Город из песка

ГОРОД ИЗ ПЕСКА

Часть первая. Магия

Небо пробудилось и пришло в движение: на ровной лазурной поверхности начали зарождаться хилые полупрозрачные облачка, впервые за полгода, а это значило, что настала пора смены сезонов, и на раскалённые песчаные просторы и заставы острых скал Адлуви́на вот-вот опустится зима. Та самая зима, что многих пугала на континенте Митсила́н, многих, но только не суровых смельчаков, которые издавна поселились на засушливых окраинах Предела, ибо им зима сулила облегчение. Она несла в себе прохладу, освежающие западные и северо-западные ветры, и, конечно, влагу – как в виде дождей, так и густых туманов.

Влага… это священное слово в языке митриникийцев, народа, почти безраздельно владеющего Адлувином, их божество, древнее и могучее великой силой; источник жизни, наслаждения и изобилия, а также… корень бесчисленных несчастий.

Когда в последний осенний месяц над хребтом Полночных гор полуострова Рангами́р всходила звезда Мио́н, известная под прозвищем Дождливая, это не только знаменовало благополучное завершение судоходства в море и расширение наземных торговых экспедиций, но и то, что вскоре где-нибудь в высокогорье могут пролиться обильные ливни, а старые русла рек в долинах – вади – наполнятся стремительными селевыми потоками, и всё это небесное «изобилие» прямиком хлынет в мелкие городки и сёла, где и учинит немыслимые разрушения…

Но пока всё было спокойно, и по пустошам Марана́ста носились пылевые вихри да смерчи, а ветры задували в запутанные лабиринты из пещер, выеденные временем среди плоских отрогов и скал-останцев, и извлекали причудливую музыку из столь монументального, природного инструмента. Правда, когда на земли Адлувина заступила нога этого чужестранного гостя, в сухие, измученные жаждой почвы упала первая грузная капля дождя за целый год. Да… и так вот он появился в городе Иро́кн из прибывающих вод.

1

Что может быть общего у воды и песка?

Однако отличия этих миров кажутся разительными лишь на первый взгляд, и на самом деле пустыни и моря многое объединяет: свет, что они отражают на своей бесконечной глади, ветры, которые гоняются по их просторам туда-сюда и порождают волны, и создают барханы, буруны и дюны… даже архипелаги!

Оазисы в пустыне – это настоящие острова обетованные, а в океане любой остров, безусловно, это оазис жизни для усталого моряка.

Город Ирокн, известный здесь под древним наименованием «Сальми́н», исстари занимал важную позицию, отделяя высокие, кривые и ухабистые Полночные горы полуострова Рангамира от более покатых и крошащихся пиков Западной Заставы Песков, что знаменита в Пределе скорее своим выдающемся полосатым окрасом, нежели каким-то ощутимым величием. Величие Заставы давно померкло, стесалось и уменьшилось настолько, что большинство мало-мальски образованных жителей Мирсварина вообще стали считать её лишь придатком к Полночным горам. Что ж, в конце концов, в начале пятого зимнего покрова от точки летоисчисления прошло около пяти тысяч лет, и ныне ни для кого не было секретом, что Застава Песков действительно являлась продолжением длинной горной цепи, обрамляющей западный берег полуострова Рангамир и забуривающейся на континент, цепи, что огораживала достославные города Предела вроде Билинго́ра, Рангами́ра и Крамаэ́ля от раскалённых, безжизненных пустошей огромной пустыни Файру́н.

Впрочем, теперь и эта работёнка была не у дел.

Раньше через Ирокн, или Сальмин, нагруженными караванами везли ценнейший товар – чистый, белоснежный, мелкий и отборный кварцевый песок, который добывали на пляжах, зажатых в тисках гор, однако нынче никого не волновали подобные «изыски». Прежде белый песок использовали мастера-стеклоделы для производства самых лучших творений – он нужен был для всего: и для изготовления изящной посуды или домашней утвари, и для витражей, и для стёкол, и для телескопов и подзорных труб. В Сальмине и смежных городах к песку добавляли известь и соду, и в специальный печах превращали его в горячую, вязкую массу, из которой отливали особые слитки. Затем уже эти стеклянные слитки расползались по всему Мирсварину; на судах или сухопутными путями они отправлялись и в Предел, и за рубежи, но времена меняются, к счастью или к огорчениям, и ничто не вечно даже в мире, наводнённом бессмертными.

Самые предприимчивые, изобретательные и деятельные создания – рослые и прекрасные лунги, чела коих не касаются ни старость, ни болезни – придумали «рецепт» более дешёвого, и более прозрачного стекла для всевозможных нужд, которые только мог вообразить цивилизованный и избалованный представитель высоких культур. И белоснежный песок с берега Стекла за один взмах ресниц сделался никому не интересным; просто бесполезной ветошью, прахом, что остаётся от разрушающихся скал и лишь напоминает своим унылым видом о неумолимом течении безжалостной реки времени.

Но за городом Ирокн, то есть Сальмином, после ухода лунгов и эльфов сохранилось много чудных и величавых построек, и эти земли нарекли Адлувином те, кто решил здесь послиться навсегда. Впрочем, никогда не случается так, чтобы свято место долго пустовало – и, честно говоря, на пересушенных долинах, вади и солончаках Адлувина ещё в незапамятные эпохи существовало некое загадочное и таинственное государство…

Сейчас, когда солнце уже давненько скрылось за изломанной линией горизонта и на сиреневом небе, лик которого поразил лёгкий пунцовый румянец, зажглись россыпи звёзд, пейзаж отлично просматривался во все стороны света. Куда не поверни голову, всюду взору открывалось нечто прекрасное – посеревшие в сумерках песчаные барханы вдалеке на юге; с запада нависали прочные и надёжные тёмно-бурые стены Плоских скал Дука, что под покровом тьмы напоминали плитки поломанного шоколада, сложенные друг на друга. Ещё ближе, перед скалами, – шелестели заросли финиковых пальм на лёгком ветерке, который тоже решил остепениться и поумерил накал страстей на ночь грядущую: он утихомирился, перестал дуть в лицо обжигающим дыханием и теперь скорее овевал всякого путника приятной прохладой. За зарослями финиковых пальм и туранг скрывался настоящий оазис – перевалочный пункт на пути многих караванов, и бау́ны, эти корабли пустыни, освобождённые от сёдел и поклажи, взволнованно ворчали на проходящих мимо них людей.

Юноша, упорно выискивающий что-то напряжёнными глазами на горизонте, бросил это гиблое дело. Он, рождённый на землях бессмертных, был обычным человеком – слабым и хрупким существом по меркам митриникийцев, местных хозяев и держателей власти, – но сам себя не считал таковым. Этот молодой человек появился в семье так называемых юна́ров – потомков знатных и древних родов, с большим достоянием и не менее выдающимся наследием, смертных, что жили по законам и порядкам митриникийцев. Он был одет во вполне приличные одежды и до сих пор носил юношескую причёску, а, значит, не достиг ещё совершеннолетия, и было непонятно, кто позволил практически ребёнку присоединиться к каравану, двигающемуся по столь опасному маршруту. Звали его Ул Са’Таи́м и являлся он последним из дома Эф.

Ул вновь устремил взор своих серых очей на юг. Всеми этими обширными, суровыми и негостеприимными землями когда-то владело государство Большое, Великое и Белое, и имя ему было – Океан Нуру́н. Впрочем, так гласят легенды; официальная история митриникийцев утверждает, что Адлувин испокон веков принадлежал именно им, тринам; что это были земли кочевников, которые всё богатели и богатели на торговле, пока однажды не смогли больше сдвинуть с места свои несметные сокровища, и им не пришлось осесть возле них.

Помимо митриникийцев, представителей благородного высокого происхождения, не совсем бессмертных, однако чрезмерно долгоживущих, в Адлувине нынче проживали юнары и обычный смертный люд, ещё некоторые эльфы – заблудшие души, не пожелавшие возвращаться на родину в Крам Аэль после того, как их происхождение решило покинуть эти края; незначительная община полукровок – смеси из эльфов, митринов и людей – и, конечно, полчища презренной и необразованной черни. Среди черни этой гуляло множество сказочек и прибауток, и во всех таких историях постоянно всплывали то ламии – злобные женские духи заброшенных колодцев и пересохших водоёмов, то раксы – не менее вредоносные создания, принимающие облик пылевых вихрей и песчаных смерчей и несущие пагубу, то гули – кровожадные твари, охочие до плоти мертвецов и населяющие безлюдные кладбища. Вообще-то, ни один уважаемый человек из числа юнаров не верил в подобные байки – кроме преданий о гулях, разумеется, которые были вполне реальными существами в Митсилане, – и Ул не мог взять в толк, отчего его тело от макушки до самых пяток пронизывает леденящий душу страх, сейчас, когда он вглядывается раскрасневшимися очами в чрево надвигающейся ночи.

— Молодой господин? – позвал его вкрадчивый и тихий женский голос, и юноша вздрогнул под покровом серо-синего плаща. – Молодой господин, вы как?

— Гулла, – сквозь зубы процедил недовольный Ул.

Он обернулся назад только для того, чтобы столкнуться взором со своей верной прислужницей, кормилицей и нянькой Гуллой, полной, коренастой и низкорослой женщиной, которая отличалась преданностью и… пробивным характером.

— Ты для чего подкрадываешься? – господин демонстративно вскинул вверх левую бровь, прореженную на своём изломе тонкой, выбритой линией ради красоты. – Чтобы напугать меня?

Гулла тоже была не просто человеком. Если Ул со своей роднёй – юнарами – находился на вершине пирамиды из славы, достатка и почёта, то Гулла принадлежала числу так называемых пожирателей грязи – бесправных, презренных и… да, весьма опасных лиц, которых отовсюду гнали в Адлувине. Гуллу от жестокого обращения и неминуемой расправы спасало то, что она лишь частично являлась пожирателем грязи: ещё в поместье Са’Таима сплетничали о том, что матерью Гуллы была обычная уроженка Адлувина, тогда как отец её – отвратительный пожиратель грязи, о чём свидетельствовал характерный знак – татуировка. Правда, татуировка была крошечных размеров, и скрывалась где-то на виске кормилицы, за густыми, волнистыми прядями волос, и почти никто о ней не знал наверняка, даже её воспитанник.

— Напугать? Нет! Нет! – нянька возмущённо взмахнула руками перед носом подопечного, чем изрядно его устрашила опять, а потом ударила ладонями по переднику. – Госпожа Стрига просит вас ещё подождать, проходите к костру, ни к чему…

— Что?! – вспылил юный Са’Таим. – Я уже жду добрую половину дня! Завтра на рассвете караваны Мура уходят за горизонт, и если мы не пойдём вместе с ними, то как тогда доберёмся до Сальмина?!

— Тихо-тихо! – прошептала женщина внушительно, но заботливо. – Ну-ну.

Нянюшка похлопала Ула по спине, словно младенца какого, чем только вызвала очередной приступ гнева в дерзком и несдержанном господине. Но, ничего, ибо она как никто другой знала, что повышенная возбудимость и горючесть крови – это удел, и недостаток молодости.

Оглянувшись по сторонам, кормилица поняла, что все тени и едва заметные движения, что встревожили её сердце, – просто проделки шаловливых обезьян! С пальмы на разросшийся тамариск прыгнула рукастая и хвостатая проказница с бурой шёрсткой, обличая правду этой ночи и являя обеспокоенным глазам себя – того самого бесстыдного шпиона и соглядатая.

— Шу! Шу!

Гулла попыталась отогнать назойливую гостью, но господин её одёрнул:

— Ты… отчего грубишь этой животине? А если она – посланница Вула, бога знаний? Ох, сколько не учи тебя – всё без толку. И ещё, не зови Стригу «госпожой», разве эта грязная ведьма достойна таких почестей?!

Внезапно по становищу разнеслись крики веселья и радостный смех, а затем в воздух взметнулись искры от гигантского костра, будто хвост огненной птицы. Все путешественники, торговцы, мастера-звездочёты, охранники и телохранители, и даже нарга́н – глава каравана – уселись возле костра, дабы насладиться историей странствующего барда-сказителя.

— Молодой господин, присоединились бы вы к слушателям, – назидательно проворчала Гулла, указывая взором на языки пламени, – а то стоите тут на отшибе, один-одинёшенек, ещё небось пойдёт дурная молва о том, что у вас не в порядке с головой. А госпожа Стрига уверила меня, что до рассвета она точно управится.

— Если не управится, то вместо денег я преподнесу ей смерть в своих руках.

Ул произнёс последнюю фразу с таким глубоким презрением, что по шее Гуллы от отвращения мурашки побежали, и она не стала этого скрывать – со всего размаха нянька выписала своему подопечному хлёсткий удар.

— Чтоб я такого вздора не слышала больше от вас!

— Ну и тяжёлая же у тебя рука, Гулла, – молодой господин, вместо того чтобы злословить или наказывать служанку, принялся уязвлённо растирать поражённый участок.

— И ещё. Госпожа Стрига сказала следующее…

Толстушка поманила Ула пальцем ближе, и тот склонился над ней, навострив все чувства до предела.

— «…Мир из хрусталя, серебра и жемчугов, на который с небес изливается золото солнца. Но те сокровища, что бесплатно валяются на земле – фальшивые, ведь они растают по весне. Из такого мира явился чужестранец, что тебе нужен».

— Фальшивые сокровища, что растают по весне? Хм, наверное, это снег.

— Снег? Что за снег, юный господин?

Ул Са’Таим лучезарно и победоносно улыбнулся, обнажая ровные и белые зубы, ничем не уступающие вышеупомянутому снегу – ни яркостью, ни цветом, ни чистотой.

— Как же? Это то, что покрывает шапки Пустых гор, или же то, что иногда выпадает в виде осадков зимой в Файрун… походит на лёд, который делается в наших ярталах, на его стружку.

Парень своими живыми и бойкими глазами указал на массивное конусообразное здание, возведённое малость поодаль от границы оазиса. В так называемых ярта́лах, сложенных из толстых блоков известняка, из-за особенности построения и перепада температуры воздуха в пустынях образовывался лёд из пресной воды, и мог подолгу там храниться, используемый потом в хозяйстве богатых и обеспеченных лиц.

— Не в этом суть! – вдруг опять взорвался Ул. Он взмахнул рукой, и изящные перстни блеснули в тусклом ночном свете, отражая на полированных гранях танец языков костра. – Я уже выбрал того, «кто мне нужен», и…

Тираду нетерпеливого отпрыска благородного семейства прервали: занавески в проёме роскошного шатра Стриги двинулись, и в проходе показалась щуплая служанка колдуньи, которая поманила к себе Гуллу.

— Ну, будет вам! Идите к костру! Мне пора!

Нянюшка мигом покинула застарелое поле брани – вечные споры и этот разлад между ней и её дитятей – и вразвалочку побежала к шатру, багрянец ткани которого отливал золотом и перламутром. Ул злобно нахмурился и скрестил руки на груди.

Ему ничего не оставалось, как примкнуть к слушателям, и юноша побрёл к костру.

В сей славный вечер представление давал именитый и венценосный кипра́м – странствующий бард-сказитель; чуть-чуть историк, чуть-чуть артист, он под аккомпанемент лютни или кифары потчевал зрителей различными мифами и легендами – «травил рассказы старины на потеху скучающему люду», – и конкретно этого бродягу величали Отцом Бри́ма.

Отец Брима выиграл бы всевозможные награды в состязаниях на красноречие, мастерство исполнения и за изящность жестов, которыми полнилась культура митриникийцев, обожающих соревнования и доброе соперничество, коли бы, конечно, он участвовал в подобных действах. Но дряхлого и обветшалого старика ничего не интересовало кроме историй, и он наслаждался каждым мгновением, проведённым под пристальным взором публики.

Когда Ул Са’Таим доковылял до каменных сидений, что опоясывали по полукругу массивное кострище, Отец Брима уже вёл повествование:

— …откуда, спрашиваете, взялось стекло? Кто его придумал? Кого посетила столь великая идея, что пришлась по нраву и богам, и бессмертному народу, и простому люду?

Молодой господин плотнее завернулся в дорожный плащ, кутаясь в ткань с головы до ног, и медленно и степенно уселся на лавку в самом дальнем, тёмном углу. Бурая рукастая обезьянка, не получившая по мнению Ула должного уважения со стороны его няньки, решила присоединиться и запрыгнула на скамью рядышком с человеком. Ул почтительно отодвинул полы своих нарядов, дабы не бередить тонкие чувства звериной гостьи, и принялся слушать дальше:

— …древний верховный бог, Владыка Мира и Властелин Созвездий, занемог: конечности его поразила немощь, взгляд потерял чистоту и резкость, а речь – связанность. Но глаза… глаза бога ценней его рук и языка! Поэтому…

Старик из Брима окинул взором своих сердечных слушателей, и сразу приметил, что у одного из них – у прекрасного и крепкого юноши с благородными чертами лица и горбинкой на носу – редкие в этих землях, наблюдательные, серые глаза. Рассказчик хитро ухмыльнулся.

— Ха! Поэтому прочие боги собрались на совет, дабы решить, что делать дальше, и тут заголосила прекрасноволосая и милоликая Нимира, хозяйка колдовства. Она надумала сделать богу новые глаза, и для этого изобрела стекло, смешав чистейший, отборнейший белый песок с металлом и огнём!

Будто в подтверждение громких слов барда из костра ввысь устремился сноп горячих искр, словно вылетевший из сопла печи в плавильнях. На самом деле, конечно, для изготовления стекла использовали смесь из песка, соды и извести, а не «огонь и металл», что должен был понимать всякий, присутствующий здесь. Но, кажется, зрителей не волновала правда; они все как один рты пораскрывали – и пронырливые торговцы, и опытные навигаторы, знающие дороги и пересеченья звёзд, и охранники с мечами, видавшие те ещё виды. Даже нарган – глава каравана, митриникиец около тысячи лет отроду из дома Минат, подарившему миру больше священнослужителей, чем успешных купцов и градоправителей, – тоже слушал повесть кипрама с трепетом в сердце и затаив дыхание. Лишь Ул Са’Таим, молодой путник, на долю которого выпало слишком много испытаний за последние недели, ни капли не проникся представлением.

Однако юркие глаза Ула быстро заметили нарушителей правопорядка: к костру с его стороны почти незаметно подкрался тощий и чумазый мальчишка, явно чей-то раб, или хуже того – сирота и беспризорник, у которого одна дорога в будущем – прямая тропа до лагеря пожирателей грязи. Ул сурово нахмурился, но пришелец его не узрел, он аккуратно присел на землю, обхватив свои понурые плечи. На нём значилась лишь залатанная жилетка и изорванные штаны до колен, да колтун на голове таких размеров, что внутри его хитросплетений могла угнездиться стайка мышей.

— Псс! Эй! – шикнул Ул, пытаясь как-то привлечь внимание мальчишки, и не обращать на себя взглядов почтенных мужей. – Эй, ты что тут забыл? А ну иди прочь, пока цел!

— Эхем! – единственным, кто услышал его речи, был старец из Брима, и Ул едва не позеленел от ужаса.

Вновь воцарилась тишина, в которой так и зазвенело ребяческое нетерпение всех присутствующих, и Отец продолжил:

— По другой версии же всё случилось совершенно иначе! – кипрам ударил рукой по струнам своей кифары, и ночь наполнилась пронзительным звучанием чего-то дорогостоящего – это вибрировал металл, а не сухожилия или шёлковые нити. – Первое стекло получилось тогда, когда бога Дука поразил иной недуг – любовные муки. Его сердце начало распаляться, оно разгорячилось настолько, что Дук не смог больше выносить таких терзаний. Он вырвал проклятое сердце из собственной груди!..

Внезапно Ул тоже весьма явственно почувствовал нестерпимую боль в области сердца, и поспешил приложить туда ладонь.

— …ибо богиня Инула́н не отвечала ему взаимностью и отвергла его притязания! Дук выбросил это никчёмное сердце прочь, а оно, в свою очередь, угодило на белый, рыхлый песок. Песок смешался с кровью, оплавился и превратился в чудесный стекловидный гилиас…

Отец Брима увлечённо говорил, и будто не замечал перемены в одном из зрителей. Ул же в то время побледнел, ощутил чудовищную тошноту, что подбиралась к горлу и вот-вот готовилась обернуться истинным селевым потоком, который-то его окончательно и опозорит перед целым караваном и всем честным народом в оазисе. Несмотря на то, что подобное поведение считалось не то, что неучтивым и грубым, а сошло бы за подлинное оскорбление или даже вызов на поединок среди митриникийцев и юнаров, Ул подскочил на ноги прямо посреди представления.

— …это теперича знатоки мнят, будто гилиас образуется в пустыне Файрун то ли из-за ударов молний, то ли при падении метеоритов, однако и поныне в народе верят, что гилиас приносит несчастья в любви, и украшения с ним…

Голос кипрама затухал по мере того, как юноша уносил ноги от костра, и как только он почувствовал себя в относительной безопасности, укрывшись за толстыми стволами пальм, Ул дал волю собственному телу и опустошил желудок. Это произошло опять, и без предупреждения. В который раз за последнюю неделю? Он уже со счёта сбился.

Виной всему этот старик, бродячий бард из Брима, что в глазах Ула Са’Таима очутился не иначе, как тёмным колдуном! Напомнил ему столь красноречиво… и о насущном, и о больном.

Молодой господин выдохнул, затем вытер рот рукавом, и откинулся спиной на прочный ствол финиковой пальмы. Он прикрыл красные, изнеможённые зеницы, и предался горьким воспоминаниям.

— Ру́нья… – слабыми губами прошептал несчастный, хоть и знал, как это опрометчиво – ночью возле песчаных пустошей произносить вслух имя той, что отягчает сердце и занимает голову.

И юнары, и люди, живущие на просторах Адлувина, верили, что среди барханов и дюн Великой Файрун водится огромное множество самых различных демонов, бесов и свирепых духов: они будто следят за своими жертвами из тьмы глазами-рубинами, или глазами-пылающими углями, охочие до случайно обронённых слов, которые сумеют затем использовать по собственному желанию, но всегда со злым умыслом.

Остерегаться нужно не только закутков, но и обширных пустот.

В начале точно такой же ночи – прохладной, ясной и славной – старое поместье Ула Са’Таима полыхало так, что это зарево могли бы видеть издалека любые путешественники, однако молодой господин проживал с семейством на таком отшибе, что место это не считалось ни Пределом, ни Мирсварином, и многие поспорили бы о том, а стоит ли его вообще вписывать в границы Адлувина?

Поместьем железной и несгибаемой рукой управляла госпожа дома Эф – мать Ула.

Мудрецы давным-давно постановили, что «мужчина может править целым миром, но женщина будет управлять этим мужчиной». Видимо, митриникийцам всегда была известна эта завалящая истина, и они, как самые щепетильные в вопросах выгоды, не пожелали полагаться на посредников и решили сразу просто передать бразды правления своим сёстрам, жёнам и матерям. Ведь так можно сберечь главное сокровище – время – и, конечно, заработать больше.

Юнары, хоть и были бренными смертными, всегда пытались следовать тропой бессмертия и во всём подражали своим идолам – митриникийцам. Мать Ула считалась матриархом их семейства, она принимала все важные решения, она распределяла припасы и заработок, она нанимала слуг и распоряжалась деньгами. Впрочем, когда жизнь проходит в таком унылом крае – дел много не предвидится.

Отец Са’Таима принадлежал иному роду – он тоже был человеком, и долгие годы провёл в пустыне отшельником в одной из старых и обветшалых сторожевых башен, которые здесь именовали кса́рами. Потому, что входил в число древнего ордена, члены которого по долгу службы и даже по происхождению своему обязаны были придерживаться некоторых правил, строго блюсти определённые запреты и, разумеется, хранить кое-какие секреты. Однако супруга его рано отдала душу Всевышним, а ему, как знатному вельможе, не позволительно было оставаться холостым.

Мать Ула, ясноокая и достопочтенная госпожа дома Эф, носящая титул мастера караванов и мастера-звездочёта, тоже овдовела к тому времени, причём уже дважды, а женщины митринов и юнаров не чурались брать всё новых и новых мужей, – такова уж особенность местных земель – и двое одиноких душ заключили союз. Как водится в Адлувине, почву для свадебной церемонии заложили лишь соображения о престиже, и об общей выгоде, однако брак их оказался весьма успешным в самом мягком и сердечном смысле. Уже через год госпожа дома Эф родила мальчика, Ула Са’Таима, который своими серыми глазами подтверждал связь с предками по отцу, ровно, как и собственную неповторимость. Всё шло гладко… пока отец Ула, когда мальчишке было всего-то десять лет отроду, не занемог и не слёг с лютой хворью. Промучившись в кровати страшной болезнью около года, он покинул мир живых, оставляя малолетнего отпрыска на попечительство матери.

В дальнейшие лет шесть вообще почти ничего не происходило. Оно и ясно: живя в таком уединённом и отдалённом месте порой трудно даже получить вести с «больших земель», не то, чтобы сделаться непосредственным участником каких-нибудь выдающихся событий. На седьмой год после смерти отца в дом Ула пришла вторая беда – его матушка подхватила свирепый недуг, и уже несколько месяцев не поднималась с постели, а сейчас…

А сейчас, – и Ул поверить в это не мог, – по внутреннему двору его поместья сновали ошеломлённые слуги, с переменным успехом пытающиеся потушить зачинающийся огонь то песком, то водой из колодца. Из самых мрачных и тёмных закутков то и дело выпрыгивал очередной пожиратель грязи – весь растатуированный, с дикой, бесовской причёской и не менее бесовским блеском в глазах.

— Каких демонов тут творится?! – закричал молодой господин и в ярости ударил кулаком по перилам.

Он стоял возле ограждения прогулочной галереи на втором этаже поместья, что опоясывала периметр здания и соединяла все комнаты. Отсюда открывался превосходный вид, и Ул пришёл в ужас из-за масштабов бедствия.

— Пожиратели грязи! Как они проникли через запертые врата?! Кто их посмел пустить?!

Юноша, который с недавнего времени заменял мать и исполнял всю хозяйскую работу по дому, суматошно оглянулся по сторонам. Вот его возлюбленный фонтан уже упокоился и лежал в руинах, вот все статуи и садовые украшения были сброшены с пьедесталов, и, почему-то, чуть ли не синим пламенем полыхал дражайший розарий его матери… Но, казалось, никаких серьёзных разрушений не последовало за внезапным вторжением мерзких пожирателей грязи. Они никого не убивали, никого не трогали, лишь малость пограбили припасы… и винный погреб.

— Где… моё оружие? – чётко и твёрдо выговорил едва ли не по слогам Ул Са’Таим, неотрывно смотря в одну точку таким безумным взором, что сам сошёл бы за главаря налётчиков.

Его слуга – мужчина средних лет из числа черни – нервно сглотнул.

— Господин… ваш лук… ваш лук у Асилага, мы ведь не держим здесь оружие…

Во внутреннем дворе будто разыгрались настоящие дьявольские пляски: огонь расползался, пламя бушевало, и служанки от страха заливались дикими воплями, хотя их никто из пожирателей грязи и пальцем не тронул. Страсти накалялись, Ул почувствовал, как по лбу у него покатилась капелька пота от жара. Он сам пребывал и в замешательстве, и в ужасе, его руки предательски дрожали, но, как глава поместья и господин этого дома, он старался мужаться, и крепился изо всех возможных сил.

— Копьё! Я принесу ваше копьё! – опомнился слуга, и тут же сиганул вперёд по галерее в комнату хозяина.

— Почто мне тут копьё… какой от него прок? – уныло прошептал себе под нос Са’Таим так, будто уже признал поражение.

Асила́г – это и дворецкий, и привратник, и смотритель сада, а ещё наставник молодого господина по многим предметам… и, в довесок, практически девяностолетний старик. Зачем он взял единственное верное оружие в этом пропащем доме – охотничий лук Ула? Сумеет ли он хотя бы натянуть тетиву должным образом своими дряхлыми ручищами?

Ул помчался по галерее в противоположную сторону, к Асилагу, которого приметил краем глаза у одной из массивных опорных колонн, но на полпути на него самого совершили атаку: откуда ни возьмись на юношу налетела Гулла. Кормилица вынырнула из ближайшей комнаты, словно бес, исторгнутый мраком, или дух погибели – порождение чада и дыма. Она схватила в охапку несчастного юношу, явно находящегося в шоке, и грозно заголосила:

— Молодой господин! Молодой господин! Ваша матушка призывает вас!

— Не сейчас, – злобно огрызнулся Ул. – Ты не видишь, что здесь творится?!

Он повёл рукой, как бы обводя сим жестом все разрушения и бесчинства, и на перекошенном лице Гуллы, украшенном морщинками зрелости, появилась гримаса ужаса.

— А ну быстро пошла в дом! – сквозь зубы отчеканил Ул, и сурово блеснул глазами.

Гулла никогда прежде не наблюдала подобных выражений на прекрасной, ещё чуть-чуть ребяческой физиономии своего любезного воспитанника, потому боязливо прикрыла рот рукой и послушно попятилась в ту же комнату, из которой только что выскочила.

Жильцов поместья застали врасплох: вторжение началось, когда почти все слуги и госпожа уже спали, и Ул вынужден был покинуть ложе в ночном одеянии, и теперь рассекал коридоры в одном исподнем, да с неубранными волосами. На нём значились лишь просвечивающие шаровары и туника из тонкой льняной ткани, и смоляные, длинные и идеально прямые пряди гордо реяли за его мускулистой спиной.

Молодой человек продолжил бег. Он видел, как по точно такой же галерее нижнего этажа, только у противоположного, северного крыла здания, плавно перемещаются две тени – то был главарь пожирателей грязи, вооружённый до зубов негодяй с шрамами и татуировками, покрывающими руки, будто рукава одежд, и… какая-то хрупкая и изнеможённая фигура, закутанная в коричневое покрывало. Подул ветер, фигура дёрнулась, и на свободу вырвались её непокорные, чёрно-бронзовые кудри. Не может быть… это…

— Рунья-я-я!!! – истошно завопил молодой человек.

Он моментально замер и перевесился через перила.

— Рунья! Нет! Нет! Посмотри на меня! Куда… ты тащишь её, смерд?!

Однако на Ула Са’Таима никто не обращал внимания: слуги поместья продолжали пытаться потушить огонь, служанки лишь жалостно визжали и носились туда-сюда, как оголтелые, кто-то тягался с пожирателем грязи в надежде отвоевать какой-нибудь никчёмный обрез ткани.

У ворот юноша узрел, как помощник главаря банды заканчивает угонять стадо баунов. За последней скотиной едва переступал копытами любимый конь Ула каурой масти с такой нежной и золотистой шёрсткой, что на свету она блестела и сияла, как настоящий драгоценный металл.

— Златогрив?.. – растерянно промямлил Са’Таим, когда уже настиг старика-Асилага.

Конь ржал, вставал на дыбы и всем своим видом демонстрировал, что так легко он захватчику не дастся, в отличие от той же Руньи, которая вышагивала по двору пылающего поместья плечом к плечу с этим отвратительным, безобразным чудовищем – своим похитителем.

— Что происходит?! – закричал в темноту Ул, а затем перевёл взор разгорячённых серых глаз на Асилага, и старик обомлел. – Почему ты ещё не открыл огонь?! Стреляй!

В руках Асилага находился господский лук, но он ещё даже не подготовил стрелу, и Ул от досады грязно выругался.

Рунья успокоила Златогрива, и забралась в седло, и сердце Са’Таима не выдержало такого зрелища. Он злобно вырвал лук у старика, и сам начал метиться в главаря пожирателей грязи. Первая стрела пролетела мимо цели, вторая просвистела над головой бандита и впилась в опорный столб врат, за которыми уже почти скрылась вся шайка пожирателей. Когда Ул брал третью стрелу, у него оставался последний шанс пронзить врага, что нанёс ему столь тяжкое оскорбление, но… на спине Златогрива в то время уже восседали двое – Рунья и этот мерзавец, – а конь постоянно переступал ногами из-за суматохи и общей атмосферы паники, и Ул забеспокоился, что промахнётся, и ранит любимую.

— Рунья! – крикнул он ещё разок, но его отчаянный зов не возымел успеха, и банда пожирателей грязи исчезла за вратами…

…исчезла за вратами, которые придерживала служанка и верная работница дома Эф, девица по прозвищу Синка.

— Что? Нет! – лицо Ула исказила гримаса бешенства и он направил оружие на предательницу.

— Нет! Нет! – зачастил молящим голосом напуганный старик. – Это же Синка! Не стреляйте, молодой господин!

— Заткнись, – процедил Ул, отпуская тетиву, – иначе будешь следующей мишенью.

Ул все свои праздные будни тратил на охоту в степи, и знатно наловчился стрелять, однако в этот раз митриникийские боги то ли дёрнули его за локоть, то ли нашептали заклятий на ушко, и его снаряд угодил в девичье предплечье в то время, когда лучник целился в грудь. По телу Синки, которая уже успела затворить ворота за разбойниками и похитителями, промчалась волна обжигающей боли, она искривилась, откинулась на деревянный столб и прижала рану рукой.

— Нет! Нет! Как же так, о Всевышние, как же так? – причитал старый Асилаг. – Молодой господин, вы ранили Синку… как же так?!

— А кто, думаешь, впустил сюда этих гнусных гулей?! – рявкнул Ул.

Он развернулся на месте и в гневе ринулся к противоположному крылу поместья, туда, где располагались покои Руньи. Перевернув вверх дом почти все её вещи и не досчитавшись многих ценностей, он с перекошенной миной обнаружил главную пропажу – семейная реликвия бесследно растворилась!

— Проклятье! Дерьмо-о-о! – орал во всё горло хозяин дома Эф, разбрасывая по комнате подушки и перины.

— Вот вы где! Еле нашла вас! – в дверях показалась Гулла.

Обычно её круглые щёки всегда украшал здоровый, наливной румянец, будто на спелых плодах граната, но не в этот раз: Гулла побледнела и осунулась, и под её глазами угнездились чёрные, густые тени.

— Они похитили её! Они похитили Рунью! И утащили хрустальный ларчик заодно! А-а-а! Дерьмо!

— Побойтесь кары Арамаль-Ум, господин, и не чертыхайтесь в такой скверный и тревожный час, – монотонно и бесчувственно вышептала кормилица, смотря строго себе под ноги. – Ваша мать на пороге гибели. Вот-вот нагрянет миг, как госпожа Ярлат заберёт её дух…

Ул сразу перестал буйствовать и отпустил неповинные подушки и одеяла.

— Матушка желает видеть вас. Другого шанса не будет.

Юноша обрушил взор на пол и устало выдохнул. Он кивнул, и молча последовал за Гуллой в материнские покои.

Казалось, что все разрушения, несчастья и тревоги миновали это место – все, кроме одного. Давно уже высокие своды потолков в опочивальнях госпожи дома Эф не наполнялись светом до верха, их лишь изредка облизывало пламя тусклых свечей. Тёмно-фиолетовые занавески на окнах никогда не раскрывались, потому как хозяйке сих чертогов претил теперь белый день. Её массивное двуспальное ложе возвышалось на помосте на резных змеиных ножках, и за изголовьем постели располагался роскошный каменный барельеф.

Из всех углов и укромных закутков залы на пришедших таращились круглые, пустые и безразличные глаза – то была целая свора кошек мелисовой породы. Белые, пушистые обладательницы чрезвычайно густого меха, не смогли бы выжить без богатых хозяев на просторах жаркого Адлувина, обласканного солнцем, а потому такие звери ценились особенно высоко в кругах знати.

Кошки, в ушах которых позвякивали настоящие золотые серьги и на чьих шеях сверкали ошейники с россыпью самоцветов, окружили Ула со всех сторон сразу, как он прошёл через стрельчатую дверь.

— Мяяяяу, мяяяяу, – кошки принялись за старую, заунывную песнь и начали тереться о ноги Ула, хоть он их и не мог терпеть.

— Сынок? Сынок, ты здесь? – раздался слабый, еле слышный голос, что доносился с ложа и заполнял холодные, каменные покои тревожным эхом.

— Да, матушка, – прошептал Са’Таим, силясь не расплакаться, и с большой тяжестью на сердце.

— Мяяяу, мяяяяу, – мяукали и мурлыкали ленивые и праздные стражи госпожи Эф, которых здесь насчитывалось более двух десятков.

В комнате стоял резкий, едва переносимый запах аммиака, и Ул тогда подумал, что даже чад и гарь от пожара во дворе источают «аромат» куда вкуснее этого…

— Сыно!.. – внезапно речь госпожи оборвалась на полуслове, и она залилась удушливым кашлем.

Ул перепугался до глубины души, и вся его жизнь застыла на секунду. Очнувшись, он со всех ног ринулся к смертному одру своей любимой родительницы.

— Матушка! На поместье напали пожиратели грязи! Они вынырнули из чрева ночи, застав нас врасплох, и никто не мог остановить их продвижение…

— Кха-кха!

Хрупкая, истощённая женщина с обескровленным лицом, покрытым холодным по́том, ростом ниже сына на две головы, лежала, вытянувшись вдоль постели, и пристально взирала вверх своими поблёкшими глазами, из которых улетучивались искры жизни с каждым протянутым мгновением.

— Ма… ма, – шептал потерянный Ул, перехватив кисть госпожи дома Эф, которая пыталась дотронуться в воздухе до чего-то невидимого. – Они увели с собой Рунью.

— Кха-кха-кха!

— Ещё пожиратели грязи украли наше достояние, хрустальный ларец.

— А кошки? Как… мои кошки, мои дражайшие питомцы? – женщина использовала крепкую и мускулистую руку сына как опору, и подтянулась выше. – Как Белянка? Как Алмаз? Как Солнцелана?!

Закостеневшими пальцами одичалой гарпии она вцепилась в ночные одеяния сына, и тонкая льняная ткать треснула. Ул Са’Таим столкнулся лбом ко лбу с горькой правдой – он заглянул прямиком в зеницы своей матушки, которые ничего уже не выражали, и походили на пересохшие колодцы посреди пустыни… с каждым новом взмахом ресниц они всё больше и больше напоминали бестолковый, и полный недоразумения взгляд её любимых кошек.

— Они здесь, мама, с ними всё в порядке. Они… никогда ведь не покидают этой комнаты, – скорбно промолвил Ул, стыдливо отводя взор в сторону, прочь с лица, и с глаз бредящей хозяйки дома.

— Вот и хорошо. Вот и славно!

Госпожа Эф приподнялась ещё больше, и её великолепные, тёмно-каштановые волосы встрепенулись вместе с грудью. Крошечным, измученным телом она прижалась к могучему корпусу сына, оплела его шею ледяными, подрагивающими пальцами, и сумбурно зашептала:

— Ты должен во что бы то ни стало продолжить моё дело. Должен восстановить поместье, и заботиться о благополучии и процветании моих сладких… моих милых…

— Я должен вернуть Рунью. И ларчик, ведь он…

— О, мой глупый, маленький мальчик! Позаботься о… Белянка! Зо-золотце!

Госпожу Эф разбила страшная дрожь, и она больше и слова не смогла произнести. Её глаза закатились назад, по телу промчались болезненные судороги, и вскоре она испустила дух. Рука её безвольно выпала из объятий сына, и со среднего пальца соскользнул перстень с сапфиром и перидотом. Он с громким дребезгом упал на пол и закатился куда-то под кровать.

У Ула в тот момент не было ни слов, ни мыслей, он просто неподвижно сидел на краю постели своей почившей матери, пока за окном, за всеми этими фиолетовыми и бордовыми занавесками, полыхало его поместье.

Гулла и Асилаг рухнули на колени и принялись горячо молиться за упокой и благополучие преставившейся госпожи Эф в новом, потустороннем мире, а кошки требовательно и противно мяукали. Им было плевать на смерть хозяйки, они вообще ничего не понимали, и просто хотели скорей набить животы – утро уже было не за горами, и сквозь плотные шторы протискивались первые солнечные лучи.

На заре Ул оседлал своего белоснежного бауна по кличке Кабанчик. Пожиратели грязи не увели Кабанчика с прочим скотом только потому, что среди митриникийцев бытовало поверье, будто все белые бауны – вожаки стада – являются отпрысками бога Хару́на, и коли уж они выбирают себе хозяина, (то есть соглашаются терпеть чьё-то присутствие на собственной спине), то никто – ни люди, ни боги, ни бессмертные – не в силах нарушить эту связь. Если идти наперекор устоям – недолог час навлечь на себя страшное проклятье, гнев небес, возмездие Всевышних… или ярость злых духов, это уж как посмотреть. На белом бауне имел право восседать лишь благородный член именитой фамилии, и подобную традицию не могла бы перевесить даже самая тяжёлая и грузная связка золотых монет, а митриникийцы и юнары всегда испытывали тягу к деньгам. Однако, в данном вопросе закостенелых вельмож-аристократов не способно было переубедить ни чужое упрямство, ни здравый смысл, и горе тому дому, во дворе которого схлестнётся в смертельном поединке этот непробиваемый народ – толстосум и твердолоб.

Улу повезло, и он входил в ряды таких избранных счастливцев. За годы и десятилетия казна его семейства заметно истощилась… но не слава имени.

По дороге юноше не повстречалось ни прохожих, ни караванов, ни бродячих сказителей-кипрамов, ни отшельников. Са’Таиму не удалось догнать пожирателей грязи, он даже не сумел найти их след: пески и ветры – это верные сподвижники многих преступлений. Внезапно краем глаза он заприметил яркий блеск, и резко обернулся. В пышных зарослях солянки валялся поломанный и изуродованный… хрустальный ларец! Да быть того не может! Эти дураки… эти идиоты запросто избавились от столь ценного сокровища?!

Ул дал Кабанчику команду опуститься на колени, после чего вылетел из седла. Он подбежал к находке, поднял её из зарослей и отряхнул от грязи и песка.

— Нет, карта… она исчезла.

Раньше ларец венчала дивная диковинка – стеклянная крышка, на которой то и дело проступали чёрные, причудливые узоры и переплетения, будто составленные из угольной пыли и перетёртой в порошок слюды с алмазными вкраплениями. Да, это было превосходное колдовство, первосортная магия! Теперь же на вершине сундучка зияла внушительная дыра, потому что злоумышленники аккуратно выломали эту «карту». Впрочем, в семье Ула данное вместилище чтили за иные «заслуги».

Закинув голову вверх и направив взор на небесный свод, молодой господин нетерпеливо заговорил:

— О, Пылающая Арамаль-Ум, и лучезарный Урт, да будет невредимо то, что я искал…

Он резко перевернул ларчик, совершил загадочные манипуляции с ним, и вот на дне изделия открылся потайной отсек, из которого на взволнованного юношу поглядывали блестящие браслеты-оковы из электрума – сплава золота и серебра: один побольше, второй поменьше. Целые и невредимые.

— Хвала Всевышним и небесам!

Слова искренней благодарности, что вылетели изо рта Ула, сразу поднялись в облака и устремились прямиком к местным богам – они высоко оценили столь редкий для Адлувина, края торговцев, дар и ответили молящемуся милостью.

Легендарные магические артефакты, охрана которых издревле была доверена семейству отца Са’Таима, ничуть не пострадали! Более того, они будто сами нашли дорогу к своему новому хозяину и распорядителю – молодому господину Улу.

Оглянувшись по сторонам, Ул изъял браслеты из секретного отсека. Меньший по размеру он опустил в карман, а большой сразу надел на себя – присев на одно колено, юноша закрепил браслет на собственной лодыжке, после чего прикрыл сверкающий на солнце металл широкими штанинами.

Артефакты эти на просторах Адлувина звались «амирви́нами», или «неразлучниками». Стоило лишь надеть оба украшения на двух различных созданий с душой и оформленным разумом – на ниедов, как здесь говорили, – и они на веки вечные становились связанными неразрывными узами, и испытывали настоящие физические муки вдали друг от друга. Многие коллекционеры магических предметов, искатели приключений и любители сокровищ охотились за амирвинами по целому континенту Митсилан, и, конечно, разная о них бродила молва по землям смертных и бессмертных. Например, просветлённые и высокомудрые лунги презирали такие предметы, считая их без малого покушением на личные свободы и права, и заклеймили неразлучников как опасную и тлетворную вещь. Другие, напротив, многим бы пожертвовали, дабы разжиться таким потрясающим предметом… особенно те, кого, подобно богу Дуку, одолевала безответная любовь.

Сам Ул ничего конкретного не думал о браслетах, кроме того, что нынче они сумеют на славу послужить его затее.

— Молодой господин! Вот и вы! – раздался на всю пустыню нервный возглас Гуллы. – Мы так за вас переживали! Вы ведь! Вы же!..

Ул резко обернулся и увидел позади себя двоих наиболее преданных слуг: кормилицу, что сидела на престарелом ослике, и Асилага, который вёл скотину за поводья.

— Я нашёл его, – торжественно объявил Са’Таим, демонстрируя на вытянутых руках ларчик. – Однако он повреждён. Я принял решение, что делать дальше.

— Что? Что же? – старик выпучил зеницы на хозяина, и его голос взволнованно дрожал.

— Я знаю, куда они направились. Эти мерзкие пожиратели грязи. И я любой ценой намерен вернуть Рунью…

— Вернуть куда?! – взбеленилась Гулла, взмахнув руками в порыве негодования. – На пепелище?! Уже сгорела добрая часть поместья, и никто, кроме Всевышних, не сумеет остановить этот демонический пожар…

Ул вдруг перевёл взор с лица Гуллы и вперился в северную часть горизонта напряжёнными глазами. Там, казалось, зачиналось что-то: тонкие, призрачные облачка принимались вращаться на месте, наматываться друг на друга и закручиваться по спирали. Они сгружались в пышные, дождевые тучи, которые обещали вскоре пролиться первым ливнем за год.

— Пожар вскоре прекратится, – внушительным тоном изрёк юный господин, и слуги внимали его пророчеству. – Мы с Гуллой отправимся в Ирокн, а ты, Асилаг, дашь расчёт тем работникам в поместье, что не разбежались.

Помедлив чуток, Ул сердито добавил:

— Но первым делом найди покупателей для прожорливых чудовищ моей почившей матери, – имея ввиду ненавистных кошек.

Воспоминания казались такими яркими, такими безупречными, словно вещий сон, или же пророческое видение, и Ула чуть снова не вывернуло наизнанку. Сдерживая приступ тошноты, он с усилием зажимал рот руками, как внезапно с пальмы ему на макушку упал смачный, жирный финик.

Подняв голову и посмотрев вверх, Ул сразу понял, в чём дело, – та самая бурая обезьянка, что облюбовала его в начале сумерек и вместе с юношей слушала рассказ кипрама, теперь забрасывала своего свежеиспечённого избранника переспелыми плодами.

— Насмехаешься надо мной? – проворчал Са’Таим и грозно хмыкнул. – Так ты – посланница всеведущего Вула, или же всего лишь создание без души?

Пушистая смутьянка явно не вняла речам молодого господина; она истошно завизжала, спрыгнула с дерева на землю, покружилась на месте и ринулась к шатру Стриги, занавеси на входе в который слегка колыхались на ветру.

В Адлувине было принято считать, что у любого зверя имеется своя, особенная врождённая мудрость. Как не крути, илистые прыгуны всегда знают, когда следует зарываться в песок перед сухим сезоном, а мечехвосты – когда надлежит выбираться на пляжи Аматаса ради спаривания. И Ул тоже откликнулся на зов природы – он для надёжности ещё разок хорошенько вытер рот, и твёрдым шагом направился к жилищу колдуньи.

В проходе его никто не остановил, поэтому молодой господин отодвинул малиновую занавеску, расшитую блёстками, и беззастенчиво проник внутрь просторного помещения. Пол здесь был застлан дорогими коврами, с опорных перекладин купола шатра свисали кованые масляные лампы, а в жаровнях вместе с углями тлели терпкие и приятные благовония.

Ул наморщил нос. Повернувшись влево, он заметил, как его преданная последовательница Гулла сидит, развалившись на подушках, рядом с оборванкой-слугой Стриги. Лицо этой костлявой и неопрятной пожирательницы грязи испещряли затейливые татуировки, а на голове вместо приличной причёски значились длинные и рыхлые колтуны, похожие больше за комки нечёсаной шерсти, нежели на нормальные волосы. Женщины мило беседовали на языке народов пустыни, которого Са’Таим не знал, и юноша недовольно искривился.

— Гулла! – возмущённо воскликнул он, и наконец на него обратили внимание. – Ты сидишь здесь и чешешь языком, пока…

— Ну, а что такого? Нам всё равно велено ждать! Когда мне ещё доведётся поговорить с соотечественницей?

Кормилица даже не поднялась на ноги, и всем своим видом давала понять воспитаннику, что ему здесь не рады. Во всяком случае, пока что.

— С соотечественницей? Да ты родилась и выросла в Дорута́не! – от злости и негодования Ул брызнул слюной.

— Так вы из Дорутана? – удивлённо подняла прореженные брови нищенка. – Редко можно повстречать в Адлувине выходцев из этого селения, даже тут, в шатре великой Стриги.

— Дорутан сгорел, – безжалостно отчеканил гость незваный. – Стараниями твоих соплеменников. Где Стрига и мой ларчик?

Обе женщины, сидящие в одинаковых позах, – согнув спину и обняв собственные колени, – молча указали острыми птичьими носами на ограду из резных ширм и занавески из плотной ткани, что бархатными волнами тянулись к потолку. Ул направился к следующей преграде, правда, слегка отодвинув атласную материю в сторону, он замялся. Юноша нервно почесал нос, но никто не пытался задержать или отговорить его от столь бесцеремонного действа – неучтивого вторжения в логово Стриги, могущественной колдуньи и провидицы, – и он продолжил путь.

Попав внутрь более укромного помещения, Ул мысленно готовился столкнуться с чем-то невообразимым: не столько с чудом, сколько, скорее, с фокусами; грязными и бесчестными.

Да, Стриги испокон веков почитались на просторах Адлувина как непревзойдённые провидицы, прорицательницы и чародейки, которые буквально за взмах ресниц, по щелчку пальцами, могли проникнуть и в потусторонние миры, наподобие Тчела́на-Междумирья, и вторгнуться в чаяния тех, кто волей случая оказался напротив них. Стриги, как и все, живущие на митриникийских землях, любили деньги и уважали престиж и славу, поэтому без разбора и зазрений совести продавали свои услуги любому, кто мог их оплатить, только…

Только всё равно эти женщины, насквозь пропитанные чарами и магической энергией – майном – принадлежали кругу неких отщепенцев, и, по слухам, лишь они могли повелевать пожирателями грязи. Говорят, где-то между высокими и опасными пиками Пустых гор, что обрамляли северные берега Моря Песен, и Плоскими скалами Дука с места на место кочует шатёр Инну – обиталище главной, великой Стриги, или Вихи Стриги, где она и управляет своим передвижным королевством без границ и дозорных пунктов.

Впрочем, не время теперь было для подобных размышлений, и когда глаза Ула Са’Таима привыкли едва ли не к кромешной тьме, он узрел наконец перед собой небольшой круглый столик на низких ножках. За столиком этим уже кто-то сидел, и юноша медленно поволочил ноги в направлении неизвестности. Его будто силком тащили невидимые нити – повсюду в шатре Стриги струился необузданный майн, который и привлекал молодого человека непреодолимым образом.

Ул уселся напротив хозяйки, которая замерла в красивой и изящной позе без движений с закрытыми глазами. Она спала? Немудрено, ведь давно на этот мелкий оазис снизошла глубокая ночь. Ул затаил дыхание и загляделся на колдунью. У неё были тонкие конечности и узкие плечи, а выделяющиеся ключицы ещё больше подчёркивались яркостью её почти прозрачной, белой кожи, что сияла в темноте. Кудрявые и пышные пряди светло-русого оттенка собирались в неряшливую причёску и отводились от лица, обнажая и свежесть, и молодость, и прелесть женщины. Но её грузные ресницы отличались дерзостью и неповиновением. Они, отливающие мехом соболя и подкрученные вверх, так противоречили с общей бледностью хозяйки, что казалось, будто это какая-то ловкая проказа пустынных демонов, или вовсе – обман зрения. Лоб и щёки колдуньи расписывали завитки, круги и точки, но то были не татуировки, а обычная рыжая краска…

Одним словом – хороша чертовка! Другое дело, что иноземка.

Ул хмыкнул, и Стрига открыла глаза.

— А ты, однако, нетерпелив, – пропела она переливающимся, текучим голоском, и Ул от неожиданности вздрогнул. – Ещё и нагл, заявился в опочивальни женщины без приглашения.

— Я и без того… – сперва гость растерялся под пристальным взором волшебницы, но быстро пришёл в себя, – я и без того проявил массу добродетелей сегодня, начиная с щедрости, и заканчивая терпением. Разве мало связок монет я заплатил тебе? Однако, вижу, что ты почиваешь тогда, когда работа ещё не выполнена.

— Почему же!

Колдунья закинула голову назад и кудрявые пряди заструились по её обнажённой спине, а затем резко привстала и щёлкнула пальцами перед носом Ула столь внезапно, что ему опять пришлось вздрогнуть. Стрига осталась довольна таким неловким поведением пришлого, и улыбнулась.

— Скоро дело будет сделано, а пока что давай-ка побеседуем. Я дам тебе предсказание.

— Я заплатил лишь за починку ларца… – принялся было противиться Са’Таим, но ведьма не позволила ему и рта раскрыть.

— Ты ведь в шатре Стриги, молодой человек, и предсказания здесь выдаются по умолчанию каждому посетителю.

Она молниеносно подскочила на ноги и её тонкие пальчики запорхали по складкам залежавшейся юбки.

— Моя кормилица уже передала твоё предсказание, Стрига, – Ул, всё время чувствующий себя неуютно, закутался в плащ. – «Мир из хрусталя, серебра и жемчугов, на который с небес изливается золото солнца. Но те сокровища, что бесплатно валяются на земле – фальшивые, ведь они растают по весне». Якобы из такого мира явится человек, что мне нужен…

— Человек ли?

— Он – ключ? – юноша попал под неведомые чары и расслабился, полностью поглощённый разговором.

— Не знаю, – повела женщина плечом, – ключ ли он, или замок, дверь или сама сокровищница, однако он ищет то же, что и ты. Он тебе поможет.

— Ищет то же, что и я? – заколдованно повторил парень. – Я… я ищу Арла́т-лил, город в сердце Файрун, где…

Казалось, Стригу совершенно не удивили откровения гостя, она оставалась холодна и безразлична. Действительно, что с того, что какой-то желторотый отпрыск знатного семейства отравлен странными, чужеродными легендами и разыскивает город из древних мифов, который, вероятно, и не существует вовсе? Вряд ли к Стриге мало приходило безумцев, умалишённых, одержимых бесами… и просто дураков отчаянных.

— И… и я намереваюсь поступить на службу к Владыке Великолепной Заставы, чтобы… чтобы…

Несмотря на то, что Ул, неожиданно для себя, ощутил вдруг острую нужду поделиться правдой с собеседницей, его ещё терзала и непонятная стыдливость, заодно с косноязычной скромностью, которые не позволяли ему выразиться внятно.

— Ты – мастер караванов? Или нарган? Или мастер-звездочётов? Великий навигатор? Ловкий следопыт?

— Нет.

— Или, может, прирождённый маг?

— Нет… – пристыженно ответил Ул, и щёки его вспыхнули.

— Тогда, как ты собираешься это предпринять? Найти город, что, по легендам, появляется лишь как мираж над соляными пустошами на далёком востоке от стен Арла́т-танна, его города-близнеца? Знаешь это?

— Нет, – процедил Ул, глядя точно в глаза колдуньи.

Она совершила вальяжный жест рукой, а затем ухватилась за щёки гостя.

— «Нет, нет, нет». Обычно, мужчины, пожаловавшие ночью в мой шатёр, твердят совсем иное слово. Ты меня разочаровываешь. Поостерегись того, чтобы с тебя не спали все чары до конца…

— Я – представитель древнего рода, – Ул вновь вернул себе былую дерзость и принялся огрызаться. – Мы не бродим по пустыням, и не торгуем вразнос товарами. Мы защищаем, и сохраняем.

— Так, как пески Великой Файрун защищают нас? – хмыкнула колдунья, отпуская стиснутую физиономию жертвы на волю. – Полосой непреодолимых препятствий Файрун огораживает нас от племён кровожадных дикарей и алчных варваров. А ещё песок, не имея собственной памяти, хранит воспоминания всего, что сгинуло в его пучинах, так что… хм…

Стрига задумчиво приложила указательный палец к губам, и её накрашенный ноготок блеснул чистым серебром.

— Сдаётся, милый мой, тебе пригодится моё благословение в этом опасном и безрассудном путешествии. Однако, за него придётся поплатиться.

Ул воспрянул духом и напрягся, ибо ему действительно весьма пригодилась бы в дороге такая ценная и невесомая поклажа – благословение могущественной колдуньи Стриги, – которое считалось на землях Адлувина чуть ли не неразменной монетой из чистого злата. Но вдруг из задней коморки, также отделённый от общего пространства занавесками, откуда всё это время доносились ритмичные и монотонные удары ювелирным молоточком, выполз какой-то жалкий оборванец, и Са’Таим нахмурился.

— Моя госпожа, тут такое дело…

То был тощий, низкорослый парень людского происхождения, примерно одного возраста с Улом, но его тело настолько отличалось от сложения молодого господина дома Эф, что издалека этого хрупкого мальчишку можно было спокойно принять даже за девицу. В руках он нёс хрустальный ларчик Ула, и на крышке его уже блестело новое стеклянное окно, вставленное только что.

— Пожиратель грязи! – рявкнул Ул, не в силах подавлять гнев. – Ты дала мой драгоценный ларец на ремонт ничтожному пожирателю грязи! Он своими скверными пальцами лапал моё семейное достояние!

Са’Таим ударил кулаком по столу и подскочил на ноги, из-за чего молодой мастер золотых дел съёжился под своей тёмно-серой туникой. Он едва ли не дрожал, и испуганно прятал глаза, стараясь ни при каких условиях не встречаться взором со вспыльчивым посетителем, чтобы, чем демоны не шутят, не спровоцировать его на насилие. Ул взял себя в руки, и лицо его перекосилось от непонимания, но было уже слишком поздно – мальчишка всучил починенный ларчик Стриге, и умчался прочь.

— Разумеется, «пожиратели грязи»! – грозно отчеканила ведьма потусторонним голосом, и по шатру задули магические вихри.

Ул будто бы услышал крики незримых птиц.

— Кого ещё намеревался ты встретить в моей обители, незрелый, наглый мальчишка?! «Мясоедов»? «Поедателей хлеба»?! Ха!

Ул в ужасе зажмурился, ведь ждал неминуемой расправы, однако ведьма решила не наказывать виновника, по крайней мере, настолько грубо и посредственно. Она придумала более изысканную кару для несчастного, и, надменно хмыкнув, вернула ему сундучок.

— Как видишь, всё теперь с твоей реликвией в порядке. Во всяком случае, внешне. Ларчик выглядит целым, однако ты же понимаешь, молодой господин из ордена кости слона, кости дракона, что он больше не сможет исполнять свою прежнюю функцию?

Ул обомлел и у него тут же рот разинулся – он строго соблюдал и бережливость, и осторожность, и словном не обмолвился о том ордене, к которому принадлежал его отец, однако провидческие глаза этой пустынной демоницы всё равно смогли узреть тщательно скрываемое, что поражало до глубины души.

— Он больше не показывает карту блуждающих мостов! – прогремел голос Стриги на целый шатёр.

— Да… да, мне известно это, – покорно кивнул гость. – Я не рассчитывал, что даже кто-то, столь сведущий в колдовстве, сумеет восстановить его в былом обличье. Но благодарю тебя и за это, мне… мне не нужно, чтобы ларчик был невредимым. Просто чтобы он таким смотрелся со стороны.

Стрига коварно ухмыльнулась и щёлкнула языком.

— Ну вот, а говорил, что торговля не течёт у тебя в крови. Оказывается, ты тоже имеешь тягу ко лжи, как и все юнары и митриникийцы.

— Я никогда не лгу по заветам лунгов! – прокричал Ул и оскалился.

— Однако теперь всё переменится, ты же понимаешь? Что ты готов отдать мне за благословение в пути?

— У меня осталась лишь одна связка дайнов, бери её, коли…

— Деньги не принимаются! – рявкнула женщина, подражая посетителю. – Дай мне что-нибудь подороже, да повкусней. Руку, или глаз, например.

По лицу Ула промчались тени несогласия и возмущения.

— Г…глаз?

— Да. У тебя такие прелестные глаза цвета серого песка, – колдунья приблизилась и запустила свою шаловливую кисть юноше за шиворот. – Равноценный выйдет обмен, и отличное приобретение для тебя, и для меня.

Но, видя его смятение и страх, Стрига игриво похлопала молодого человека по груди.

— Может, тогда язык? Самый его кончик?

— Язык? Как… как я тогда буду говорить? Как отыщу Арлат-лил, если…

Ул поднял брови вверх, но Стрига не желала отступать:

— Не бойся, бравый молодец, ты ничего даже не почувствуешь… на физическом уровне. Просто уже никогда более не сможешь выразить человеческим языком то, что у тебя творится на сердце; никому не сумеешь поведать о самых искренних и сокровенных переживаниях. Разве велика цена за успех для такого богатыря, как ты? Ты ведь не маг, и не поэт, так зачем уметь говорить о каких-то там чувствах?

Припёртый к стенке Ул всё ещё сомневался, ибо не хотел навсегда прощаться с возможностью чётко и обстоятельно выложить перед Руньей все свои потаённые мысли, и признаться ей как полагается, а затем просить руки, но… коли он не попытается «выкупить» у этой ведьмы благословение для себя, то скорее вообще не справится с заданием – он никогда уже не доберётся до Арлат-лил, и, значит, не повстречается с Руньей, так что…

— Тебе это может даже на пользу пойти, ты ведь так не сдержан в словах своих, и постоянно горячишься…

— Да! – бойко перебил Стригу юноша. – Да будет так! Я согласен на эту сделку.

— Ха! Ха-ха-ха! – взорвалась диким хохотом колдунья.

— Кар-кар-кар! – защебетали птичьими голосами стены из тканей и деревянных перегородок. – Тча-тча-тча!

Поднялись неописуемой силы вихри, они засвистели и завыли, а затем мощным ударом воздуха, наполненного майном, выдули полночного гостя из обители Стриги. Ул Са’Таим, прикрывающий лицо руками, рухнул на спину перед входом в роскошный шатёр провидицы. Когда юноша малость оклемался и пришёл в себя, перед ним в дверях уже стояла разряженная в пух и прах служанка ведьмы. Она подала знак молодому человеку, что его здесь более не рады видеть, и что внутрь ему путь закрыт, а затем задёрнула за собой грузные занавески, увешанные по кромке агатовыми бусинами. Камни звенели и перешёптывались, и только сейчас Ул приметил, что на востоке уже занялась заря.

— Ох, молодой господин, вы как?! – пропыхтела Гулла, подлетая к воспитаннику и помогая ему подняться на ноги.

Она всю ночь коротала возле финиковых пальм.

Пробежавшись пальцами по своему одеянию и растерянно стреляя глазами по сторонам, Ул, наконец, обречённо вымолвил:

— Она… она прокляла меня! Это было не благословение! Она прокляла меня!

— О чём вы толкуете? – прищурилась Гулла. – А ларчик? Ларчик починили?

Ул вынул из-за пазухи хрустальный ларец, который выглядел, как новенький. Крышка из чистого, прозрачного стекла ловила первые лучи восходящего солнца, и блеск светила расплывался по её поверхности, оседая и запутываясь в чёрно-синих переплетениях искусно исполненного узора. Поддельного, конечно, но кто сумеет это уловить кроме Са’Таима?

— Какая красота! Ух! – восхищённо просвистела кормилица-толстушка.

Да, работа, воистину, была мастерская… неужто её проделал тот тощий оборванец, мерзкий пожиратель грязи? Не может быть!

— Эй! Вот вы где!

Ул и Гулла одновременно повернули головы назад и обнаружили позади себя на небольшой песчаной насыпи наргана, мастера караванов, собственной персоной.

— Мы вскоре отправляемся. Вы с нами?