Город миражей

Полдень рванул меня из забытья, как судебный пристав из нетрезвого сна — грубо, неожиданно и с перспективой неприятного разговора. Лос-Анджелес плескался за окнами чужой квартиры тем особым золотым светом, который здесь продают вместе с мечтами и разбитыми сердцами. Солнце било в глаза с упорством коллектора, требуя объяснений за вчерашний вечер, который растворился где-то между третьим мартини и обещанием «просто поговорить».

Голова раскалывалась с методичностью отбойного молотка, а во рту царила атмосфера, напоминающая помесь пустыни Мохаве с пепельницей после корпоратива. Это было не обычное похмелье — это был экзистенциальный кризис, одетый в смокинг физических страданий.

Рядом, укрытая простынёй цвета слоновой кости, лежала девушка с волосами, рассыпанными по подушке как жидкое золото. Красивая. Слишком красивая для воскресного утра сорокалетнего неудачника. Её имя ускользало из памяти, как мыло из мокрых рук — чем сильнее пытался вспомнить, тем дальше оно уплывало в туман вчерашнего вечера.

Брэнди? Кэнди? Или это была Саманта, которая представилась Сэм, но оказалась совсем не тем Сэмом, который нужен человеку в трудную минуту жизни? В Лос-Анджелесе имена женщин меняются чаще, чем актёрские псевдонимы, и запомнить их все — задача для более молодого и менее пьющего мозга.

Телефон лежал на прикроватной тумбочке, мигая красным глазком уведомлений, как маяк на рифах моей совести. Семнадцать пропущенных. Двадцать три сообщения. Математика катастрофы никогда не была моим коконом предметом, но даже я понимал — это слишком много для обычного воскресного утра.

Первое сообщение от Лили: «Папа, ты не забыл? Колледж сегодня в два». Время отправки — девять утра.

Второе: «Папа, где ты? Уже половина десятого».

Третье, четвёртое, пятое — каждое следующее сообщение было как ещё один гвоздь в гроб моей отцовской репутации. «Папа, я жду». «Ты же обещал». «Мама говорит, что ты опять пропал».

Последнее сообщение пришло полчаса назад: «Не важно. Райан нас отвезёт».

Райан. Этот идеальный, стабильный, вовремя приходящий на родительские собрания Райан с его правильной работой, правильными галстуками и правильными намерениями относительно моей бывшей жены. Человек, который никогда не просыпается в чужих постелях с головой, полной сожалений и пустыми карманами.

Колледж. Мы планировали поехать смотреть колледжи для Лили уже месяц. Я обвёл дату в календаре красным кружком, как день национального бедствия, и поклялся всем святым, что не подведу. Что буду хорошим отцом. Что покажу дочери, как выбирать место, где она будет следующие четыре года строить будущее без меня.

А теперь Райан везёт мою дочь смотреть её будущее. Райан, который никогда не забывает важные даты, не теряет ключи от машины и не просыпается с чувством, что прожил предыдущий день зря.

— Твою мать, — пробормотал я, осторожно поднимаясь с кровати.

Каждое движение отдавалось в висках тупой болью, словно кто-то забивал в череп гвозди под музыку Уагнера. Лос-Анджелес за окном выглядел слишком ярким, слишком оптимистичным для человека в моём состоянии. Пальмы покачивались на ветру, как танцовщицы в стриптиз-клубе, а где-то вдали Hollywood Hills подмигивали белыми буквами, обещая славу тем, кто достаточно глуп, чтобы в это поверить.

Мои джинсы валялись на полу, рядом с ними лежала рубашка, измятая и пахнущая вчерашним разочарованием. Ботинки зачем-то оказались в разных концах комнаты, словно пытались сбежать друг от друга после семейной ссоры.

Одеваясь, я пытался восстановить хронологию событий. Бар на Мелроуз. Девушка с глазами цвета калифорнийского неба. Разговор о книгах, который плавно перетёк в обсуждение одиночества. Её рука на моей руке. Слова «может, продолжим у меня?», произнесённые с той лёгкостью, которая приходит только после четвёртого коктейля.

В спешке я задел локтём высокую стеклянную вазу на комоде. Она упала с грохотом, разбившись на тысячу сверкающих осколков. Звон стекла прорезал утреннюю тишину, как крик чайки над пустынным пляжем.

Девушка проснулась, приподнялась на локте и посмотрела на меня сонными глазами. Даже только что проснувшаяся, растрёпанная и слегка недоумевающая, она была прекрасна. В Лос-Анджелесе красота продаётся оптом, но иногда встречаешь экземпляры, которые заставляют поверить в чудеса.

— Ты уже уходишь? — спросила она голосом, хриплым от сна.

— Прости, детка, мне нужно срочно бежать! — Я натягивал рубашку, проклиная все пуговицы мира за их вопиющую медлительность.

— Мы же ещё встретимся? — В её голосе звучала наивная надежда, которая разбивала сердце эффективнее любого аргумента. — Мне кажется, у нас с тобой сильная связь!

Связь. В Лос-Анджелесе это слово имеет столько значений, сколько оттенков у заката над Тихим океаном. Связь между агентом и актёром. Связь между сценаристом и продюсером. Связь между одинокими людьми, которые встречаются в барах и пытаются залечить пустоту внутри себя теплом чужого тела.

— Да, конечно, я позвоню тебе, — солгал я, потому что иногда ложь — это последний подарок, который можешь сделать человеку перед расставанием.

Я бежал к двери, игнорируя босые ноги и незастёгнутую рубашку. Ботинки можно надеть в лифте. Пуговицы можно застегнуть в машине. Но потерянное время не вернуть никогда.

— Постой! — крикнула она мне вслед. — Я же ещё не дала тебе свой номер телефона!

Лифт закрылся, отрезав её голос, но не чувство вины. В зеркальных стенках отражался человек, которого я плохо узнавал. Помятый, небритый, с глазами, полными того особого стыда, который приходит только к отцам, подводящим своих детей.

Чёрный «Мустанг» ждал меня на парковке, накалённый солнцем и покрытый тонким слоем той самой пыли, которая в Лос-Анджелесе оседает на всём — на машинах, на мечтах, на сердцах. Двигатель завёлся с первого раза, и это было единственной хорошей новостью за всё утро.

Выруливая с парковки, я пытался понять, где нахожусь. Лос-Анджелес — город, который можно изучать всю жизнь и так и не понять его логику. Улицы здесь расползаются во все стороны, как трещины на разбитом зеркале, а районы меняются так быстро, что можешь проснуться в Беверли-Хиллз, а через квартал оказаться в районе, где лучше не останавливаться на красный свет.

Судя по архитектуре — это был Западный Голливуд. Невысокие дома в испанском стиле, кафе с претенциозными названиями и тот особый дух богемности, который здесь продают вместе с органическим кофе по семь долларов за чашку.

Набирая номер Лили на ходу, я бормотал себе под нос: «Боже, какой же я мудак! Милая, прошу, ответь!»

Гудки. Длинные, обвиняющие гудки, каждый из которых звучал как приговор. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». В переводе с мобильного на человеческий: «Твоя дочь больше не хочет с тобой разговаривать, неудачник».

Дорога в Хэнкок-парк заняла полчаса, которые показались вечностью. Каждый светофор был персональным оскорблением, каждая пробка — напоминанием о том, что время не ждёт никого, особенно неблагодарных отцов.

Дом Райана выглядел так, как должен выглядеть дом успешного человека — аккуратный газон, белые ставни, и та атмосфера стабильности, которая раздражала меня больше, чем пробки на Сансет-бульваре. Это был дом, где люди приходят домой вовремя, помнят дни рождения и никогда не просыпаются в чужих постелях с чувством экзистенциальной пустоты.

Я ломился в дверь так, словно дом горел, а я был единственным пожарным в округе. Звонок, стук кулаком, снова звонок. Наконец дверь открылась, и передо мной появилась Эмма.

Эмма. Любовь всей моей жизни, мать моего ребёнка, и единственная женщина, которая видела меня насквозь и всё равно согласилась выйти замуж. Теперь она смотрела на меня глазами, полными того терпения, которое бывает только у женщин, многократно разочарованных в одном и том же мужчине.

— Где наша дочь? — спросил я, тяжело дыша.

— Они с Райаном поехали смотреть колледж, — ответила она тоном, которым объясняют очевидное особо одарённым детям.

— Как ты могла отпустить дочь с чужим человеком?

Эмма посмотрела на меня так, словно я только что предложил ей полететь на Луну пешком.

— Он не чужой! Я предупреждала, что у меня есть дела! Дочь должен был забрать ты! Но тебя не было, судя по перегару изо рта, у тебя были куда более важные дела! Я попросила Райана, и он согласился!

Перегар. Это слово прозвучало как пощёчина. Да, пахло. Вчерашний вечер ещё витал вокруг меня, как дурная аура неудачных решений. Но разве это делало Райана лучшим отцом для моей дочери?

— Ты пытаешься вычеркнуть меня из жизни Лили, — выпалил я. — Заменить меня на удобного взрослого дядю!

— Гэри...

— Тебе так удобнее! Идеальный Райан с его идеальной работой и идеальными манерами!

Хлопок двери прозвучал как выстрел. Эмма захлопнула дверь передо мной с тем особым искусством, которым владеют только женщины, доведённые до отчаяния мужчинами, которых они когда-то любили.

Я постоял на пороге несколько секунд, глядя на белую дверь с латунным номером дома.

— Прости, — сказал я двери. — Я не хотел.

Дверь молчала. Двери вообще плохие собеседники, особенно когда дело касается извинений.

Колледж находился в Вествуде, в получасе езды от Хэнкок-парка. Кампус Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе — место, где мечты превращаются в дипломы, а дипломы — в долги по студенческим кредитам. Но для семнадцатилетней девочки это было воротами в будущее, которое она строила без моего участия.

Я нашёл их на главной аллее кампуса. Райан в своём идеальном спортивном пиджаке, Лили в джинсах и худи, с рюкзаком за плечами. Они выглядели как отец и дочь из рекламного ролика о семейных ценностях. Идеальная картинка, в которую я не вписывался ни внешне, ни морально.

— Привет, — сказал я, подходя к ним.

Райан повернулся ко мне с той вежливой улыбкой, которую люди надевают при встрече с бывшими мужьями своих невест. Профессиональная, безопасная улыбка, которая ничего не значит и никого ни к чему не обязывает.

— О, Гэри. Как неожиданно тебя видеть.

— Неожиданно, — согласился я. — Для меня тоже неожиданно видеть, как чужой мужчина возит мою дочь по колледжам.

— Папа, — тихо сказала Лили. Одно слово, но в нём было столько разочарования, что я физически почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Я понимаю твоё расстройство, — сказал Райан тоном психотерапевта, работающего с особо трудными случаями. — Но Лили не могла ждать весь день. У неё есть планы на вечер. Раз ты здесь, может, отвезёшь Лили домой? У меня есть дела. — Он сделал паузу и добавил с едва заметной усмешкой: — Ведь у меня есть нормальная стабильная работа.

Удар был точный и болезненный. Нормальная стабильная работа. То, чего у меня не было уже полтора года. То, что позволяло Райану быть надёжным, предсказуемым, полезным. Всем тем, чем я не был.

Лили села в машину молча. Семнадцать лет, и она уже умела молчать с таким мастерством, которое разбивало сердце. Мы выехали с парковки кампуса, и я попытался завязать разговор.

— Ну, как тебе колледж? Понравился?

— Ты бы знал, если бы заехал за мной, — ответила она, глядя в окно.

Прямо в сердце. Лили унаследовала от меня умение попадать в больные места одной фразой. Талант, который пригодится ей в жизни, но сейчас разрывал меня изнутри.

— Прости, — сказал я. — Расскажи, что решила.

Она рассказывала сухо, без энтузиазма. Факультет журналистики. Общежитие на кампусе. Стоимость обучения, которая заставила бы содрогнуться любого разумного человека. Она говорила о своём будущем так, словно читала прогноз погоды — без эмоций, просто информация к размышлению.

— Может, заедем за мороженым? — предложил я, когда мы остановились на красный свет.

— Я уже не маленькая, — сказала Лили. — И так просто моё прощение не купить.

Ещё один точный выстрел. Моя дочь стреляла словами с точностью снайпера, и каждая пуля попадала в цель.

— Милая, — я повернулся к ней, остановив машину у обочины. — Прости меня. Пожалуйста. Я знаю, что облажался. Я знаю, что подвёл тебя. Но я постараюсь исправиться. Обещаю.

Лили наконец посмотрела на меня. В её глазах не было злости. Было что-то гораздо хуже — понимание. Понимание того, что её отец — несовершенный человек, который делает несовершенные вещи и разочаровывает людей, которых любит.

— Я не сержусь на тебя, папа, — сказала она тихо. — Я уже давно не жду, что ты будешь вести себя как отец.

Это было хуже любого крика, хуже любых обвинений. Это было прощение, которое ранило сильнее любого упрёка. Прощение ребёнка, который перестал ждать от родителя невозможного.

— Я исправлюсь, — пробормотал я. — Обещаю, что исправлюсь.

— Не давай мне пустых обещаний, папа...

Остаток пути мы проехали в тишине. Каждая минута тянулась как час, каждый поворот напоминал о том, как далеко я отдалился от людей, которых любил больше жизни.

Когда мы подъехали к дому, Эмма ждала нас на пороге. Она вышла навстречу, когда Лили выходила из машины, и я увидел, как они обнялись. Короткие, нежные объятия матери и дочери, в которых не было места для меня.

— Эмма, — позвал я, когда Лили ушла в дом.

Она повернулась ко мне с тем выражением лица, которое я знал много лет. Усталость, смешанная с любовью. Разочарование, смешанное с надеждой. Она по-прежнему верила в меня, несмотря на все доказательства того, что эта вера безосновательна.

— Прости за то, что сказал раньше, — начал я. — Я не хотел обвинять тебя. Ты права. Я сам во всём виноват.

Эмма вздохнула — длинный, печальный вздох, который содержал в себе годы разочарований и несбывшихся надежд.

— Я принимаю твои извинения, — сказала она. — Но, Гэри... Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Но ты ведь понимаешь, что сам вычёркиваешь себя из нашей жизни?

Эти слова попали точно в цель. Не Райан вычёркивал меня. Не Эмма строила планы без меня. Я сам, своими действиями, своими выборами, своими бесконечными неудачами, превращался в воспоминание в жизни людей, которых любил.

Дорога домой показалась бесконечной. Лос-Анджелес вечером превращается в море огней — неоновых вывесок, фар автомобилей, подсвеченных окон небоскрёбов. Красивый, обманчиво прекрасный город, который обещает всё и не даёт ничего.

Моя квартира встретила меня привычным хаосом. Пустые бутылки на журнальном столике, книги, разбросанные по полу, стопки неоплаченных счетов на кухонном столе. Интерьер человека, который живёт, а не существует. Который каждый день борется с собой и каждый день проигрывает.

Я сел за компьютер и открыл текстовый редактор. Пустая страница смотрела на меня, как чистый лист для исповеди. Курсор мигал в ожидании, как сердце в момент принятия важного решения.

И я начал писать.

«Самосожаление — это наркотик для слабых. Дешёвый, доступный, с гарантированным эффектом. Одна доза — и ты уже не виноват в собственных неудачах. Ты жертва обстоятельств. Несчастный герой собственной драмы.

Лос-Анджелес — идеальный город для самосожаления. Здесь это продают на каждом углу, вместе с мечтами о славе и иллюзиями успеха. Город ангелов превращается в город призраков, когда понимаешь, что ангелы здесь только на вывесках, а призраки живут в зеркалах.

Я живу в этом городе уже пять лет. Пять лет среди пальм и обещаний, среди фасадов и фантазий. И каждый день этот город высасывает из меня что-то важное, что-то настоящее, заменяя это суррогатом успеха и миражами счастья.

Бегите из Лос-Анджелеса, пока не поздно. Бегите, пока у вас ещё есть душа, которую можно потерять. Бегите, пока ваши дети ещё верят в то, что вы можете быть лучше, чем вы есть.

А если уже поздно — если вы, как и я, застряли в этой золотой клетке из неона и отчаяния — то хотя бы будьте честны с собой. Перестаньте обвинять город, обстоятельства, других людей. Посмотрите в зеркало и скажите правду: вы сами выбрали этот путь. Вы сами превратили рай в ад.

И может быть, осознание этого станет первым шагом к тому, чтобы найти дорогу домой. Если, конечно, дом ещё готов вас принять».

Я закончил и перечитал написанное. Слова были честными — слишком честными для человека, который привык прятаться за сарказмом и самоиронией. Но иногда честность — это единственное лекарство от лживости мира, в котором живёшь.

Курсор мигал в конце последнего предложения, как метроном времени. Опубликовать или удалить? Поделиться правдой или оставить её себе?

Я нажал «Опубликовать».

Где-то в ночном Лос-Анджелесе зажёгся ещё один маленький огонёк правды. Может быть, кто-то прочитает это и поймёт, что не одинок в своём разочаровании. Может быть, кто-то найдёт в этих словах силы изменить свою жизнь.

А может быть, это просто ещё один крик в пустоту города, который умеет поглощать звуки так же хорошо, как и мечты.

Курсор перестал мигать. Статья ушла в ночь, к читателям, которых я не знал, но которым доверил самое сокровенное — свою боль.