Город, который забыл свет

Когда-то этот богатый и преуспевающий город называли Золотым Причалом — огромный холм, на котором он стоял, располагался в излучине трех рек. Его башни из белого камня отражали солнце так ярко, что издалека путники принимали их за мираж. Торговые караваны стекались сюда со всех концов земли, площади звенели от смеха, звона монет и голосов уличных музыкантов, в храмах горели огни благодарственных свечей, а по праздникам небо озаряли фейерверки.

Никто точно не помнит, когда все началось. Говорят, сначала это были лишь тени на стенах — не от людей, а будто сами по себе. Затем на дальних трактах стали пропадать купцы — караваны уходили и просто не возвращались, а на дорогах находили лишь брошенные повозки с нетронутым товаром. В колодцах появилась горькая накипь — вода стала отдавать пеплом, и те, кто пил ее, начинали видеть сны, от которых просыпались с криком. Горожане начали замечать, что пение птиц становится тише. Сначала они перестали петь на рассвете — их голоса словно вырезали, оставив лишь шелест крыльев. Затем прекратились ночные рулады соловьев - они уже не заливались затейливыми трелями, стремясь обратить на себя внимание пернатой избранницы. Замолкли сверчки, и ночные часы уже не оглашало стрекотание цикад в кустах черники.

А потом пришли Они.

Не чудовища с клыками, не демоны в огненных плащах. Почти люди. Одни — вежливые, благообразные, с тихими, но убедительными голосами и глазами, мерцающими, как угли под пеплом. Другие - сильные, брутальные, давящие одним своим присутствием, от которого пахло серой и опасностью. Они говорили о «прогрессе», «безопасности», «общем благе». И город, к этому моменту уже измученный голодом и междоусобицами, согласился.

Сегодня Хоуплис - это улицы-лабиринты. Дома стоят вплотную, как будто силятся выдавить людей из своих каменных джунглей. Их фасады почернели от времени и странного инея, который не тает даже летом. Окна заколочены или затянуты паутиной, лишь в редких проемах мерцает тусклый свет — будто кто‑то держит свечу за шторой, боясь, что ее заметят. Вода в реках стала маслянистой, черной, будто впитала все кошмары города. По ночам на поверхности вспыхивают и гаснут багровые блики — говорят, это души тех, кто попытался утопиться. Иногда из глубины доносятся стоны, но никто не решается подойти ближе.

Высокие стрельчатые башни городской ратуши когда-то сияли, и солнце играло на их остроконечных навершиях. Теперь их шпили пронзают небо, как сломанные кости. В верхних этажах живут Они - питающиеся светом, надеждами, чистотой, юностью. Их окна никогда не открываются, но по ночам оттуда льется странный свет — не теплый, а ледяной, будто застывший крик.

Площадь Согласия стала Площадью Молчания. Само собой, это неофициальное название, в справочниках и на городском указателе осталось старое. Раньше здесь торговали, танцевали, объявляли указы. Теперь это пустое пространство, где ветер гоняет обрывки газет с неразборчивыми буквами. Иногда здесь казнят не-граждан - тех, кто не покорился и ушел за городскую стену. Люди обходят это место стороной, а если нужно пересечь площадь, стараются сделать это быстро и незаметно. Все потому, что площадь отлично просматривается с верхних этажей ратуши.

Жители говорят шепотом, чтобы не привлекать внимания. Кажется, что Они могут слышать все и везде. Глаза горожан - пустые, как мутные стекла. Их дни — череда одинаковых движений: постель - работа - лавка - постель. Если не смотреть вверх, не задавать вопросов, можно прожить еще один день. Некоторые носят на шее мешочки с солью или ржавые ключи — «обереги», которые уже не защищают, но дают иллюзию контроля. Они помнят, что когда‑то пели песни, но теперь слова забылись, остались лишь обрывки мелодий, которые они бормочут во сне. Конечно, если не вскакивают от кошмаров и не хватаются за сердце.

Есть борющиеся. Они тайно встречаются в подвалах заброшенных домов, где стены еще хранят тепло прежних хозяев. Часть из них ушла жить за городскую стену, однако иногда их привозят обратно - в лохмотьях, исполосованных порезами, в вонючих металлических клетках, пропахших кровью и нечистотами. И тогда на площади Согласия сооружают стеклянный куб, в котором проводятся казни. Присутствовать на них нужно обязательно. И смотреть — обязательно, не отрываясь. Потому что, если не будешь смотреть, ты можешь стать следующим, кто окажется за стеклом.

Но те, кому повезло уцелеть - действуют. Они обмениваются припасами, записывают имена пропавших на клочках бумаги и прячут их в тайниках — чтобы хоть кто‑то помнил. Они ищут «чистые» источники воды, где еще нет привкуса Тьмы. Иногда решаются на отчаянные поступки — разбить фонарь на улице, выкрикнуть имя погибшего друга, зажечь свечу в окне — чтобы напомнить себе и другим: они еще живы. Но за каждым таким поступком следует расплата: на следующий день кто‑то исчезает, а на его двери остается след, похожий на отпечаток когтистой лапы.

Они не едят мясо. Им не нужна кровь. Их пища — свет души. И они прекрасно знают, как приготовить это блюдо, чтобы утолить даже самый извращенный вкус.

Самый легкий улов - страх. Они выращивают его как грибницу: поселяют в сознании тень сомнения, шепчут по ночам, подбрасывают знаки. У каждого - своя "кнопка боли", свой оголенный нерв, на котором они играют, виртуозно сплетая персонализированную иллюзию. Чем дольше человек боится, тем больше света он излучает — и тем дольше они могут питаться. Они раздувают страх, как пламя, посылая ночные кошмары, подозрения, ложные слухи. Чем сильнее страх, тем ярче свет.

Самый изысканный деликатес - надежда. Они позволяют людям верить, что завтра будет лучше, что найдется выход, что кто‑то спасет. А потом, в момент наивысшего напряжения — обрывают нить. В этот миг душа вспыхивает необыкновенно ярким светом, а от ее крика вздрагивают небеса — и тогда они пьют ее сияние, как роскошное выдержанное вино.

Но самая ценная добыча - память. Воспоминания имеют вкус и вес: первый смех ребенка — звонкий, как колокольчик, как игривый солнечный зайчик, проникший в утреннюю комнату, первая юношеская любовь - робкая и несмелая, с раскрасневшимися щеками, на которых пробивается нежный пушок, последнее слово матери, вдруг повисающее камнем в ставшей холодной комнате. О нет, они не спешат забирать их все сразу. Они выдергивают их по одному, как нитки из ткани, оставляя человека полупустым, но еще живым — чтобы завтра забрать следующее. Они стирают имена, истории, лица, оставляя лишь серый туман прошлого. Чем ярче воспоминание, тем насыщеннее вкус. Детские мечты, внезапно хорошее настроение, вкусный напиток, красивое платье, интересная книга или приятный разговор, — все, что светится радостью и теплом, будет брошено на алтарь их вечного голода.

Иногда они принимают человеческий облик — чтобы войти в дом, улыбнуться ребёнку, пообещать помощь. Их дар всегда один — забвение.

Они — мастера баланса. Если город начнет умирать слишком быстро, свет иссякнет. Они дозируют тьму и оставляют "островки" относительного спокойствия, привлекая на свою сторону аристократию, светских лиц, публичных людей. Нужно, чтобы "стадо" видело, что все вполне неплохо, где-то еще можно жить. Это удерживает их "кормовую базу" от полного отчания. Если страданий слишком много, "пища" может сломаться — и свет погаснет. Поэтому поводок то ослабляется, то снова натягивается: сегодня — кошмар, завтра — проблеск надежды, послезавтра — снова страх. Так душа остается «свежей».

Они создают иллюзию выбора. Людям кажется, что они еще могут спастись, если будут послушны, если не будут задавать вопросов, если найдут «правильный» путь. Это ложь, но она продлевает свет. Они используют поглощенных как слуг. Те, кто сдался, становятся их руками: стучат в двери, шепчут угрозы, разносят слухи, шпионят.

Самый вкусный свет - детский. Он насыщает их очень надолго. Этот свет становится вкуснее, если ребенка высушить полностью в момент, когда он абсолютно счастлив. Детский свет - свежий, чистый, незамутненный - это то, ради чего они готовы убивать друг друга.

Свет — невосполнимый ресурс. Если он погаснет окончательно, город превратится в пустую оболочку, а они останутся голодными. Поэтому они стараются не устраивать массовых убийств: кто же будет сжигать амбар вместо того, чтобы молотить зерно постепенно? Они не трогают совсем уже безнадежных — с них нечего брать, и берегут тех, в ком еще есть потенциал — кто еще способен чувствовать, бояться, надеяться.

Но город еще жив. Потому что еще есть те, кто помнит.

Где‑то в подземельях тикают старые часы, хотя никто не знает, откуда берется энергия. Где‑то в развалинах библиотеки лежит книга с неразборчивым заголовком, но ее страницы теплеют, когда рядом проходит человек с чистым сердцем. Где‑то на окраине, у заброшенной часовни, цветет куст с белыми цветами — он появляется только на рассвете, и если успеть сорвать цветок, в ладони остается ощущение чего-то странно-непонятного, забытого, но приятного.

Один старик, живущий в подвале полуразрушенного дома, все еще шепчет имена своих детей — хотя они давно ушли в ночь и не вернулись. Девочка, прячущаяся на чердаке, рисует на стене солнце — такое, каким она видела его в раннем детстве. Юноша, чинящий старый фонарь, верит, что однажды он загорится по‑настоящему.

Безмолвный город — пока еще не могила. И каждый рассказ из этого цикла — капля света в его тьме.