Она не сказала. Только… только то, что это может разрушить «МемТех». И ее убить.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как имплант нагревается от обработки информации. «Палимпсест». Название всплыло в моей голове, как обрывок сна. Я слышал его раньше, но не мог вспомнить где. Может, в одном из чужих воспоминаний, которые я сканировал для прошлых дел. Или в моих собственных, которые, если честно, я уже не всегда доверял.

— Почему я? — спросил я. — Есть же корпоративные сыщики, с более новыми имплантами.

— Потому что ты не продашься, — он посмотрел мне в глаза. — И потому что ты уже бывал в их системах. Они боятся тебя, Веллер.

Я хмыкнул. Бояться меня? Смешно. Но я не стал спорить. Оплата втрое выше обычной — это повод рискнуть. К тому же, что-то в этом деле цепляло. Может, имя Лиры Кейн. Может, слово «Палимпсест». А может, просто моя чертова привычка лезть туда, где меня не ждут.

Квартира Лиры находилась на 47-м уровне жилого комплекса «Спираль». Не самое престижное место, но и не трущобы. Дверь была взломана, замок мигал красным, сигнализируя о сбое. Я вошел, включив фонарь на запястье. Внутри царил хаос: перевернутая мебель, разбитый терминал, осколки стекла на полу. Кто-то очень хотел замести следы. Мой имплант уловил слабый сигнал — следы чужого подключения, обрывки кода, которые указывали на профессиональный взлом. Это не случайный грабитель. Это работа «МемТех» или их наемников.

Я подключил имплант к ее домашнему терминалу. Экран мигнул, показав пустой интерфейс. Никаких данных, никаких логов. Чисто, как операционная. Но мой «НейроСкан» был не из тех, что сдаются. Я запустил глубокое сканирование, и через несколько минут имплант выдал обрывок данных — фрагмент воспоминания, записанный на резервном сервере.

Это была Лира. Ее лицо, искаженное страхом, мелькнуло в моей голове. Она бежала по темному коридору, стены которого пульсировали, как живые. Голос, не ее, шептал: «Ты не должна была видеть. Никто не должен был видеть.» А потом — темнота. Воспоминание оборвалось, оставив после себя холод в груди. Мой имплант тут же зафиксировал попытку внешнего подключения — кто-то следил за мной через терминал. Это не просто исчезновение. Это охота, и я уже в их прицеле.

Я отключился, чувствуя, как пот стекает по виску. Следы взлома, сигналы слежки, пустая квартира — все указывало на то, что Лиру убрали не случайно. Кто-то хотел, чтобы она исчезла, и теперь они знают, что я копаю.

На улице дождь усилился. Я стоял под фонарем, глядя на город, который казался живым и мертвым одновременно. Ноктюрн дышал неоном, но его сердце давно перестало биться. Где-то там, в лабиринте улиц и лжи, была Лира Кейн. Или то, что от нее осталось. А еще где-то там был ответ на вопрос, который я боялся задать: что, если мои собственные воспоминания — тоже ложь?

Я достал коммуникатор и набрал заказчику:

— Найду ее. Но если это ловушка, ты пожалеешь, что меня нанял.

Ответ пришел почти сразу: «Просто найди ее, Веллер. И не доверяй своему импланту.»

Я выключил коммуникатор и шагнул в дождь. Город ждал.

Часть 2

Дождь в Ноктюрне не прекращается никогда. Он стекает по стеклам небоскребов, размывает неоновые вывески, превращает улицы в зеркала, где отражаются тени тех, кто давно потерял себя. Я стою у выхода из жилого комплекса «Спираль», и мой плащ пропитался водой, как будто город хочет, чтобы я стал его частью. Меня зовут Рик Веллер, и я частный детектив. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит в виске, обрабатывая данные из квартиры Лиры Кейн. Это устройство — мой пропуск в чужие воспоминания, мой способ видеть то, что другие хотят скрыть. Но сейчас оно молчит, как будто боится выдать правду.

Фрагмент воспоминания Лиры, который я вытащил из ее терминала, не выходит из головы. Ее лицо, искаженное страхом, коридор с пульсирующими стенами, голос: «Ты не должна была видеть. Никто не должен был видеть.» Что она нашла? И почему я чувствую, что этот голос обращается ко мне?

Я включаю коммуникатор и проверяю данные, которые загрузил из квартиры. Имплант выдает предупреждение: «Обнаружены следы внешнего вмешательства. Лог сканирования поврежден.» Кто-то прикрыл следы, и сделал это профессионально. Это не просто исчезновение. Это слишком чисто для случайности.

Мой следующий шаг — черный рынок. В Ноктюрне, если хочешь найти правду, идешь не в полицию, а в подвалы, где торгуют всем: от краденых воспоминаний до имплантов, снятых с трупов. Я направляюсь в «Серую зону», район, где даже дроны патруля не рискуют появляться. Дождь хлещет по лицу, но я не замечаю. Мой имплант мигает, фиксируя подозрительное движение за спиной. Тень? Человек? Или просто паранойя, которую этот город вбивает в каждого?

В «Серой зоне» я нахожу старого знакомого — Ксавьера, хакера, который знает, как вскрывать системы «МемТех». Его лавка — это свалка старых терминалов, проводов и нейрочипов, пахнущая озоном и перегоревшей электроникой. Ксавьер, тощий парень с имплантом, который выглядит так, будто его собрали из мусора, встречает меня ухмылкой.

— Веллер, ты опять влез в дерьмо? — он тычет в меня отверткой. — Что на этот раз?

— Лира Кейн, — говорю я, скидывая ему данные с терминала. — Ее воспоминания стерты. Мне нужно знать, кто это сделал и где она.

Ксавьер подключает мой файл к своему терминалу, и экран оживает. Код течет, как река, но его лицо мрачнеет.

— Это не просто стирание, Рик, — он поворачивается ко мне. — Кто-то использовал «Палимпсест». Это не просто программа. Это… как бы сказать… переписывание. Не просто удаляет воспоминания, а заменяет их. Лира могла стать кем угодно. Или ничем.

— Что за «Палимпсест»? — спрашиваю я, чувствуя, как имплант нагревается. Это слово снова, как заноза в мозгу.

— Секретный проект «МемТех». Слухи ходят, что они могут не просто стирать память, а создавать новую личность. Хочешь стать другим человеком? Они сделают. Но есть побочка, — он понижает голос. — Иногда старые воспоминания прорываются. И это ломает людей.

Я молчу, переваривая. Если Лира наткнулась на что-то, связанное с «Палимпсестом», то ее исчезновение — не просто похищение. Ее могли переписать. Или уничтожить.

— Можешь найти ее? — спрашиваю я.

Ксавьер качает головой.

— Если «МемТех» замешан, тебе нужен доступ к их серверам. А это значит лезть в «Башню». И, Рик, — он смотрит мне в глаза, — твой имплант… он старый. Они могут взломать тебя, пока ты копаешься в их данных.

Я киваю, но внутри все сжимается. Мой «НейроСкан» — это не просто инструмент. Это часть меня. И мысль, что кто-то может залезть в мою голову, пугает больше, чем пуля.

На выходе из лавки я замечаю движение. Дрон, слишком тихий для стандартного патруля, завис в переулке. Его камеры фиксируют меня, и мой имплант выдает сигнал: «Обнаружена попытка подключения.» Кто-то пытается взломать меня. Я отключаю внешние каналы связи, но поздно — в поле зрения всплывает сообщение: «Перестань искать, Веллер. Или вспомнишь то, чего не хочешь.»

Я стискиваю зубы. Это не паранойя. Это предупреждение. И оно подтверждает: я на правильном пути. Но чей это путь — мой или того, кто играет с моими воспоминаниями?

Дождь продолжает лить, смывая следы. Но я иду дальше. Лира где-то там. И, возможно, ответы о ней — это ответы о самом себе.

Часть 3

Дождь в Ноктюрне — это не просто вода. Это голос города, шепчущий, что ты здесь чужой. Он стекает по моему плащу, тяжелому, как груз вины, и размывает неоновые огни в лужах, превращая улицу в мозаику из света и теней. Я стою в тени, глядя на «Башню» — штаб-квартиру «МемТех», черный обелиск, пронзающий небо, как нож. Ее стеклянные стены отражают город, но не дают увидеть, что внутри. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит в виске, как предсмертный хрип. Он знает, что я иду туда, где меня не ждут. И я знаю, что могу не вернуться.

Меня зовут Рик Веллер. По крайней мере, я так думаю. Но с каждым днем, с каждым делом, я все меньше уверен, что это мое имя. Что это моя жизнь. Мой имплант — он как зеркало, показывающее чужие воспоминания, но иногда я вижу в нем отражения, которые не могу объяснить. Обрывки чужих жизней, лица, которых я никогда не знал. Или знал, но забыл? Сообщение, всплывшее в поле зрения в «Серой зоне» — «Перестань искать, Веллер. Или вспомнишь то, чего не хочешь» — вгрызлось в мозг, как ржавый гвоздь. Кто-то знает меня лучше, чем я сам. И это пугает до дрожи.

Я стою под ржавым козырьком заброшенного магазина, напротив служебного входа «Башни». Дождь барабанит по металлу, заглушая шаги патрульных дронов, чьи красные глаза режут темноту. Мой имплант сканирует их частоты, выискивая брешь в маршруте. Восемь секунд — вот мой шанс. Сердце колотится, как будто хочет вырваться из груди. Я бегу, прижимаясь к стене, чувствуя, как холод бетона жжет кожу сквозь мокрую ткань плаща. Дыхание сбивается, пар вырывается изо рта, смешиваясь с дождем.

Служебный вход — черная металлическая дверь, покрытая каплями, как потеющий зверь. Замок мигает зеленым, но я не верю этой лжи. «МемТех» не оставляет двери открытыми. Я достаю декодер, купленный у Ксавьера за полцены и пачку долгов. Мой имплант подключается, и в голове вспыхивает рой цифр, кодов, сигналов. Это не просто взлом — это война. Система «Башни» сопротивляется, посылая импульсы, от которых висок горит, а в глазах темнеет. Я стискиваю зубы, чувствуя, как пот смешивается с дождем на лице. Декодер пищит. Дверь открывается с низким стоном, как будто город не хочет меня пускать.

Коридор внутри «Башни» — стерильный, как операционная. Стены гладкие, без единого шва, словно вырезаны изо льда. Свет холодный, режет глаза, как скальпель. Воздух пахнет озоном и чем-то едким, от чего хочется чихать. Мои ботинки оставляют мокрые следы на полу, и каждый шаг отдается эхом, как будто кто-то идет за мной. Я оборачиваюсь — никого. Но имплант мигает, фиксируя слабый сигнал. Кто-то следит. Или мне кажется? Паранойя — это не болезнь в Ноктюрне. Это инстинкт выживания.

Лифт — ловушка. Я нахожу лестницу, узкую, с металлическими ступенями, покрытыми ржавчиной. Перила холодные, липкие, как будто кто-то оставил на них свой страх. Спуск вниз кажется бесконечным. На каждом пролете — датчики движения, их красные огоньки мигают, как глаза хищника. Я активирую глушитель сигналов, и имплант выдает предупреждение: «Энергопотребление критическое. Риск сбоя.» Я игнорирую. Нет времени думать о том, что будет, если эта штука в моей голове вырубится.

В серверной царит полумрак. Ряды черных монолитов гудят, их вентиляторы издают низкий, почти живой звук, как дыхание спящего зверя. Я подхожу к ближайшему терминалу, подключаю имплант через порт на запястье. Экран оживает, заливая лицо зеленым светом. Мой «НейроСкан» начинает сканирование, выуживая данные из базы «МемТех». Я ищу любое упоминание Лиры Кейн или «Палимпсеста».

Через минуту имплант выдает результат. Файл, помеченный как «Палимпсест: Протокол 17». Я открываю его, и в голове раздается голос — не мой, не Лиры, а чужой, механический: «Переписывание завершено. Субъект: Кейн, Лира. Новая идентичность: не назначена.» Следом всплывает видео: Лира сидит в кресле, подключенная к машине, похожей на паука из проводов и металла. Ее глаза пустые, как у куклы. Человек в белом халате, лица не видно, вводит что-то в терминал. Машина гудит, и Лира вздрагивает, как будто ее ударили током.

Я чувствую, как пот стекает по шее. Это не просто стирание воспоминаний. «Палимпсест» — это перепрошивка человека. Они не просто забрали ее память. Они забрали ее. Но зачем?

Внезапно мой имплант выдает сигнал тревоги: «Обнаружен внешний доступ.» Кто-то взламывает меня. Я пытаюсь отключиться, но экран терминала мигает, и на нем появляется мое лицо. Мое, но не совсем. Глаза пустые, как у Лиры. Голос, мой собственный, говорит: «Перестань, Рик. Ты не найдешь ее. Ты не найдешь себя.» Имплант горит, висок пульсирует, и я чувствую, как реальность трескается, как стекло. Кто я? Что я? Это мои воспоминания или чьи-то еще?

Я выдергиваю кабель из порта, и экран гаснет. Сердце колотится, руки дрожат. Дождь за стенами «Башни» продолжает лить, но теперь он звучит как смех. Я бегу к лестнице, чувствуя, как тени сгущаются за спиной. Лира где-то там. Но теперь я ищу не только ее. Я ищу себя.

Часть 4

Дождь в Ноктюрне не просто льет — он ревет, как зверь, загнанный в клетку. Его гул заглушает мои шаги, пока я бегу по лестнице «Башни», подальше от серверной, где мой имплант чуть не сгорел, показывая мне мое собственное лицо — пустое, чужое. Мой «НейроСкан-4» все еще гудит, как рой ос, и каждый импульс отдается болью в виске. Я стискиваю зубы, чувствуя, как пот и дождь смешиваются на коже, стекая по шее, как кровь. Меня зовут Рик Веллер. Или так мне кажется. После того, что я увидел — файл с моим именем, «Протокол 12», слова «частичное переписывание» — я уже не уверен, кто я. Или что я.

Лестница кажется бесконечной. Металлические ступени скользкие, перила холодные, как мертвец, которого я однажды нашел в переулке. Мой плащ цепляется за ржавые края, и каждый шорох заставляет сердце биться быстрее. Имплант мигает, выдавая сигнал: «Обнаружено сканирование. Источник неизвестен.» Кто-то следит за мной. Или что-то. Я чувствую это в затылке, как холодное дыхание. Тот голос — «Перестань, Рик. Ты не найдешь себя» — звучит в голове, как эхо, от которого нет спасения. Я бегу быстрее, но куда? Из «Башни» нет выхода, если они не хотят тебя выпускать.

На минус первом уровне я вываливаюсь в коридор, освещенный тусклым неоном. Стены здесь не такие стерильные, как наверху, — покрыты трещинами, словно кожа старика. Воздух тяжелый, пахнет горелой проводкой и чем-то сладковатым, как гниль. Я прислоняюсь к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотится, как будто хочет пробить грудную клетку. Мой имплант выдает новый сигнал: «Входящее соединение. Принять?» Я хочу отключить его, но пальцы дрожат, и я случайно подтверждаю.

В поле зрения всплывает изображение. Мужчина, лет сорок, в идеально сидящем костюме, стоит в комнате с панорамными окнами, за которыми Ноктюрн тонет в дожде. Его лицо — острые скулы, холодные серые глаза, легкая улыбка, от которой хочется отвести взгляд. Имплант на его виске мигает голубым — последняя модель, дорогая, как половина этого города. Он смотрит прямо на меня, как будто видит сквозь стены.

— Рик Веллер, — его голос мягкий, почти ласковый, но от него мурашки по коже. — Ты забрался далеко. Дальше, чем я ожидал.

— Кто ты? — хриплю я, чувствуя, как горло сжимается. Мой имплант нагревается, и я знаю, что он может взломать меня в любой момент.

— Доктор Элиас Корн, — он слегка наклоняет голову, как будто мы на светском приеме. — Руководитель проекта «Палимпсест». И, должен признать, твой… поклонник. Ты упрям, Рик. Это редкость в наши дни.

Я отступаю, прижимаясь спиной к стене. Коридор кажется уже, стены давят, как будто хотят раздавить меня. Мой имплант выдает предупреждение: «Попытка несанкционированного доступа.» Я пытаюсь отключить соединение, но оно держится, как паразит.

— Что ты сделал с Лирой Кейн? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Корн улыбается, и эта улыбка — как лезвие, скрытое в бархате.

— Лира? Она была… ошибкой. Гениальной, но ошибкой. Она нашла то, что не должна была. Данные, которые могли разрушить «МемТех». И не только его. Ты ведь понимаешь, Рик, что воспоминания — это не просто картинки в голове. Это мы. Без них ты — никто. А с ними… ты можешь быть кем угодно.

Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Его слова — как яд, медленно просачивающийся в мозг. Мой имплант вспыхивает, и в голове мелькает обрывок воспоминания: я стою в комнате, похожей на ту, где сидит Лира в видео. Провода, машина, голос Корна: «Ты сделаешь это, Рик. Ты уже делал.» Я моргаю, и видение исчезает, но холод в груди остается.

— Ты лжешь, — говорю я, но голос звучит слабо, как будто я пытаюсь убедить себя.

— Лгу? — Корн качает головой, и его глаза блестят, как у человека, который знает все твои секреты. — Подумай, Рик. Почему ты так одержим этим делом? Почему ты не можешь остановиться? Потому что Лира — это не просто клиент. Она — часть тебя. И ты — часть «Палимпсеста».

Я хочу крикнуть, ударить, бежать, но ноги как будто приросли к полу. Мой имплант гудит, и я чувствую, как он тянет меня в пропасть. Корн продолжает:

— «Палимпсест» — это не просто технология. Это спасение. Люди страдают от своих воспоминаний, Рик. От боли, вины, потерь. Мы даем им шанс начать заново. Лира хотела этого. Она просила нас стереть ее. И ты… ты тоже просил.

— Я не просил! — кричу я, но в голове вспыхивает другой голос, мой собственный, умоляющий: «Заберите это. Заберите все.» Я хватаюсь за висок, пытаясь заглушить его, но он звучит громче, чем дождь.

Корн наклоняется ближе к камере, и его лицо заполняет мое поле зрения.

— Ты можешь остановиться, Рик. Приди ко мне. Я покажу тебе правду. Или продолжай искать — и потеряешь себя. Выбор за тобой.

Связь обрывается, и я падаю на колени, задыхаясь. Пол холодный, липкий, как мои мысли. Корн знает меня. Он знает, что я найду его, потому что я не могу остановиться. Но что, если он прав? Что, если я — часть его игры? Что, если Лира хотела исчезнуть? И что, если я — следующий?

Я встаю, шатаясь, и бегу к выходу. Дождь встречает меня, как старый друг, но теперь он не успокаивает. Он смеется. А в моей голове звучит голос Корна, и я не знаю, мой он или чужой.

Часть 5

Дождь в Ноктюрне — это не просто вода, это клетка. Он обрушивается на меня, как решетка, пока я бегу через служебный выход «Башни», пытаясь раствориться в тенях. Мой плащ тяжелый, пропитанный водой, цепляется за края мусорных баков, ржавых труб, за сам город, который, кажется, хочет удержать меня. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как поврежденный двигатель, и каждый импульс отдается болью в виске. Я знаю, что лезу в пасть зверя, но Лира Кейн где-то там, в этих серверах, в этих воспоминаниях. Или в том, что от них осталось.

Меня зовут Рик Веллер. По крайней мере, я цепляюсь за это имя, как за спасательный круг. Но после того, что я увидел в серверной — файл с моим именем, «Протокол 12», слова «частичное переписывание» — я не уверен, что это правда. Мой имплант показывает обрывки воспоминаний, которых я не узнаю: женщина, кричащая в пустоте, коридор с пульсирующими стенами, мой собственный голос, умоляющий: «Заберите это.» Это мои воспоминания? Или кто-то засунул их в мою голову, как мусор в переулок?

Улица за «Башней» — лабиринт из ржавых лесов и разбитых вывесок. Неон мигает, как больное сердце, отражаясь в лужах, где плавают окурки и обрывки пластика. Я прижимаюсь к стене, чувствуя, как холод бетона жжет кожу сквозь мокрую ткань. Дроны гудят где-то наверху, их красные глаза режут темноту, как лазеры. Мой имплант выдает сигнал: «Обнаружено сканирование. Источник: периметр.» Они знают, что я здесь. Корн знает.

Я бегу, ныряя в переулок, где воздух пахнет горелой электроникой и гнилью. Мои ботинки скользят по мокрому асфальту, и я чуть не падаю, хватаясь за ржавую трубу. Сердце колотится, как будто хочет пробить грудь. Имплант мигает, и в поле зрения всплывает новое воспоминание — не мое. Я вижу себя, стоящего в комнате, похожей на ту, где была Лира. Провода тянутся к моему виску, и голос Корна шепчет: «Ты сделаешь это, Рик. Ты уже делал.» Я моргаю, и видение исчезает, но холод в груди остается, как нож, застрявший между ребрами.

Я останавливаюсь, задыхаясь. Переулок узкий, стены покрыты граффити, которые светятся под дождем, как предупреждения. Мой имплант выдает новый сигнал: «Попытка подключения. Блокировка невозможна.» Я чувствую, как что-то чужое лезет в мою голову, как пальцы, копающиеся в мозгу. Я стискиваю зубы, пытаясь отключить внешние каналы, но имплант не слушается. Экран на запястье мигает, и голос Корна снова звучит, теперь прямо в моем сознании:

— Рик, ты не можешь бежать вечно. «Башня» — это только начало. Лира хотела уйти. Ты тоже можешь. Зачем цепляться за боль?

Я хочу крикнуть, но горло сжимается. Вместо этого я шепчу:

— Где она? Что ты с ней сделал?

Его смех — мягкий, почти сочувствующий — режет, как стекло.

— Она там, где выбрала быть. А ты, Рик? Ты знаешь, где ты? Знаешь, кто ты?

Связь обрывается, но я чувствую его присутствие, как тень, прилипшую к коже. Мой имплант гудит, и я вижу вспышку: Лира, бегущая по темному коридору, ее лицо, искаженное страхом. Но теперь я вижу и себя, идущего за ней, с пустыми глазами, как у куклы. Это я? Или это то, что они хотят, чтобы я видел?

Я бегу дальше, ныряя в другой переулок. Дождь хлещет по лицу, смывая пот, но не страх. Корн прав в одном: я не могу остановиться. Но не потому, что я герой. Потому что, если я остановлюсь, я потеряю себя. Или уже потерял?

Впереди маячит вывеска — «Кровавая игла», подпольная клиника, где торгуют нейрочипами и воспоминаниями. Ксавьер упоминал, что Лира могла быть там. Если я найду ее след, я найду ответы. Или потеряю еще больше.

Часть 6

Дождь в Ноктюрне — это не просто шум, это пульс города, который бьется в такт моему сердцу. Он хлещет по лицу, пока я пробираюсь через лабиринт переулков к «Кровавой игле», подпольной клинике, где, по словам Ксавьера, могли видеть Лиру Кейн. Мой плащ, пропитанный водой, тяжелый, как цепи, волочится за мной, цепляясь за ржавые куски арматуры, торчащие из стен. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как сломанный мотор, посылая вспышки боли в висок. Я чувствую себя марионеткой, чьи нити дергает Элиас Корн. Его голос, мягкий и ядовитый, как дым, все еще звучит в голове: «Ты можешь остановиться, Рик. Приди ко мне.» Но я не могу. Не потому, что я герой. Потому что я не знаю, кто я, если остановлюсь.

Переулок перед «Кровавой иглой» завален мусором — пластиковые пакеты, шприцы, обрывки проводов, плавающие в лужах, где неон вывесок отражается, как разбитое зеркало. Вывеска клиники мигает красным, ее буквы кривые, словно кто-то вырезал их ножом. Воздух пахнет ржавчиной, кровью и чем-то сладковатым, от чего горло сжимается. Я прижимаюсь к стене, чувствуя, как холод бетона жжет кожу сквозь мокрую ткань плаща. Мой имплант выдает сигнал: «Обнаружены следы сканирования. Источник: периметр.» Кто-то следит. Дроны? Люди Корна? Или это мой разум играет со мной, как с шахматной фигурой?

Я толкаю дверь клиники, и она скрипит, как надгробие. Внутри — полумрак, пропитанный запахом антисептика и горелой электроники. Стены покрыты облупившейся краской, под ногами хрустят осколки стекла. В углу мигает терминал, его экран треснут, но все еще работает. За стойкой — женщина, лет тридцать, с короткими черными волосами и шрамом через бровь. Ее глаза, тусклые, как уличные фонари, скользят по мне, словно я — очередной мусор, который притащил дождь.

— Ты Веллер? — ее голос хриплый, как будто она слишком долго курила. — Ксавьер сказал, ты ищешь Лиру.

Я киваю, стараясь не показать, как дрожат руки. Имплант гудит, и я чувствую, как он тянет меня в пропасть, показывая вспышку: Лира, бегущая по темному коридору, ее лицо, искаженное страхом. Но теперь я вижу себя за ней, с пустыми глазами, как у куклы. Я моргаю, прогоняя видение, но оно оставляет привкус металла во рту.

— Ты знала ее? — спрашиваю я, прислоняясь к стойке. Мои ботинки оставляют грязные следы на полу, и я чувствую, как клиника сжимается вокруг меня, как ловушка.

Женщина, назвавшая себя Мира, кивает. Ее пальцы, покрытые татуировками в виде проводов, нервно теребят край рукава.

— Лира приходила сюда месяц назад. Хотела снять имплант. Сказала, что «МемТех» залез в ее голову. Что она нашла что-то… про «Палимпсест». — Мира понижает голос, оглядываясь, как будто стены слушают. — Она говорила, что это не просто стирание памяти. Это… как будто они могут сделать так, чтобы ты видел мир, которого нет. Ложную реальность. Она боялась, что уже не знает, что настоящее.

Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Мой имплант мигает, и в голове вспыхивает новое воспоминание: я сижу в кресле, как Лира в видео, провода тянутся к моему виску. Голос Корна шепчет: «Ты сделаешь это, Рик.» Я стискиваю кулаки, пытаясь заглушить его, но он звучит громче, чем дождь за окном.

— Где она теперь? — хриплю я, чувствуя, как пот стекает по шее.

Мира качает головой, ее глаза темнеют.

— Она ушла. Сказала, что найдет способ остановить их. Но потом… — она замолкает, глядя на терминал. — Я видела ее через неделю. Она была другой. Пустой. Как будто кто-то выключил ее.

Я хочу спросить больше, но мой имплант выдает сигнал: «Входящее соединение.» Я пытаюсь заблокировать его, но поздно. Экран на запястье мигает, и лицо Элиаса Корна появляется, его серые глаза блестят, как лезвия.

— Рик, ты упрям, — его голос мягкий, но режет, как стекло. — Мира рассказала тебе о Лире, да? Но она не сказала, что Лира сама выбрала это. Она хотела забыть. Хотела новую реальность. И ты тоже можешь.

— Лжешь, — говорю я, но голос дрожит. Мира отводит взгляд, и я чувствую, как стены клиники сжимаются еще сильнее.

— Подумай, Рик, — Корн наклоняется ближе, его лицо заполняет экран. — Зачем бороться? «Палимпсест» дает свободу. Ты можешь быть кем угодно. Без боли, без вины. Приди ко мне, в «Башню». Я покажу тебе правду.

Связь обрывается, но его слова остаются, как яд в венах. Я смотрю на Миру, но ее глаза пусты, как у Лиры на видео. Она знает больше, чем говорит. Или она тоже часть этого? Я бегу к двери, чувствуя, как дождь встречает меня, как судья. Лира где-то там. Но теперь я не уверен, ищу ли я ее — или себя.

Часть 7

Дождь в Ноктюрне — это не просто вода, это зеркало, в котором город показывает тебе твои собственные трещины. Он хлещет по моему лицу, пока я пробираюсь через нижний уровень, где улицы тонут в тенях и неоне. Мой плащ, пропитанный водой, тяжелый, как груз вины, цепляется за ржавые куски арматуры, торчащие из стен. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как рой насекомых, каждый импульс отдается раскаленной иглой в виске, как будто кто-то вбивает гвозди в мой мозг. Меня зовут Рик Веллер. Но это имя — как старая вывеска, готовая вот-вот рухнуть. После слов Миры в «Кровавой игле» — о Лире, о «Палимпсесте», о ложной реальности — я не уверен, что знаю себя. Или что вообще знаю.

Переулок перед лабораторией «МемТех» — это свалка из разбитых дронов и пластиковых обломков, плавающих в лужах, где неон отражается, как разбитое стекло. Вывеска лаборатории едва заметна, скрыта за ржавыми лесами, но я чувствую ее, как хищник чувствует добычу. Мой имплант мигает, фиксируя сигналы слежки: «Обнаружены датчики. Источник: периметр.» Корн знает, что я иду. Его голос, мягкий и ядовитый, как дым, звучит в моей голове: «Приди ко мне, Рик. Я покажу тебе правду.» Но правда в Ноктюрне — это ловушка, и я уже в ней.

Я прижимаюсь к стене, чувствуя, как холод бетона жжет кожу сквозь мокрую ткань. Дождь барабанит по ржавому козырьку над головой, заглушая гул дронов, чьи красные глаза режут темноту. Мой имплант анализирует их маршруты, выискивая окно. Семь секунд — мой шанс. Я бегу, скользя по мокрому асфальту, и ныряю к черному входу лаборатории. Дверь — массивная плита из стали, покрытая каплями, как потеющий зверь. Я подключаю декодер Ксавьера, и имплант оживает, заливая поле зрения цифрами и кодами. Система сопротивляется, посылая импульсы, от которых висок горит, а в глазах темнеет. Я стискиваю зубы, чувствуя, как пот смешивается с дождем на лице. Дверь открывается с низким стоном, как будто город не хочет меня пускать.

Внутри лаборатория — это лабиринт из стерильных коридоров, где свет режет глаза, как скальпель. Стены гладкие, без швов, но покрыты тонкими трещинами, словно кто-то пытался вырваться. Воздух пахнет озоном, кровью и чем-то едким, от чего горло сжимается, как будто я дышу смертью. Мои ботинки оставляют мокрые следы на полу, и каждый шаг отдается эхом, как будто кто-то идет за мной. Я оборачиваюсь — никого. Но имплант мигает, фиксируя слабый сигнал. Кто-то следит. Или это мой разум, расколотый, как стекло?

Я нахожу лифт, но он — ловушка. Вместо этого я спускаюсь по узкой лестнице, где металлические ступени скользкие от конденсата. Перила холодные, липкие, как страх. На каждом пролете — камеры, их линзы блестят, как глаза пауков. Я активирую глушитель сигналов, но имплант выдает предупреждение: «Энергопотребление критическое. Риск сбоя.» Я игнорирую, хотя знаю: если эта штука в моей голове вырубится, я останусь один в темноте. А может, я уже один?

Лаборатория на нижнем уровне — это пещера из стекла и металла. Ряды терминалов гудят, их экраны заливают помещение зеленым светом, как будто я под водой. В центре — машина, похожая на ту, что я видел в видео с Лирой: паук из проводов и стали, с креслами, где люди превращаются в пустые оболочки. Я подхожу к ближайшему терминалу, подключаю имплант через порт на запястье. Кожа вокруг порта воспалена, жжет, но я не останавливаюсь. Экран оживает, и мой «НейроСкан» вгрызается в данные, как голодный зверь.

Я ищу Лиру. Ищу «Палимпсест». Через минуту имплант выдает файл: «Палимпсест: Протокол 19. Субъект: Кейн, Лира. Статус: переписывание завершено.» Следом — другой файл: «Протокол 12. Субъект: Веллер, Рик. Статус: частичное переписывание. Стабильность: 67%». Мое сердце замирает. Я открываю файл, и в голове вспыхивает воспоминание — не мое. Я вижу себя в кресле, провода тянутся к виску, а голос Корна шепчет: «Ты хотел этого, Рик. Ты просил.» Я вижу Лиру, стоящую рядом, ее глаза пустые, но она говорит: «Не верь им, Рик. Они лгут.» Видение обрывается, и я падаю на колени, задыхаясь.

Экран мигает, и на нем появляется лицо Корна. Его серые глаза блестят, как лезвия, а улыбка — как яд, замаскированный под мед.

— Ты нашел, Рик, — его голос мягкий, но режет, как стекло. — Но что ты будешь с этим делать? «Палимпсест» — это не просто машина. Это ключ к реальности. Ты можешь переписать себя. Стать кем угодно. Без боли. Без прошлого.

— Ты сделал это с Лирой, — хриплю я, чувствуя, как горло сжимается. — Ты украл ее.

— Украл? — Корн качает головой. — Она сама выбрала. Как и ты, Рик. Ты был здесь. Ты просил забыть. Хочешь увидеть?

Мой имплант гудит, и экран показывает видео: я сижу в кресле, провода впиваются в висок. Мое лицо бледное, глаза пустые. Я шепчу: «Заберите это. Заберите все.» Я хочу крикнуть, но голос застревает в горле. Это я? Или это ложь, которую они засунули в мою голову?

— Приди ко мне, Рик, — говорит Корн. — Я дам тебе выбор. Правда или свобода. Что ты выберешь?

Связь обрывается, но его слова остаются, как нож в груди. Я встаю, шатаясь, и бегу к лестнице. Дождь за стенами лаборатории ревет, как судья. Лира где-то там. Но теперь я не знаю, ищу ли я ее — или себя.

Часть 8

Дождь в Ноктюрне — это не просто шум, это крик, раздирающий ночь. Он бьет по моему лицу, пока я пробираюсь обратно к «Башне», где Элиас Корн ждет меня, как паук, сплетающий сеть из моих собственных страхов. Мой плащ, пропитанный водой и грязью, тяжелый, как саван, цепляется за ржавые куски металла, торчащие из стен переулков. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как умирающий зверь, каждый импульс отдается раскаленной иглой в виске, как будто кто-то выжигает мой разум. Меня зовут Рик Веллер — или так мне кажется. Но после слов Корна, после видео, где я умоляю стереть мою боль, я чувствую, как тьма в моей душе растет, как черное пятно, пожирающее свет. Я не знаю, кто я. Не знаю, зачем иду к Корну. Но знаю, что остановиться — значит исчезнуть.

Улицы нижнего уровня Ноктюрна — это лабиринт из теней и неона, где лужи отражают вывески, как разбитые зеркала. Воздух пахнет ржавчиной, кровью и чем-то сладковатым, как гниль, въевшаяся в город. Мой имплант мигает, фиксируя сигналы слежки: «Обнаружены датчики. Источник: периметр.» Они знают, что я иду. Корн знает. Его голос, мягкий и ядовитый, как дым, звучит в моей голове: «Приди ко мне, Рик. Я дам тебе правду.» Но правда в Ноктюрне — это нож, который режет тебя, пока ты пытаешься его схватить.

Я стою перед главным входом «Башни», ее стеклянные стены возвышаются надо мной, как надгробие. Неон отражается в мокром асфальте, создавая иллюзию, что я стою на краю пропасти. Мой имплант выдает предупреждение: «Попытка подключения. Блокировка невозможна.» Я чувствую, как что-то чужое лезет в мою голову, как пальцы, копающиеся в мозгу. Я стискиваю зубы, но не сопротивляюсь. Корн хочет, чтобы я пришел. И я иду.

Внутри «Башни» — холодный ад. Коридоры стерильные, стены из стекла и стали блестят, как лед, но в их отражениях я вижу не себя, а тени — искаженные, с пустыми глазами. Воздух пахнет озоном и чем-то химическим, от чего горло сжимается, как будто я дышу ядом. Мои ботинки оставляют грязные следы на полированном полу, и каждый шаг отдается эхом, как выстрел в пустоте. Мой имплант гудит, посылая вспышки боли, и в голове мелькает воспоминание — не мое. Я вижу Лиру, стоящую в этом же коридоре, ее лицо бледное, глаза полные ужаса. Она шепчет: «Не верь ему, Рик.» Я моргаю, и видение исчезает, но холод в груди остается, как нож, застрявший между ребрами.

Лифт везет меня на верхний этаж, где Корн ждет. Двери открываются, и я вхожу в его кабинет — огромное пространство с панорамными окнами, за которыми Ноктюрн тонет в дожде. Неон города мигает, как больное сердце, отражаясь в стекле, как в зеркале, где нет отражений. Корн стоит у окна, его силуэт черный на фоне света. Его костюм безупречен, имплант на виске мигает голубым, как глаз машины. Он поворачивается, и его улыбка — как лезвие, скрытое в бархате.

— Рик, — его голос мягкий, почти ласковый, но от него мурашки по коже. — Ты пришел. Я знал, что ты не остановишься.

Я стою, чувствуя, как пол дрожит под ногами — или это мои ноги дрожат? Мой имплант горит, и я знаю, что он может взломать меня в любой момент. Я хочу крикнуть, ударить, бежать, но вместо этого хриплю:

— Где Лира? Что ты с ней сделал?

Корн подходит ближе, его шаги бесшумны, как тень. Он останавливается в шаге от меня, и я вижу свои отражения в его глазах — десятки Рика Веллера, каждый чуть более сломленный, чем предыдущий.

— Лира сделала выбор, — говорит он, и его голос звучит, как колыбельная для мертвецов. — Она узнала о «Палимпсесте» больше, чем могла вынести. Она хотела забыть, Рик. И мы помогли. Как помогли тебе.

Я чувствую, как тьма внутри меня сгущается, как чернила, заливающие разум. Мой имплант вспыхивает, и я вижу себя в кресле, провода впиваются в висок, а голос Корна шепчет: «Ты хотел этого, Рик. Ты просил.» Я стискиваю кулаки, пытаясь заглушить видение, но оно реальнее, чем я сам.

— Ты лжешь, — говорю я, но голос дрожит, как у ребенка, потерявшегося в темноте. — Я не просил. Я не был частью этого.

Корн качает головой, и его улыбка становится почти сочувствующей.

— Ты был здесь, Рик. Ты пришел к нам, умоляя стереть боль. Вину. Потери. «Палимпсест» дал тебе новую жизнь. Но ты упрям. Ты роешься в прошлом, которое сам хотел уничтожить.

Он делает шаг ближе, и я чувствую, как воздух между нами сгущается, как перед ударом молнии. Мой имплант выдает сигнал: «Критическая ошибка. Риск сбоя.» Я хочу отключить его, но пальцы не слушаются. Корн наклоняется, его глаза блестят, как лезвия.

— Ты можешь закончить это, Рик. Садись в кресло. Мы сотрем все — боль, сомнения, Лиру. Ты станешь свободным. Или продолжай искать, и «Палимпсест» покажет тебе правду. Но предупреждаю: правда уничтожит тебя.

Я отступаю, чувствуя, как стены кабинета сжимаются, как будто хотят раздавить меня. Мой имплант гудит, и я вижу вспышку: Лира, кричащая в кресле, ее глаза полные слез. Но теперь я вижу и себя, стоящего рядом, с пустым лицом, как у машины. Это я? Или это ложь, которую он засунул в мою голову?

— Я найду ее, — шепчу я, но слова звучат, как молитва, в которую я не верю.

Корн улыбается, и его голос режет, как стекло:

— Тогда иди, Рик. Но помни: каждый шаг приближает тебя к пропасти.

Я бегу к лифту, чувствуя, как тьма в моей душе растет, как черное пятно, пожирающее свет. Дождь за окнами ревет, как судья, и я не знаю, ищу ли я Лиру — или себя.

Часть 9

Дождь в Ноктюрне — это не просто вода, это тьма, которая просачивается в тебя, как яд. Он ревет за стенами «Башни», пока я пробираюсь через ее недра, в секретное отделение, где, по данным из лаборатории, держат Лиру Кейн. Мой плащ, пропитанный водой и грязью, тяжелый, как цепи, волочится за мной, цепляясь за ржавые куски металла в коридорах. Мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как умирающая машина, каждый импульс раскалывает висок, как молот. Меня зовут Рик Веллер — или так мне кажется. Но тьма в моей душе, как черное пятно, пожирает все, что я знал, и я не уверен, ищу ли я Лиру, чтобы спасти ее, или себя, чтобы доказать, что я еще жив.

Коридоры «Башни» на нижних уровнях — это лабиринт из стали и стекла, где свет тусклый, как предсмертный вздох. Стены покрыты тонкими трещинами, словно кто-то пытался вырваться когтями. Воздух пахнет озоном, кровью и чем-то едким, от чего горло сжимается, как будто я дышу смертью. Мои ботинки скользят по полированному полу, оставляя грязные следы, которые исчезают, как мои воспоминания. Мой имплант мигает, фиксируя сигналы слежки: «Обнаружены датчики. Источник: периметр.» Корн знает, что я здесь. Его голос, мягкий и ядовитый, как дым, звучит в моей голове: «Ты можешь быть свободным, Рик. Без боли. Без прошлого.» Но свобода в Ноктюрне — это клетка, и я уже в ней.

Я нахожу дверь в секретное отделение — массивную плиту из черного металла, покрытую инеем, как будто за ней скрывается могила. Мой декодер гудит, взламывая замок, но имплант выдает предупреждение: «Критическая нагрузка. Риск сбоя.» Я стискиваю зубы, чувствуя, как пот стекает по шее, смешиваясь с дождем, который все еще капает с плаща. Дверь открывается с низким стоном, и я вхожу в комнату, где свет режет глаза, как скальпель.

В центре — машина, похожая на паука из проводов и стали, с креслом, где люди превращаются в пустые оболочки. Рядом — стеклянная капсула, внутри которой лежит Лира. Ее лицо бледное, как у мертвеца, глаза закрыты, но веки дрожат, как будто она борется с кошмаром. Провода тянутся к ее виску, мигая красным, как кровь. Я подхожу, чувствуя, как пол дрожит под ногами — или это мои ноги дрожат? Мой имплант гудит, и я вижу вспышку: Лира кричит, ее глаза полные слез, а я стою рядом, с пустым лицом, как машина. Это я? Или это ложь, которую Корн засунул в мою голову?

Я подключаю имплант к терминалу рядом с капсулой, пытаясь вытащить ее воспоминания. Экран оживает, заливая лицо зеленым светом, и данные текут, как река. Я вижу фрагменты: Лира, бегущая по коридору, стены пульсируют, как живые. Она кричит: «Они лгут, Рик! Они лгут всем!» Но потом ее голос обрывается, и я вижу, как она садится в кресло, шепча: «Я хочу забыть.» Мой имплант горит, и я чувствую, как он тянет меня в пропасть, как будто хочет стереть меня вместе с ней.

Внезапно экран мигает, и лицо Корна появляется, его серые глаза блестят, как лезвия. Его улыбка — как яд, замаскированный под мед.

— Рик, ты нашел ее, — его голос мягкий, но режет, как стекло. — Но что ты будешь делать? Ее воспоминания стерты. Ее личность — пустота. Ты можешь вернуть их, но какой ценой? Твой имплант не выдержит. Ты потеряешь себя.

Я стискиваю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мой имплант выдает сигнал: «Критическая ошибка. Риск потери данных.» Я хочу крикнуть, но горло сжимается. Вместо этого я хриплю:

— Почему ты делаешь это? Зачем?

Корн наклоняется ближе, его лицо заполняет экран.

— Потому что люди страдают, Рик. Воспоминания — это цепи. «Палимпсест» дает свободу. Лира выбрала ее. Ты тоже выбрал. Но ты упрям. Ты цепляешься за боль, которая тебя уничтожает.

Я смотрю на Лиру, на ее неподвижное лицо, и чувствую, как тьма в моей душе сгущается, как чернила, заливающие разум. Я вижу вспышку: я сижу в кресле, провода впиваются в висок, и я шепчу: «Заберите это. Заберите все.» Это правда? Или это ложь, которую он засунул в мою голову? Я не знаю. Но я знаю, что не могу остановиться.

Я запускаю восстановление воспоминаний Лиры, и имплант гудит, как умирающий зверь. Боль раскалывает висок, и я вижу, как реальность трескается, как стекло. Лира вздрагивает в капсуле, ее глаза открываются, но они пустые, как у куклы. Мой имплант выдает сигнал: «Потеря стабильности. 43%» Я падаю на колени, задыхаясь, чувствуя, как тьма внутри меня пожирает свет. Корн смеется, его голос звучит, как дождь за стенами.

— Ты теряешь себя, Рик, — говорит он. — Но еще не поздно. Остановись. Будь свободным.

Я смотрю на Лиру, на ее пустые глаза, и не знаю, спасаю ли я ее — или себя. Дождь ревет, как судья, и я чувствую, как пропасть под ногами становится глубже.

Часть 10

Дождь в Ноктюрне — это не просто вода, это голос, который шепчет, что ты уже мертв. Он ревет за стеклянными стенами «Башни», пока я стою перед капсулой Лиры Кейн, ее бледное лицо освещено красным миганием проводов, как кровавыми венами. Мой плащ, пропитанный дождем и грязью, лежит на полу, как сброшенная кожа, а мой нейроимплант, «НейроСкан-4», гудит, как умирающий зверь, каждый импульс раскалывает висок, как молот. Меня зовут Рик Веллер — или так мне кажется. Но тьма в моей душе, как черное пятно, пожирает все, что я знал, и я не уверен, ищу ли я Лиру, чтобы спасти ее, или себя, чтобы доказать, что я еще жив. Или был жив.

Комната — это пещера из стекла и стали, где свет режет глаза, как скальпель, а воздух пахнет озоном и смертью. Машина «Палимпсеста», паук из проводов и металла, гудит, как живое существо, ее кресло ждет меня, как трон в аду. Лира лежит в капсуле, ее веки дрожат, но глаза пусты, как окна заброшенного дома. Мой имплант подключен к терминалу, и я пытаюсь восстановить ее воспоминания, но каждый бит данных — как нож в мозгу. Экран заливает лицо зеленым светом, и я вижу фрагменты: Лира, бегущая по коридору, стены пульсируют, как сердце. Она кричит: «Они лгут, Рик!» Но потом она садится в кресло, шепча: «Я хочу забыть.» Мой имплант выдает сигнал: «Стабильность: 23%. Риск полного сбоя.» Я чувствую, как реальность трескается, как стекло под ногами.

Внезапно экран мигает, и лицо Элиаса Корна появляется, его серые глаза блестят, как лезвия, а улыбка — как яд, замаскированный под мед. Его голос мягкий, но режет, как стекло:

— Рик, ты почти у цели. Но подумай: что ты спасаешь? Лиру? Себя? Или иллюзию, которую мы создали?

Я стискиваю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пока кровь не смешивается с потом. Мой имплант горит, и я вижу вспышку: я сижу в кресле, провода впиваются в висок, и я шепчу: «Заберите это. Заберите все.» Это правда? Или это ложь, которую Корн засунул в мою голову? Я хриплю:

— Ты сделал это с ней. С нами. Ты украл нас.

Корн качает головой, его улыбка становится почти сочувствующей.

— Украл? Нет, Рик. Вы оба пришли ко мне. Лира хотела забыть боль. Ты хотел забыть вину. «Палимпсест» дал вам свободу. Но ты упрям. Ты цепляешься за тьму, которая тебя уничтожает.

Я смотрю на Лиру, на ее пустые глаза, и чувствую, как тьма в моей душе сгущается, как чернила, заливающие разум. Мой имплант выдает новый сигнал: «Критическая ошибка. Потеря данных.» Реальность дрожит, как мираж. Я вижу себя, стоящего рядом с Лирой, с пустым лицом, как у машины. Я вижу Корна, его руки на терминале, его голос: «Ты сделаешь это, Рик.» Я вижу Ноктюрн, город, который, может, никогда не существовал. Мой имплант гаснет, и я слышу голос Корна, теперь в моей голове, без экрана:

— Выбери, Рик. Правда или свобода.

Я встаю, шатаясь, и тянусь к Лире. Мои пальцы касаются ее руки, холодной, как стекло. Я отключаю провода, и она падает мне на руки, но ее глаза пусты. Я шепчу:

— Лира, это я. Рик.

Но она не отвечает. Или это не она? Или это не я?

Дождь за стенами ревет, как судья, и я делаю шаг к креслу «Палимпсеста». Корн стоит рядом, его улыбка — как тень. Я сажусь, чувствуя, как провода впиваются в висок. Мой имплант выдает последний сигнал: «Система отключена.» Реальность растворяется, как неон в лужах. Я вижу Лиру, или ее тень, или свою собственную. Я вижу Ноктюрн, или его иллюзию. Я слышу голос Корна, или мой собственный:

— Добро пожаловать в свободу.

Экран гаснет. Дождь продолжает лить. И я не знаю, кто я. Или где я. Или был ли я.