Город как живая рана.

Глава I. Не тот поворот

Ранним хмурым утром мне нужно было помочь бабушке — проводить её до самого поезда. Она уезжала из командировки домой, в соседний регион.

— Ну всё, дальше я сама, Артур, — сказала она, поправляя сумку.

Крепко обняла, и её знакомый, чуть колкий запах духов на секунду перебил запах бетона и машин.

— Не болей, голубчик. А-ха-ха!

Её смех, такой привычный и тёплый, остался со мной на перроне, а она скрылась в вагоне. Я помахал ей вслед, почувствовав внезапный укол одиночества, и вышел из вокзала.

Чтобы добраться до своего района, вызвал такси. Через двадцать минут подъехала потрёпанная иномарка цвета грязного асфальта.

Таксист оказался молчаливым. Не просто неразговорчивым — а воровато-молчаливым. Он искоса посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и его взгляд был плоским, как лезвие. Каким-то... агрессивным. Я отмахнулся от паранойи, назвал адрес.

Мы ехали молча. Слишком долго. Город за окном, в котором я прожил всю жизнь, начал меняться незаметно, будто тая. Знакомые широкие проспекты сменились узкими, незнакомыми улочками с облупленными фасадами. Фонари здесь горели реже, а кое-где не горели вовсе.

— Извините, мы куда едем? Это не туда, — наконец выдавил я, чувствуя, как в животе холодеет.

Таксист молчал. Он просто прибавил газу. Машина рванула вперёд по безлюдной улице, вглубь района, который на картах моего города обозначался просто белым пятном. Заброшенная промзона. «Граница». Место, про которое шептались, откуда не все возвращались.

Паника ударила в виски горячим молотом.

— Остановите! Немедленно остановите машину!

Я дёрнул ручку двери — та наглухо заблокирована. Дёрнул сильнее, до хруста в суставах. Безрезультатно. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, заглушая шум мотора. В голове, вытесняя все мысли, осталась лишь одна, простая и животная: «Стекло. Нужно выбить стекло».

Идея была отчаянной и глупой. Но другой не было.

Хорошая идея, — с искажённой, почти истерической логикой подумал я, сжимая кулаки и оглядывая салон в поисках хоть чего-то тяжёлого.

А за окном уже проплывали первые очертания заброшенных цехов, и в их чёрных провалах окон, сквозь вой ветра, мне почудился другой вой — протяжный, нечеловеческий.

Идея была отчаянной и глупой. Но другой не было.

«Хорошая идея», — с искаженной, почти истерической логикой подумал я. К счастью, я с собой всегда ношу кастет. Мало ли что? Теперь это «мало ли» спасло мне жизнь.

Сжав металлическую звездочку в кулаке, я приложился и со всей силы ударил по углу бокового стекла. Оно не зазвенело, а с глухим хрупом рассыпалось на тысячи тусклых осколков, похожих на лёд. Легко? Нет. Адреналин — вот что дало моей руке силу кувалды.

Мы были уже далеко от города. Я понял это сразу: за окном мелькали не улицы, а сплошная стена леса. Деревья, высокие и мрачные, стояли вплотную к обочине, их ветви скребли по крыше машины, словно пытаясь удержать нас здесь.

Не думая, я выбрался через разбитое окно, больно ободрав руку об оставшиеся зубья стекла, и спрыгнул на сырую землю. Ноги подкосились, но я не упал. Внутри всё кричало: «Беги!». И я побежал. В глубь леса, от этого металлического гроба на колёсах, от его молчаливого водителя.

Бежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный, пахнущий гнилью и хвоей воздух. Только отбежав на приличное расстояние, я позволил себе обернуться — нужно же понять, преследуют ли меня.

Я обернулся.

Он стоял у машины. Тот самый мужчина. Но теперь в его руках был длинный, неуклюжий инструмент. В предвечерних сумерках я не смог разглядеть его точно — то ли топор с чрезмерно длинным топорищем, то ли мясницкий секач, то ли и вовсе кусок арматуры с приваренным лезвием. Он просто стоял и смотрел в мою сторону. Не кричал, не бросался в погоню. Просто смотрел. И это было в тысячу раз страшнее.

На улице стремительно темнело. С каждой минутой очертания деревьев и самого таксиста расплывались, сливаясь в единую массу теней.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт рёбра.

Я полез в карман за телефон — нужно вызвать помощь, найти карту, хоть что-то! — и с ледяным ужасом осознал, что телефон остался в машине, на сиденье или уже в руках у того... того, с топором. Да и вообще, какая карта, какой сигнал в этой чёртовой глуши?

В моей голове пронеслись панические, обрывочные мысли:

«Что теперь будет с бабушкой, если я не найду дорогу домой? Она будет ждать звонка, волноваться...»

Эта мысль заставила моё сердце сжаться ещё болезненнее. Ведь я... я практически вырос сиротой. Вся моя жизнь — это она, её забота, её хлопоты. А я тут, в каком-то проклятом лесу, и подвожу её снова, становясь проблемой, вместо того чтобы быть опорой.

Я шёл уже, кажется, час. Бежать сил не осталось, только идти, продираясь сквозь чащу. И вот, сквозь густую завесу сумерек и веток, я различил контуры. Не природные, а прямые, угловатые. Заброшенное здание. Какое-то низкое, длинное строение, вроде старого склада или барака.

А там... в одном из окон? Мне показалось, или там действительно мелькнул слабый, желтоватый свет? Свет. Признак жизни. Или ловушки.

Я бросил все мысли из головы. Осталась одна — добраться до того света. Это была единственная ниточка, тянущаяся из этого кошмара обратно к миру людей.

...Я бросил все мысли из головы. Осталась одна — добраться до того света.

Окно с тусклым жёлтым свечением манило, как единственный маяк в этом море тьмы. Я подошёл к заброшенному зданию — это оказался низкий барак с облупленной штукатуркой. Стекла в окнах были выбиты, кроме одного, того самого, затянутого изнутри грязным полиэтиленом. Оттуда и лился свет.

А ещё оттуда доносились голоса. Приглушенные, спокойные. Обычные человеческие голоса. Это меня и обмануло, и обрадовало. Ведь они звучали так... нормально. Значит, здесь есть люди.

Мысли путались, всплывали обрывками и тонули. Если сейчас не собраться, не заставить себя действовать, можно навсегда потеряться в этом лесу. А значит, и не найти дорогу домой.

Довольно застенчиво, чувствуя себя полным профаном в ситуациях «выживания в заброшенной промзоне», я подошёл к зданию. В том самом окне по-прежнему мерцал тусклый, желтоватый свет — теперь я разглядел, что это была керосиновая лампа. Внутри, на грубых деревянных лавках, сидели три фигуры. Двое мужчин и женщина. Выглядели они... обыкновенно. Слишком обыкновенно для этого места.

Я постучал в раму и, стараясь звучать как можно вежливее, произнёс свою заготовленную фразу:

— Простите... вы не подскажете, который час? Я... я совсем потерялся. Дорогу домой не знаю.

Мужик, сидевший слева, медленно поднял на меня голову. Его лицо было изрезано морщинами, как старое дерево. Он долго молчал, так долго, что я уже решил, что он меня не расслышал.

И тут он задал мне вопрос, от которого кровь застыла в жилах. Чисто риторический, спокойный:

— Как тебя звать, милый?

После этой фразы он обернулся к своим спутникам. Они встретились взглядами, и на их лицах на миг промелькнуло нечто, похожее на... понимание? Согласие? И все трое — он, второй мужчина и та женщина — медленно, почти синхронно, улыбнулись. Улыбки были странными, недобрыми, растянутыми.

— Артур, — выдавил я, внутренне содрогнувшись. Зачем ему моё имя? Нельзя было просто, по-адекватному, сказать время?

— Арсений, — представился он в ответ, как будто мы встретились на светском рауте. Он потянулся рукой — не для рукопожатия, а к потёртой коробке в кармане. Достал самокрутку, прикурил. Дым пахнул не табаком, а чем-то горьким и травяным.

— Арсений. Будешь? — протянул он мне скрутку.

— Нет, нет, спасибо, не курю, — я замотал головой, отшатнувшись. Таксист-психопат где-то в лесу, я в незнакомом месте, а тут предлагают какую-то дрянь курить. — Так... который час-то?

Арсений лишь усмехнулся уголком рта, как будто я задал смешной вопрос. Он не торопясь достал из кармана старый, «кнопочный» телефон, посмотрел на экран и безразлично провёл:

— Пол-одиннадцатого. Вечера.

Я не понимал, зачем он тянул время. Неужели не видит, в каком я состоянии?

— Спасибо, — пробормотал я и, не дожидаясь новых вопросов, рванул прочь от этого окна, от их нездоровых улыбок и тяжёлого взгляда.

Я пошёл дальше, вдоль стены здания, нащупывая в темноте дорогу. И тут моё сердце ёкнуло от слабой надежды. Совсем не в зарослях, а на редкой лужайке стояла машина. Не помню марку, но выглядела дорого, иномарка с тёмными стёклами. Так как это был мой единственный шанс на доступ к цивилизации, я, игнорируя грязь на ботинках, направился к ней.

Человека в салоне из-за тонировки я не видел, но чувствовал на себе чей-то взгляд. Гонзо? Фантом? Неважно.

Мой план был прост и отчаян:

1. Постучать в стекло. Не один раз.

2. Подождать. Изобразить крайнюю степень беспомощности.

Я уже приготовился бить кулаком по стеклу, как вдруг... оно само опустилось. Плавно и бесшумно. В салоне, в темноте, сидел человек. Он не спрашивал, не возмущался. Он просто ждал моего слова. Молча. Как и все в этом проклятом месте.

Я немного опешил. Бывает. Собрался с духом и выдавил из себя свою просьбу, стараясь говорить чётко, как по учебнику:

— Здравствуйте. Можно... до города? Я заблудился.

Водитель, или тот, кто был за рулём, лишь медленно кивнул. Не сказав ни слова. Ни «да», ни «нет», ни «садись». Он просто указал подбородком на заднее сиденье. Зловещее молчание этого жеста перекрывало все законы вежливости и осторожности. Это было жутковато, но сейчас не до принципов. Я думал только о будущем, о том, чтобы выбраться отсюда.

С облегчением и новым приступом тревоги я сел в машину. И в последний момент, перед тем как окно поехало вверх, я инстинктивно посмотрел на ту самую скамью у здания. Где сидели мужики — никого. И вообще вокруг — ни души. Ничего не понимая, я увидел лишь одну деталь в темноте: вдалеке, у кромки леса, стояла фигура с топором. Тот самый таксист. А рядом с ним, низко пригнувшись к земле, кружила большая, тёмная собака.

Видение это длилось секунду. Оно ужасало своей противоестественной статичностью. Как тут вообще могут быть люди? А эти... «собаки»?

Машина тронулась с места. На тот момент это был единственный шанс избежать этой ночи в лесу. Каким-то чудом тут есть люди и машины. Мы же в цивилизации, в конце концов? Поезда ходят, люди ездят...

Окно окончательно закрылось, отделив меня от ночи. В салоне пахло дорогим кожаным салоном и чем-то ещё — сладковатым, химическим. Я уткнулся взглядом в спинку кресла, не решаясь посмотреть на водителя. Куда он меня теперь повезёт?

Мы ехали недолго, может, десять минут. Пейзаж за тонированными стёклами был сплошной чёрной массой, лишь изредка проплывали силуэты каких-то бесформенных построек. И вдруг мой взгляд зацепился за огонёк вдали. Не просто огонёк — целый ряд жёлтых квадратов окон, выстроившихся в линию. Поезд.

Он стоял на заросших ржавых рельсах, выглядел древним, неинформирующим — ни таблички с номером, ни названия маршрута. Вагоны были почерневшими от времени и копоти, будто их вытащили со дна заброшенного депо. Но в кабине локомотива горел свет. И это смутило меня больше всего: свет был мерцающим, пульсирующим неравномерно, как биение больного сердца. Никаких опознавательных знаков. Ничего, что говорило бы о его принадлежности к миру людей.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Инстинкт, сильнее страха, сильнее разума. Эта роскошная тихая могила на колёсах, этот молчаливый водитель — они везут меня в никуда. А поезд, даже странный, даже пугающий, — это всё же поезд. Путь. Шанс уехать по рельсам, а не бесцельно блуждать по лесу.

— Стойте! — выкрикнул я, но водитель не реагировал.

Без лишних раздумий я рванул ручку двери. На этот раз замок щёлкнул, и дверь распахнулась. Машина ещё не успела остановиться, когда я выпрыгнул на обочину, кубарем скатился по склону и, не чувствуя боли в затекших ногах, побежал.

Я нёсся к поезду, преодолевая небольшое расстояние до полотна. Моё дыхание вырывалось клубами пара в ледяном воздухе. Двери одного из вагонов зияли открытой чёрной пастью. Я влетел в неё, едва не споткнувшись о высокий порог, и рухнул на грязный, липкий пол.

И в ту же секунду, с лязгом и скрежетом, который, казалось, разорвал тишину всего мира, поезд дёрнулся и тронулся с места.

Он ждал меня. Эта мысль пронзила мозг, холодная и неоспоримая.

С облегчением я отполз от двери, прислонился к стене вагона. Всё. Теперь я еду. Куда — неважно. Лишь бы прочь отсюда.

Но облегчение длилось ровно до того момента, пока мой взгляд не привык к полумраку. Вагон был пуст. Вернее, нет — он был завален каким-то тёмным, сыпучим хламом. И пахло... пахло горелой резиной, сыростью и чем-то кислым, знакомым до тошноты. Страх, который я на секунду отогнал, вернулся, сжимая горло.

Потом поезд резко качнуло. Не просто на стыке рельс. Его будто ударило сбоку гигантской рукой. Раздался оглушительный, металлический скрежет, рёв рвущегося металла. Свет в вагоне (а он тут был, тусклый и жёлтый) погас и замигал в аварийном ритме. Я ударился головой о стену. Мир перевернулся. Издалека, сквозь грохот, донёсся один-единственный звук — короткий, обрывающийся человеческий крик из кабины машиниста. И потом — тишина, страшнее любого гула.

Паника, острая и всепоглощающая, снова поглотила мой разум. Поезд встал. Накренился. В темноте вагона что-то сыпалось, падало, звенело.

Машинист... Погиб.

А я остался один в этом чёрном, развороченном ящике, посреди нигде. И снова — тишина. Та самая, из которой только что появился поезд. Теперь она смыкалась вокруг меня со всех сторон, густая и живая. И в этой тишине я начал различать другие звуки. Скребущие. Шаркающие. Приближающиеся к разбитым дверям моего вагона.

- Я выжил, говоря про себя.

Глава II. Тишина после крушения

Какие-то мысли? Какие планы? Что вообще можно было делать в тот момент, когда поезд ударило и он чуть ли не перевернулся?

Ничего. Только инстинкты.

Когда мир перестал вращаться, я лежал в темноте, придавленный каким-то мягким, сыпучим хламом. Тишина после грохота была оглушительной. А потом пришли звуки: тонкое позвякивание осколков, шипение пара или воздуха из какой-то трубы, и… отдалённый, протяжный вой ветра в развороченном железе.

Я встал. Не сразу, а с трудом, упираясь в скользкую стену. Каждая мышца кричала от боли, в висках стучало. Я усмехнулся — коротким, истеричным, беззвучным смешком. Самому себе. Вот так всегда: вырвешься из одной ловушки, чтобы с размаху угодить в другую, ещё более безнадёжную.

---

Уже кое-как выбравшись из искорёженного вагона, я огляделся и понял только одно: я не понимал ничего.

Я стоял в длинном, непривычном тоннеле. Или это был гигантский трубопровод? Своды из почерневшего бетона уходили в непроглядную тьму в обе стороны. Под ногами — не шпалы, а липкая, илистая жижа, в которой тонули ботинки. Воздух был спёртым, пахло плесенью, ржавчиной и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, как в заброшенном морге.

Было холодно. Пронизывающе, до костей. Я закутался в куртку, но она была мокрой и не спасала.

И главный вопрос, который висел в этом промозглом воздухе: где я? И какое время? Сутки смешались. Я вылетел днём, а сейчас… Мама… Мысль о ней ощущалась как физическая боль, тупая и ноющая. Боль от того, что я не помнил, когда последний раз звонил. Не помнил ответа на её последнее сообщение. Ведь я всегда всё исполняю, всегда на связи. Почему же со мной происходит это? И почему я — один?

В тоннеле было странно. Не просто темно — темнота здесь была плотной, живой, враждебной. Она давила на глаза. Никак не сориентироваться. Нужно идти к свету, но как его найти, если я, простите, хрен знает где?

Инстинкт самосохранения, последняя искра воли, заставил меня двигаться. Я покинул то место, где лежал разбитый поезд — жутковатый, искалеченный силуэт в темноте. Пошёл наугад, выбрав то направление, откуда, как мне почудилось, слабо тянуло сквозняком. Значит, где-то есть выход.

Я шёл уже, казалось, вечность. Шаркая ногами по липкой жиже, спотыкаясь о скрытые под ней предметы. Время потеряло смысл. Оно измерялось только ритмом шагов и нарастающим холодом.

И вот, уже обойдя, как мне казалось, огромное расстояние, я увидел его.

Не яркий луч, а тусклое, размытое пятно. Свет. Где-то впереди, в конце этого бесконечного бетонного чрева. Он был жёлтым, ненадёжным, мерцающим — как тот, в кабине локомотива. Но это был не огонёк надежды. Нет. После всего случившегося любой свет здесь казался лишь новой приманкой, новой ловушкой.

Я замедлил шаг. Сердце, которое уже затекло от усталости, снова застучало тревожно. Что там? Выход? Или просто очередная комната в этом лабиринте кошмаров? Другого выбора не было. Идти в темноту — сойти с ума. Идти на свет — встретить то, что его излучает.

Сжав в кармане холодный металл кастета, я сделал шаг вперёд, навстречу этому жёлтому, подозрительному сиянию.

Да, я нашёл конец тоннеля. Но это не был выход в привычном смысле. Это была просто... дыра. Пролом в бетонной стене, за которым зияла ещё большая темнота, чем в самом тоннеле. Я протиснулся в неё, и холодный, сырой воздух окружил меня, как саван.

Я выбрался на улицу. Или то, что от неё осталось.

Передо мной был город. Но не мой город с огнями реклам и гудками машин. Это был его скелет, его разлагающийся труп. Год? Разрушенный. Здания стояли без стекол, с пустыми глазницами окон. Асфальт треснул и порос странной, жёсткой травой бурого цвета. Небо над головой было низким, свинцовым, беззвёздным.

Мой город, в котором я вырос, гулял с наушниками, знал каждую кофейню. Здесь же царил мускусный запах плесени, сырой земли и чего-то ещё — сладковатого и гниющего. Мой разум отказывался соединять эти две реальности. До безумия хотелось есть. Горло саднило от жажды. И, к счастью, этот животный голод заглушил на мгновение панику. Я выследил (да, именно это слово) единственную цель: найти хоть какой-нибудь материк с едой. Консервы, пачка сухарей, что угодно. Иначе я просто свалюсь здесь, на этой мёртвой земле.

На секунду, глядя на руины, я вспомнил, как всего пару дней назад шёл по своему, живому городу с песней "Просто люби" в наушниках. Беззаботный, дурацкий трек, который теперь казался гимном из другой, потерянной навсегда вселенной. Теперь дорога домой мне не светит. Куда меня занесло? В параллельный мир? В будущее? В кошмар?

Я сбросил все мысли о круге и открылся в поисках еды. Делал это методично, как машина: заглядывал в разбитые витрины, пинал ржавые двери, обыскивал полуразрушенные киоски. Минуту. Десять минут. Час. Время текло, а находок не было. Только пыль, битое стекло и ощущение, что за мной следят из каждой чёрной дыры окон.

Спустя активных, но почти безнадёжных поисков, мне удалось найти его. Не еду. А его.

Он сидел на корточках у входа в полуобвалившийся магазин, спиной ко мне. Год? Мужик? Человеческая фигура в лохмотьях. Она сидела неподвижно, уставившись тупым взглядом в дверной проём, будто ждала, когда магазин откроется.

Что-то в нём было не так с первой же секунды. Он не дышал. Или дышал так редко, что грудь не колыхалась. Тишина вокруг него была особенной, вязкой.

Я замедлил шаг, затая. И в ту же секунду — голова человека (если это можно было назвать головой) повернулась в мою сторону. Не всем корпусом, а только шеей, с неестественным, механическим щелчком.

Лицо. Оно было лишено всего человеческого. Нос — разорванная, мокнущая дыра. Глаза — не глаза, а чёрные, влажные пузыри, словно у гигантского насекомого. Они не отражали свет. Они его поглощали.

Я отпрыгнул, не осознавая движений. Инстинкт выбросил меня назад, на ступеньки соседнего подъезда. Нужно бежать домой! — пронеслось в панике, но "дом" был где-то в другой вселенной.

А чудовище... оно не бросилось в погоню. Оно встало. Медленно, с хрустом суставов. И замерло, как статуя, будто парализованное невидимым импульсом. Но оно дышало теперь — я слышал сиплый, булькающий звук из той дыры в лице. И оно смотрело. Прямо на меня. Чёрные пузыри глаз были направлены в мою сторону.

Это замершее ожидание было страшнее любой атаки. Я не стал задумываться. Рефлекторно, редко дыша, я вскочил на ноги и рванул в противоположную сторону, к грудям обломков и покосившемуся забору — к любому укрытию. Спрятаться. Переждать. Пережить. Жить в тот момент хотелось больше, чем обычно, в десять раз. И это желание гнало меня вперёд, вглубь этого мёртвого города, где за каждым углом мог ждать новый такой же "мужик" с пузырями вместо глаз.

Оно двигалось. Не бежало, а именно двигалось — неспешной, раскачивающейся походкой, шевеля своими неестественно длинными, тряпичными конечностями. Оно хотело сказать мне что-то? Звуки, которые издавала его разорванная носовая полость, были похожи на хриплое бормотание. Но членораздельной речи не было. Не могло быть. Это была пародия на общение, как и его тело — пародия на человека.

Я спрятался за грудами искореженного металла и битого кирпича — за тем, что когда-то было, возможно, гаражом или сараем. Сердце колотилось так громко, что я боялся, будто оно услышит. Чудовище замедлило шаг, его чёрные пузыревидные глаза медленно скользили по руинам. Оно потеряло меня. И этот факт не принёс облегчения, а лишь наклонил в мою душу новую волну ужаса: я затерялся в мире, где правят такие существа.

Меня охватило странное чувство — смесь отрешённости и животного страха. Что-то вроде: «Где взять силы? Может, Библию почитать?». Но ключ к спасению был не в вере, а в воде и еде. В чём-то простом и земном, чего здесь, казалось, не существовало вовсе.

Обернувшись, я уже не находил тот тоннель, из которого выполз. Лабиринт разрушенных улиц сомкнулся за моей спиной. Картина в моих глазах стала размытой — город превратился в сплошное пятно угроз, каждую тень я готов был принять за чудовище. Мне стоило успокоиться, принять таблетки от этой паники, что грызла изнутри… Но их и вовсе нет. Как нет дома, аптеки, безопасной кровати.

Я снова побежал, но уже не слепо, а в отчаянных поисках конкретной цели: магазина, ларька, любого помещения, где могли остаться следы цивилизации. Хотя разум шептал, что в этом проклятом месте уже давно окаменела сама жизнь, и следы людской жизни — лишь призраки, принявшие форму ржавых консервных банок. Я шёл дальше, игнорируя слабость в ногах. Еда. Вода. Всё остальное — позже.

«Попасть в такое…» — крутилась в голове бессмысленная, горькая мысль.

И вот, в переулке, заваленном обломками, я увидел его.

Всё, что было в моих глазах в тот момент, — это он. Странный, инородный объект посреди хаоса. Круглый, чугунный, с ржавыми петлями. Тупой и непоколебимый, похожий на вход в подземелье из старых страшных сказок. Это был люк.

Передо мной встал выбор, которого не было:

1. Не лезть. Не рисковать лишний раз. Но и остаться здесь, наверху, где бродят они, где я скорее всего никогда не найду дорогу домой. Мысль об этом была невыносимой. Мне в тот момент хотелось провалиться сквозь землю и не возвращаться, лишь бы не видеть больше этот чужой, враждебный мир.

2. Решиться. Это был отчаянный, почти гамбитский вариант. Но вариантов больше не существовало.

Сжав зубы, я подошёл и упёрся пальцами в холодный металл обода. Люк, судя по внешнему виду, не открывался годы. Я приготовился к борьбе, к тому, что придётся искать лом… Но нет. С глухим, скрипучим звуком, подарившим облако ржавой пыли, крышка сдвинулась и с лёгкостью, пугающей в своей неестественности, откинулась. Она будто ждала. Как и поезд.

Внизу зияла глубокая гидра тьмы. Оттуда потянуло запахом — спертым, влажным, с примесью старой смазки и чего-то химического. Я услышал звук: тихий, мерный, похожий на капанье воды в огромном пустом зале. Писк? Нет, не писк. Скорее, эхо какого-то далёкого механизма.

Не раздумывая больше — потому что позади могло послышаться шарканье тряпичных ног — я начал спускаться по скобам ржавой лестницы в бетонной шахте. Металл скрипел подо мной, угрожая обломиться. Я спустился. Внизу был небольшой бетонный отсек, своего рода предбанник. И коридор. Длинный, слабо освещённый тусклыми, мигающими люминесцентными лампами, вмонтированными в потолок. По обе стороны — множество одинаковых металлических дверей с крошечными смотровыми окошками, закрашенными изнутри чёрной краской.

Это было похоже на… на бункер. Или на секретную лабораторию из плохих фильмов.

Я увидел первую дверь слева. Она была чуть приоткрыта. Решив, что нужно начать с чего-то, я толкнул её плечом, и она с тихим стоном отворилась.

Глава III. Финал.

Кабинка была пуста. Вернее, нет — она была заполнена тишиной, густой и тяжёлой, как вата. Стол, вода, тушёнка, и эта... эта фигура в кресле с пульсирующими на затылке проводами. Я стоял на пороге, разрываясь между животным желанием схватить еду и леденящим страхом перед неподвижным телом.

Последняя кабинка в конце коридора была закрыта. Я дергал ручку — массивная металлическая дверь не поддавалась. Но у входа, прислонённые к стене, лежали два увесистых лома, словно их специально оставили для таких, как я. Кажется, можно этим вооружиться. И не только для защиты.

Мысль была дикой, но я больше не был человеком из того мира, где двери открывают ключами. Я был существом, которое выживает. Схватив лом, я вонзил его щель между дверью и косяком. Металл заскрежетал, раздался сухой треск ломающейся защёлки. С последним усилием я выломал дверь. Она отворилась с грохотом, эхо которого покатилось по всему подземелью.

И я застыл на пороге.

---

Во всей комнате, от стены до стены, стояли койки. Металлические, с тонкими потрёпанными матрасами. И на них лежали люди. Или то, что от них осталось. Они были неподвижны, как будто не спящие, а вмороженные в само время. Их кожа была землистого, серо-зелёного оттенка, лица — восковыми масками.

А ещё... звук. Тот самый, что я слышал сверху. Не капанье. Это был тихий, едва различимый гул. Не механический. Он был живым. Исходил он от них. От их полуоткрытых ртов, от грудей, что почти не поднимались. Это было похоже на коллективное бормотание, на молитву, произносимую на забытом языке. В этом гуле я уловил что-то знакомое, будто меня звали по имени. Будто звали на помощь.

И тогда я увидел её. В углу комнаты, на единственном стуле, сидела девушка. Её привязали к спинке грубыми ремнями. Она была жива. Настоящая, живая. Её глаза — два островка здравомыслия в этом море безумия — были полны такого ужаса, что моё собственное отчаяние померкло. По её грязным щекам текли настоящие, солёные слёзы, оставляя чистые дорожки.

Она смотрела прямо на меня, и её губы, потрескавшиеся от жажды, дрогнули.

— Доктор... — прошептала она, голос сорванный, хриплый. — Он рядом!

Я шагнул вперёду, лом всё ещё в руке.

— Какой доктор? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал чужим.

Она затрясла головой, отчаянно, с такой силой, что стул затрещал.

— Нету времени объяснять! — её шёпот превратился в сдавленный крик. — Бежим! Он идёт! Он всё слышит!

Она рванулась к своим путам, и в этот момент я заметил на её запястье, прямо над ремнём, такой же аккуратный, свежий шрам, как и у того тела в первой кабинке. Но у неё из него ничего не торчало. Пока нет.

И тут из глубины коридора, откуда я пришёл, донёсся новый звук. Не скрип и не гул. А чёткий, размеренный, влажный шлёпок. Будто кто-то тяжёлый и мокрый делает шаги по бетонному полу.

Шлёпок. Пауза. Шлёпок.

Девушка замерла, её глаза расширились до предела, в них читалась чистая, неконтролируемая паника.

— Он... — только и смогла выдохнуть она.

У меня не оставалось выбора. Я подскочил к ней и, забыв об осторожности, начал дёргать ремни. Они не поддавались. Лом! Нужно перерезать! Но времени...

Шлёпок. Звук стал ближе. Он уже в коридоре.

В комнате с койками коллективный гул внезапно стих. Воцарилась мёртвая, зловещая тишина. И в этой тишине шаги снаружи звучали уже как удары судьбы.

Она рванулась, всем телом подавшись вперёд, и её тонкие пальцы вцепились мне в руку с силой загнанного зверя.

— Лестница! — прошипела она, и в её глазах горел огонь последней надежды. — На улицу!

Мы вылетели из кошмарной палаты в коридор. Позади, всё ближе, звучали те же влажные, размеренные шаги. «Доктор» уже был совсем близко.

Мы кинулись к лестнице. Она, несмотря на слабость, взлетела по скобам с ловкостью, от которой у меня сжалось сердце. Я — за ней, отталкиваясь и скользя, чувствуя, как ржавый металл впивается в ладони. Сверху, через открытый люк, лился тусклый, серый свет умирающего дня. Это был свет свободы.

И в этот самый миг, когда я был уже на середине пути, снизу донёсся звук. Не шагов. А низкого, грудного вздоха, полного разочарования. И тут же — резкий, сухой щелчок, похожий на включение мощного рубильника.

Лестница... зашевелилась. Не просто затряслась — её металлические скобы сами по себе начали сжиматься и разжиматься, пытаясь схватить мои ноги, как пальцы гигантской руки. Я вырвал ботинок из стальной хватки, потеряв равновесие. Крик девушки сверху: «ДАВАЙ!» Огонь адреналина ударил в голову. Я из последних сил, цепляясь - произошла вспышка огня. Почувствовав холод в сердце - я рухнул на бетон, задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова. Холодная ладонь обжигала мое лицо, сидя на корточках. Это был тот самый безумный доктор — И тогда, глядя на ее искажённое болью лицо, на кровь, на этот жуткий, заброшенный Просеченск вокруг, я понял. Всё сложилось в одну чёрную, безысходную картину.

Вся готика в моей голове, вся его мрачная подоплёка была связана с одним именем, которое теперь, как проклятие, всплыло из глубин памяти. Артур Хорошевский. Не я. Другой. Узнав кто он из газет - чувство вины поглощала мой разум. Мальчик-сирота, гений из инженерной школы. Тихий, странный, с горящими глазами, если говорить о схемах и чертежах.

——————

Артур Хорошевский погиб в этом городе в 19 лет. Подросток-гений, сирота, Герой человечества. И этот город, Просеченск, вместе с ним. Не физически — Но духовно.

——————