Город, что пожирает разум

Сегодня вечером я стоял у моря и увидел сияние маяка, словно меня звали сумерки. Мне хотелось взлететь и затеряться среди той бездны, которая царила над водой, провалиться в густой туман, из которого не видно берегов и каких-либо отголосков человеческой цивилизации, и остаться навечно в этой картине, напоминающей события до сотворения мира, ещё задолго до появления Ра, когда не существовало времени и всех известных человечеству богов. Та безмолвная вечность, когда существовал лишь один первозданный водный хаос Нуна — и ничего кроме этого.

Погрузиться в вечность было бы для меня единственным способом усмирить мой страх перед смертью и мою ненависть ко всему неживому и всему, что с этим связано. На эту реакцию к, казалось бы, таким естественным вещам есть вполне весомое объяснение.

Мне меньше всего на свете хотелось бы снова вспоминать те события, но я обязан объяснить, почему выпустил шесть пуль в своего лучшего друга из револьвера, хотя и не сомневаюсь, что большинство сочтут меня больным, слабовольным и обезумевшим убийцей.

Меня зовут Томас Мюллер. Всем я известен как преподаватель и исследователь антропологии в Хоэнбергском университете. Несмотря на то, что мой отец знатно очернил нашу фамилию, будучи не самым приятным и честным человеком, я довольно хорошо лажу с людьми, в частности со своими учениками.

Началась эта история с того, что я сидел за рабочим столом в мансарде дома на Розенвег-Стрит, где я снимал комнату для проживания. Поглядывая из окна на грязные, оживлённые улицы, я читал научно-исторический журнал. Моё внимание привлекла статья о древнем поселении шумеров — Эредуг, который недавно обнаружили в южной Месопотамии, на территории современного Ирака, на восточном берегу Евфрата, рядом с торговыми путями.

Моей любопытности не было предела: мой долг как учёного — незамедлительно отправиться туда в рамках научно-исследовательской экспедиции. Получив разрешение на раскопки, составив чёткий маршрут и взяв нужное оборудование, я и мой друг, по совместительству помощник — Герберт Адельхейм, отправились в путь.

Герберт — человек благородного происхождения, представитель старой дворянской семьи. Его отец был бароном, обладателем титула, но при этом человеком строгим, требовательным и весьма консервативным. С детства Герберт воспитывался в атмосфере дворянских традиций, изучая историю, языки и старинные манеры, но в то же время был ребёнком любознательным и независимым.

В отличие от других представителей аристократических семей, Герберт с ранних лет тянулся к наукам. Он часами просиживал в библиотеке, изучая древние манускрипты, карты забытых земель и труды по естественным наукам. Несмотря на строгие ожидания отца — продолжать род, управлять имением и поддерживать репутацию семьи, — Герберт решил строить собственный путь.

Он получил образование за границей, после окончания университета участвовал в нескольких экспедициях, работал в лабораториях и помогал профессорам с лекциями и семинарами. Благодаря сочетанию аристократического воспитания, дисциплины и страсти к исследованиям, Герберт заслужил доверие наставников и стал официально моим помощником и младшим исследователем.

Хотя Герберт был сыном барона, он не стал типичным дворянином. Он уважал семейные традиции, но всегда сохранял независимость мысли. Его считали человеком редкой комбинации: аристократических манер и настоящей страсти к знаниям. В обществе Герберт выглядел сдержанным, чуть холодным, но те, кто его знали, понимали, что за этой сдержанностью скрывается пытливый ум и необыкновенное сердце, полное любопытства к миру.

За время совместной работы мы с ним очень сблизились, и, несмотря на мой совершенно противоположный социальный статус, мы нашли общий язык и сдружились. Весь путь к месту исследований мы провели в терпеливом ожидании, в предвкушении доисторических руин, чего-то нового, неизученного, что стало бы свежим глотком воздуха для нас и для всего научного сообщества.

Когда мы прибыли, нас встретил необыкновенный пейзаж. Перед глазами раскинулись руины древнего шумерского поселения, некогда оживлённого жизнью первых земледельцев и строителей городов. От домов остались лишь обломки сырцового кирпича, потемневшие от времени и солнца. Когда-то улицы здесь пересекались под прямым углом, образуя строгую сетку кварталов, но теперь они угадывались лишь по неровным возвышениям и следам каменной кладки.

В центре виднелись фрагменты массивного основания, вероятно храма или зиккурата, где жители приносили дары своим богам. Рядом археологи обнаружили остатки глиняных табличек с клинописью, на которых могли быть записаны хозяйственные расчёты или молитвы. Осколки сосудов, бусы из камня и обожжённой глины, бронзовые наконечники стрел — всё это говорило о том, что жизнь здесь кипела: люди торговали, работали на полях, поклонялись своим божествам. Но со временем поселение было покинуто: пески и ветра пустыни скрыли его под толщей земли, оставив лишь безмолвные следы великой шумерской цивилизации.

Как только мы приблизились к городу, в груди обострилось какое-то странное чувство, ощущение этой вездесущей древности, которая удивляет и одновременно пугает.

Мы шли с осторожностью, осматривая каждый кирпич, каждый сантиметр, периодически делая заметки в блокноте о каждом кусочке поселения, указывавшем на бурную жизнь самой первой цивилизации на земле. Голос внутри меня не переставал с восхищением твердить: это же было так давно, 4000 лет до рождения Иисуса Христа, до того, как человек придумал колесо, именно здесь всё началось.

Приблизившись к центру города, моё внимание привлекла очень странная постройка, которая сильно контрастировала с окружающей средой. В самом сердце древних, песчаных руин возвышался храм, который словно нарушал законы времени и природы. Его структура не поддавалась привычной логике земной архитектуры: стены сложены из тёмного металла, переливающегося радужными бликами на солнце, а углы здания образовывали почти невозможные, острые и идеально прямые формы, будто вырезанные лазером.

Вход был украшен гравировками, напоминавшими смесь шумерских клинописей и незнакомых, космических символов. Вместо привычных каменных ступеней — гладкая поверхность, которая слегка вибрировала под ногами, словно храм жил своей собственной жизнью.

Купол храма — прозрачный и полупрозрачный, переливался оттенками, которых не встретишь в природе. Он будто удерживал внутри невидимую материю: время здесь текло иначе — часы и солнце словно замедляли свой ход. Внутри не было привычных алтарей, но стояли странные сферы и кристаллы, которые мягко светились и издавали тихий гул, резонируя с вибрациями земли под храмом.

Создавалось ощущение, что этот храм был спроектирован не людьми, а какой-то более разумной цивилизацией. Вокруг него песок и руины казались обычными, приземлёнными, но храм словно дышал сам по себе, его присутствие одновременно манило и пугало.

В то время как Герберт переводил выгравированные надписи, обнаруженные на одном из барельефов, которые, скорее всего, использовались как художественное, ритуальное выражение, я осмелился исследовать строение тщательнее.

Я осторожно зашёл внутрь, и мой взгляд упал на одиннадцать заготовок, лежавших на большом монолите. Это были одиннадцать форм из чистого горного хрусталя, смутно напоминавшие человеческие черепа. Они были удивительно гладко обработаны, что никак не стыковалось с теми временами: у живших здесь людей попросту не было оборудования и приспособлений для столь чёткой, точной и изящной работы.

После этого мой взор упал на криво лежавшую каменную плиту, под которой явно находилось ещё какое-то пространство. С большими усилиями отодвинув эту глыбу, я увидел спуск вниз. Каменные ступени, некогда строгие и ровные, теперь превратились в грубые неровности, будто сама земля пыталась их поглотить. Некоторые блоки были раскрошены или смещены, создавая кривые линии, напоминающие волну. Края ступеней стерлись, сгладились временем, а в трещинах росли мхи и маленькие корешки, цеплявшиеся за каждый выступ.

С максимальной аккуратностью я стал спускаться вниз: казалось, будто каждое движение пробуждает древний шёпот. Воздух становился прохладным и влажным, с лёгким запахом земли и камня. Слабый свет пробивался сверху, освещая неровные стены: иногда виднелись остатки барельефов, едва различимые изображения шумерских богов, высеченных в камне, стертых временем.

Внизу лестница открывала крошечное помещение с низким потолком, чьи углы скрывались в тени. Здесь ощущалась необычная тишина — будто сама история замерла, охраняя свои тайны. Но больше всего меня потрясли шесть вырытых в земле захоронений в конце помещения, одинаково тревожных и странно строгих в своей хаотичности.

В каждом захоронении лежали останки, уже частично поглощённые землёй и влажной пылью: кости, трещины черепов, остатки древней одежды или обрывки ткани, едва различимые под слоем веками накопившегося песка.

Напротив захоронений, на каменной стене, почти стёртой временем, угадывался силуэт владычицы подземного мира — Эрешкигаль. Изображение было выполнено с древней строгостью, каждый штрих и линия словно передавали дыхание художника.

Вокруг неё, почти на грани различимости, угадывались стражи подземного мира — маленькие жуткие существа с бездонными глазами. Над головой богини — полукруг символов, напоминающий вечность и цикл жизни и смерти; некоторые знаки были истёрты, но чётко виднелась надпись-заклинание, связывающее душу с Ку-ра, загробным миром.

Глядя на всё это зрелище, меня охватила невыносимая тревога, словно что-то злое и тёмное пронзило меня в спину и разлилось по венам. Мой разум помутнел от страха, и что-то животное пробудилось внутри моего сознания. Мне необъяснимо захотелось выпрыгнуть из своей плоти и прыгнуть в космос, в бездонные межзвёздные пространства, где веяло ледяным холодом. На секунду я словно потерял контроль над собой, а перед глазами пронеслись отрывки сцен ритуальных убийств, по всей видимости — этих шести бедолаг. Придя в себя, я неистово завопил и незамедлительно помчался прочь от этого охваченного мраком места.

Но снаружи меня ждала куда более ужасающая картина: существо, по телосложению напоминавшее Герберта Адельхейма, медленно, но стремительно волочилось в мою сторону. Его кожа словно закипела, пузырилась и лопалась; лицо было обнажённым, кожа отслаивалась. Вместо глаз зияли бездонные впадины, нижняя челюсть отсутствовала, а на её месте клубилась какая-то слизь и кровоточила. Ничего более омерзительного я не видел на своём веку.

Не задумываясь, я вытащил из кобуры револьвер на шесть патронов, который взял с собой для самообороны от диких животных, и высадил всю обойму в эту богопротивную тварь. После чего она застыла на месте, её кости начали ломаться и трескаться, и бедный юноша грохнулся на землю, сложившись в кучу костей, а затем растворился под песком.

Тело Герберта так и не было найдено. Полиция нашла лишь шесть гильз, выпущенных из моего револьвера. Когда меня нашли, сочли невменяемым, но приговора не вынесли: пока нет тела, Герберт Адельхейм считается без вести пропавшим. С тех самых пор после увиденного в моей жизни нет никакой радости, но и покончить с собой я не могу, так как смерть и сама мысль о ней страшат меня больше всего на свете.

Я уволился с должности преподавателя и перестал общаться с людьми, так как теперь меня все кличут убийцей. Мир словно отвернулся от меня. Теперь я работаю смотрителем маяка, закрывшись на вершине башни от людских глаз, и мечтаю о том, чтобы всё сущее перестало существовать, а я обратился в вечность.