Город кота Базилио

Меня позвали в город N. как эксперта по интеллектуальной собственности. Для консультации, сказали.

Прибыв на место, я первым делом нарушил закон.

Я посмотрел на вокзал.

— Гражданин, вы смотрите, — раздался у меня за спиной тихий, но чёткий голос. Рядом стоял человек в чёрных, абсолютно непрозрачных очках.

— Фасад вокзала. Объект архитектурного права. Штраф.

Я, думая, что это шутка, повернулся к нему — и тут же получил второе замечание:

— Вы сейчас сфокусировались на мне. Внешний вид, включая форму носа и фасон плаща, лицензирован. Штраф. Я напишу в полицию, они взыщут.

Все горожане, абсолютно все, носили очки. Не солнечные, а именно чёрные, круглые, глухие, как будто они только что вернулись со сварочных работ или были членами секты слепых. Но при этом они бодро шагали, не натыкались на столбы и даже покупали в киосках газеты.

Газеты, кстати, были совершенно белые — пустые листы. Позже я узнал, что текст на них наносится специальными чернилами, видимыми только через лицензированные очки. Подписка на поляризацию оформлялась при подписке на газету. За попытку разглядеть текст невооружённым глазом — штраф.

Мне на каждом углу вежливо предлагали «средства индивидуальной оптической защиты». Продавали их в аптеках рядом с бинтами, в булочной, в кафе.

— Без них нельзя, — шептал каждый продавец, словно предлагая мне нижнее бельё, о котором все знают, но лишний раз не говорят, или презервативы. — Вы же всех пугаете.

Оказалось, в городе N. всё имело автора. Всё. Тротуарная плитка «Хореография мощения», художник-абстракционист Глушков. Рисунок облаков на небе, ежедневно обновляемый проект «Небесная галерея».

Даже случайная лужа на асфальте могла быть признана эфемерной инсталляцией «Отражение мироздания» и иметь своего правообладателя.
Не смотреть без специального разрешения автора!

Очки были гениальным выходом.

Нельзя доказать, на что именно смотрел человек в непроницаемых стёклах. А раз не доказано — нет и нарушения. Презумпция невиновности превратилась в презумпцию слепоты. Город погрузился в безопасную, индивидуальную тьму.

Я, как специалист по авторским правам, был восхищён и одновременно, по-человечески, ошарашен.

Я отказался от очков. Это был вызов городу.

Город его принял.

Меня оштрафовали за взгляд на фонарный столб (дизайн 1962 года, наследники инженера Светлова). За наблюдение за полётом голубя (перформанс арт-группы «Почтовые»).

Дело дошло до того, что мне выписали предписание за «нелицензированное моргание», поскольку процесс опускания и поднятия век мог быть расценен как попытка кадрирования реальности. И предложили купить старый обтюратор у киномеханика. Разумеется, с согласованием.

В конце концов меня признали опасным рецидивистом и привели в суд, чтобы объявить это официально.

Заседанием это назвать было трудно. Скорее, на театр для инвалидов.

Судья, тучный мужчина, сидел, уткнувшись носом в бумаги. На его лице красовались громадные, блестящие чёрные очки, которые вместе с торчащими усами и растрёпанными бакенбардами делали его похожим на слепого и жадного кота Базилио из детской сказки.

— Дело очевидно, — пробурчал он, повернув очки в мою сторону. — Систематическое, злостное визуальное потребление. Посягательство на культурный фонд. Вы что, специалист по праву и не понимаете?

— Я как раз понимаю, — ответил я. — Понимаю абсурд. Я просто смотрел.

— Вот именно! — судья ударил кулаком по столу. — «Просто смотрел»! Самая опасная формулировка! Она подразумевает нелицензированный, бесплатный, дикий просмотр! Купите очки. Наденьте. Последнее вам моё предупреждение. Или мы завалим вас исками на сумму, которая переживёт ваших праправнуков. Иск подаст город. Подадут жители, которых вы видели. Подаст комитет по воздушным правам за визуальное использование прозрачности нашей атмосферы!

В зале царила гробовая тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием пластиковых дужек на нервах у публики.

Я тоже сделал паузу. Длинную.

Потом спросил тихо, но так, чтобы слышали все:

— Господин судья… А откуда вы все знаете, что я смотрел?

В зале кто-то резко вдохнул.

— Вы утверждаете, что я смотрел на плитку, на голубей, на людей… — я медленно обвёл рукой помещение. — Но чтобы это увидеть… чтобы это зафиксировать… на меня ведь кто-то должен был смотреть. Пристально. Внимательно. Целенаправленно.

Судья замер. Его рот под очками и усами слегка приоткрылся.

— Вы, — продолжил я, обращаясь уже ко всему залу, — ваши свидетели, ваши стражи правопорядка… Вы все пялились на меня. Без моего разрешения. Моя внешность, моя походка, мои растерянные жесты — всё это моя уникальная, ни на что не похожая интеллектуальная собственность. Вы её незаконно присвоили. Воспользовались.

Я повернулся к судье, который теперь напоминал не кота, а рыбу, выброшенную на берег.

— Поэтому, господин судья, принимайте, пожалуйста, встречный иск. От меня. Ко всему городу N. за систематическое, массовое и злостное нарушение моих авторских прав на меня самого. Это я ещё молчу о сотрясании вами воздуха и моих барабанных перепонок...

Тишина стала абсолютной. Потом раздался резкий, сухой треск. У помощника судьи сломалась дужка очков от напряжения. Судья инстинктивно повернул голову на звук — и тут же дёрнулся, поняв, что совершил визуальный контакт с очередным незащищённым объектом.

В городе N. началась эпидемия паники, шаблоны рвались с треском. Люди, десятилетия жившие как бы в безопасной слепоте, вдруг осознали, что видят друг друга. Что просто находиться в поле зрения соседа — уже нарушение.

Они начали прятаться. Занавешивать окна. Надевать по две, а то и по три пары очков, сверху повязывая чёрными лентами. Город, построенный на тотальном контроле за взглядом, ослеп окончательно, погрузившись в кромешную, паническую тьму.

Потом отпустило.

И они просто сняли очки.

Ничего не рухнуло, удивительно.

А я сел на поезд и уехал. Без очков. Глядя в окно на мелькающие поля и леса, которые пока ещё не успел запатентовать ни один умник из города N.

Нет, вру. С очками.

Я взял на память очки судьи. На новый год наряжусь котом Базилио.