Город Гоблинов. Айвенго III

Окружающая меня реальность давно и прочно напоминала какую-то безумную ролевую игру, но с той существенной поправкой, что в нормальной игре после принятия неверного решения ты обычно материшься, загружаешь последнее сохранение и идёшь на кухню заваривать себе чай. Здесь же плохое решение оставляло тебя лежать на холодном полу с пробитым виском, рваной икрой и очень полезным жизненным опытом, если тебе, конечно, повезёт выжить. Но сама система развития, как ни крути, была простой и понятной. Есть уровни. Есть параметры. Есть пределы этих параметров. И есть навыки, которые, насколько я успел понять, не растут от одних лишь добрых пожеланий и правильного внутреннего настроя. Хочешь стать сильнее — плати Очки Системы, либо вламывай в спортзале как Мистер Олимпия, рискуй своей жизнью, учись, тренируйся, ищи новые карты и выживай там, где любой нормальный человек уже давно должен был лечь на землю и тихо скончаться.

Сила, достигшая значения девять из одиннадцати, уже позволяла мне делать то, о чём всего месяц назад я бы мог прочитать разве что в дешёвом фэнтези и лишь снисходительно хмыкнуть. Таскать по две сотни килограммов породы за одну ходку. Удерживать на древке копья вес здоровенной пантеры. Работать в кандалах после жестоких побоев и всё равно не разваливаться на части. Смог бы я проделать нечто подобное до прихода Системы в мою жизнь? Да я бы после нескольких ходок с двумя обычными вёдрами камня, скорее всего, просто лёг бы где-нибудь у стены, обнял бы коромысло и попросил бы оставить меня в покое до следующего геологического периода. А теперь вот я сидел в тёмном подземелье, рассуждал о новом Е-ранговом навыке и прикидывал, как бы мне незаметно утащить две мясные туши мимо собакоголовых надзирателей. Вот она, наглядная эволюция личности. Был человек-человеком, а стал проблемой.

Я спрятал карту в пространственный перстень и наконец вернулся к практическим вопросам. Утащить пантеру целиком было невозможно. Она была слишком тяжёлой, слишком заметной, и с неё натекло слишком много крови. Подземную корову тоже нельзя было просто так взвалить на плечо и гордо принести в лагерь к остальным рабам, потому что первый же встречный кинокефал тут же поинтересовался бы, с чего это у презренного имущества вдруг появился собственный мясной рацион и почему оно, не поделилось добычей с хозяевами. Значит, действовать нужно было тихо и незаметно. Разделать хотя бы часть туш. Спрятать мясо в перстень. Кровь по возможности размазать по земле, следы запутать, а сами туши оттащить куда-нибудь в тень или оставить так, чтобы всё выглядело как результат обычной охоты подземного хищника. Правда, с последним пунктом возникала некоторая сложность, поскольку обычная охота подземного хищника крайне редко заканчивается тем, что сам хищник лежит рядом со своей добычей с огромной дырой в груди от системного копья.

Я поднял с земли Посох, вытер его о чёрную шерсть пантеры, ещё раз внимательно прислушался к тишине и заставил себя двигаться. Времени на философию, любовь и самокопание у меня больше не было. Фэйа и Зэн уже наверняка нарубили новую порцию камня, надзиратели могли вспомнить обо мне в любой момент, а Молдра, если бы только знала, что я сейчас торчу в тёмном штреке между двумя свежими трупами и размышляю о психологии собственной ярости, наверняка сказала бы что-нибудь сухое, точное, но до крайности обидное. Например, что понятие «геройство» в её понимании уж точно не включает в себя одиночную драку с огромной чёрной пантерой из-за недоеденной коровы. И она, как это обычно с ней бывало, оказалась бы совершенно права.

Вот только мясо у нас теперь было.

А ещё у меня появилась новая карта.

И где-то там, впереди, за тонкими стенами старых цвергских ходов, оставался путь, по которому сюда пришли эти косматые подземные коровы. А это означало, что под Драконьим Хребтом существовала не только наша клетка, забой и лагерь Рваного Уха. Там, в темноте, было огромное пространство, где кто-то жил, ел, охотился и ходил своими собственными тропами, не спрашивая на то разрешения у псоглавцев. Для человека, который ещё совсем недавно считал себя всего лишь безымянным рабом в чужой шахте, это была слишком хорошая новость, чтобы просто так бросить её без тщательной проверки.

Я наклонился над первой тушей, нащупал в перстне рукоять ножа и впервые за несколько долгих дней позволил себе почти честную, злую улыбку.

Нет. Это пока не свобода.

Всего лишь только мясо.

Но с мяса, если хорошенько подумать, тоже иногда начинается настоящее восстание.

Я втянул носом тяжёлый спёртый воздух штрека и в очередной раз оглядел место недавней схватки. Мои лёгкие всё ещё горели от напряжения, а пальцы, сжимающие древко Посоха Алдара, мелко подрагивали, выдавая пережитый мандраж. Труп мохоеда лежал на боку буквально в трёх шагах от неровной каменной стены. Зверь вытянул свою неправдоподобно короткую шею и распахнул пасть, обнажив плоские зубы. По меркам здешнего подземного стада эта тварь не отличалась выдающимися габаритами, но её мёртвый вес всё равно легко переваливал за шестьдесят килограммов. Косматая жёсткая шерсть у пробитой лопатки уже густо пропиталась кровью и слиплась в грязные колтуны. Один витой рог убитого животного намертво упёрся в неровность пола, а второй торчал вертикально вверх, словно зверь хотел умереть красиво. Попытка закономерно провалилась, потому что живописное достоинство совершенно не монтируется с рваной дырой под левым плечом и перегрызенным горлом, из которых на камни продолжала медленно натекать тёмная лужа.

Пещерный кот раскинул свои лапы чуть дальше, у самой туши своей так и не состоявшейся рогатой добычи. Если эту трёхсоткилограммовую гору чёрных литых мышц и первобытной ярости вообще можно назвать котом без риска нанести глубокое оскорбление всем домашним пушистикам Земли. Гладкая тёмная шерсть хищника в синеватом свете пещерного мха почти сливалась с провалами теней, но свежая кровь на его широкой груди и приоткрытой пасти блестела густо и маслянисто. Передо мной лежали две мёртвые туши, источающие густой, безошибочно узнаваемый запах свежей бойни, и эти запахи служили самым доходчивым объяснением того, почему мне прямо сейчас следовало двигаться максимально быстро, тихо и без малейшей склонности к философским размышлениям.

К моему великому сожалению, именно с бесполезной философией у меня в последнее время всё обстояло подозрительно хорошо. А вот с умением действовать тихо и быстро дела обстояли ровно так, как позволяли рабские кандалы.

Я присел на корточки возле поверженного мохоеда, привычным движением нащупал спрятанный в перстне нож и уже собирался приступить к грубой, торопливой разделке, когда в мою голову наконец-то постучалась здравая мысль. Разделать добычу? Прямо здесь и сейчас? В этом тёмном глухом штреке, сидя между двумя остывающими трупами, на участке выработки, куда в любую секунду может сунуться патрульный кинокефал со своим чадящим факелом? Поистине, Ваня, ты генерируешь отличные идеи, выбирая для них самое подходящее место и время.

Местные трупы, полностью игнорируя привычные мне игровые условности, совершенно не собирались исчезать в воздухе. Они не рассыпались снопом светящихся пикселей, не оставляли после себя аккуратный мешочек с лутом в виде пары клыков, шкуры и трёх кусков отборного мяса, не превращались в удобные иконки инвентаря с лаконичной подписью про свежее филе. Нет, они лежали здесь со всей своей натуральной физиологией. С вывалившимися языками, жёсткой шерстью, сгустками сворачивающейся крови, тяжёлым запахом распоротых внутренностей и всей той неприглядной правдой смерти, которую современный городской житель видит исключительно в документальных фильмах или в мясном отделе супермаркета. Правда, в супермаркете эта реальность уже заботливо нарублена на стейки, упакована в пластик и лишена мёртвой морды с остекленевшими, укоризненно смотрящими глазами.

Я ожидал приступа тошноты, но мой желудок отреагировал на эту скотобойню на удивление вяло. Не стану утверждать, будто вид двух свежих туш пробудил во мне эстетические восторги, однако и привычного отвращения я не почувствовал. Присутствовала лишь глухая бытовая брезгливость, многократно усиленная медным запахом крови и спёртым воздухом тоннеля. В этих старых цвергских ходах любое дыхание долго висело прямо перед лицом и совершенно не торопилось растворяться во мраке. Движение воздуха здесь, конечно, присутствовало, иначе наша бригада давно бы задохнулась от собственных испарений и угольной пыли, но назвать это слабое дуновение полноценным сквозняком мог бы только безумец с крайне плохими отношениями с реальностью.

Я мысленно прикинул свободный объём своего пространственного перстня и быстро осознал неприятный факт. Целиком обе туши я туда при всём желании не затолкаю, если только не хочу превратить своё единственное хранилище в кровавый мясной сарай, где потом невозможно будет найти ничего, кроме ошмётков шерсти и свидетельств моей собственной жадности. Да и не имело это практического смысла. Пещерная пантера оказалась слишком тяжёлой, неподъёмной и крайне неудобной для транспортировки. Мохоед годился на роль провианта гораздо лучше, но даже эту компактную тушу пришлось бы предварительно расчленить на крупные куски. Следовательно, мне предстояло работать ножом в грязи, в спешке и без всяких зачатков мясницкого мастерства, которым я отродясь не владел.

Я уже наклонился над мохоедом и занёс клинок, когда по дальнему изгибу каменного штрека мазнул дрожащий жёлтый отблеск.

В ту же секунду я замер и перестал дышать.

Пятно света неумолимо приближалось, дёргано подрагивая на неровных стенах, выхватывая из плотного мрака влажные прожилки породы и пухлые наросты синего мха. За поворотом явно кто-то шёл. Этот неизвестный двигался не слишком быстро, но целенаправленно и уверенно. Я вслушался в ритм шагов и определил их как человеческие, приглушённые и осторожные. Впрочем, после нескольких дней плотного общения с кинокефалами я уже успел усвоить одно важное правило выживания. Доверять первому звуковому впечатлению в этих шахтах смертельно опасно. Местные псоглавцы тоже умели ступать бесшумно, если ставили себе такую задачу, а ставили они её обычно в самые неподходящие для рабов моменты.

Я бесшумно поднялся на ноги, перехватил Посох Алдара обеими руками и плавно отступил в густую тень, прижавшись спиной к холодному камню рядом с тушей пантеры. Если из-за угла сейчас вывернет надзиратель, мне придётся бить насмерть. Я принял это решение не потому, что внезапно эволюционировал в великого стратега подземной войны, а исключительно из-за полного отсутствия альтернатив. Две свежие туши, кровь на полу, системное копьё в моих руках и следы отчаянной возни создавали слишком много вопросов для обычного раба, чья единственная обязанность заключается в том, чтобы таскать камни, держать рот на замке и не проявлять никакой личной инициативы.

Жёлтое пламя выплеснулось из-за изгиба тоннеля, и следом из темноты вынырнула фигура с факелом.

Я мысленно выдохнул, не разжимая пальцев на древке. Это был не кинокефал.

Передо мной стоял гоблин.

Мои напряжённые мышцы не спешили расслабляться, потому что в реалиях осколка мира Барзах появление гоблина само по себе редко сулило лёгкую жизнь. Мой недавний знакомец Ги тоже принадлежал к этому племени, и я до сих пор понятия не имел, где сейчас шляется этот чернокожий ублюдок с его рабским контрактом и мерзкой привычкой умалчивать самые важные детали сделки. Встретить здесь Игрока означало риск получить удар в спину от запаниковавшего дилетанта, который потом будет долго и искренне сожалеть над твоим трупом.

Однако этот пришелец не входил в число моих прежних знакомых. Сухой как жердь, загорелый почти до состояния древесного угля, выгоревшие до соломенного цвета волосы и смотрел на мир очень светлыми, почти бесцветными серыми глазами. В нём не угадывался негроидный тип Земли, скорее он напоминал степняка, которого годами выжигало безжалостное солнце и сушил ветер, задубив кожу до состояния коричнево-чёрного пергамента. Лицо пришельца казалось нечеловечески жёстким, скуластым, с глубоко запавшими щеками и тем специфическим ледяным выражением, которое навсегда застывает на физиономии после слишком частых и близких контактов с чужой смертью.

Память услужливо подкинула мне его имя. Кажется, его звали Дакай Миил.

Он остановился в трёх шагах от меня, и неровный свет факела лёг на каменный пол, высветив лужи крови, распоротого мохоеда, огромную тушу демонического кота и меня самого. Я стоял над всем этим великолепием с зажатым в руках системным копьём, перемазанный грязью, лохматый, злой и, вне всякого сомнения, производил впечатление человека, который решил максимально нестандартно провести свою рабочую смену.

Дакай смотрел на меня в абсолютном молчании.

Я тоже не спешил открывать рот, прекрасно понимая, что оправдание в стиле детского лепета про случайность не выдерживает критики при наличии двух трупов и магического оружия в руках забитого шахтёра.

— Твоя сделал? — наконец нарушил он тишину, выдавив слова свистящим шёпотом на чудовищно ломаном системном языке.

Я перевёл взгляд с гоблина на разорванную пантеру, затем на мохоеда, и в этот момент внутри меня проснулась острая, сугубо земная потребность ляпнуть в ответ отборную чушь. Например, заявить, что эти двое просто не сошлись в вопросах геополитики и поубивали друг друга в споре за древние цвергские выработки, а я тут мимо проходил.

Я подавил этот идиотский порыв. Почти подавил.

— Я, — ответил я таким же тихим, напряжённым шёпотом. — Да. Моя сделал. Или мой. Моё... Чёрт, как там у вас правильно склоняется?

Дакай даже не моргнул, полностью проигнорировав мои лингвистические страдания, и сделал ещё один осторожный шаг вперёд. Его бесцветные серые глаза цепко скользнули по острию Посоха, задержались на рваной ране в груди зверя, оценили брызги крови на стенах и вернулись к моей изготовке. Под этим рентгеновским взглядом мне стало откровенно неуютно, и дело было вовсе не во враждебности гоблина. Просто он смотрел на меня как опытный воин, который принципиально не верит словам собеседника, пока не сопоставит их с положением тел, характером ран и следами обуви на каменном крошеве.

— Как? — коротко бросил он.

— Копьём, — я чуть приподнял древко Посоха, демонстрируя окровавленный наконечник. — Историю моей жизни расскажу позже, сейчас у нас на это категорически нет времени.

— Аевинг... — Дакай споткнулся на сложном произношении, нахмурился и быстро исправился. — Айв долго нет. Пёс скоро идти назад. Надо идти твоя. Быстро идти на место. Иначе всем влететь. Добыча твоя псы отбирать. Тебя снова крепко побить плетью.

Псами местные гоблины именовали кинокефалов, и, справедливости ради, стоит признать, в этом презрительном прозвище содержалось гораздо больше смысловой точности, чем в любом системном классификаторе.

Я зло стиснул зубы, чувствуя, как желваки ходят под кожей. Требование уйти прямо сейчас и бросить здесь гору бесхозного свежего мяса отзывалось во мне почти физической болью. Я говорю не о высоких романтических терзаниях, а о прямом желудочном первобытном бунте рабского организма. За последние дни хронический голод успел превратиться в полноправную часть моего тела, заняв место между печенью и селезёнкой, только вёл себя этот новый орган куда более нагло и требовательно. Он сидел внутри, непрерывно скрёбся когтями, скулил и нашёптывал, что бросать протеин преступно. Что это наш единственный шанс выжить. Что Фэйа, Зэн, Молдра, зашуганные гоблины и те молчаливые обезьяноподобные бедолаги в соседних клетях уже целую вечность существуют на скудном пайке, от которого даже уважающая себя портовая крыса давно бы ушла жаловаться в профсоюз защиты прав грызунов.

От автора

Топовая серия про нашего парня, попавшего в странный и прекрасный мир далёкого будущего. Необычная РеалРпг по вселенной Р. Прокофьева "Звёздная Кровь. Изгой." https://author.today/work/series/34806