Город моей мечты (записки студентки)

Из дневника Татьяны

Четвертый час сижу в душном пыльном автобусе и вот, наконец, подъезжаем к городу. Сегодня только тридцатое августа, на факультет мне идти послезавтра. Нарочно приехала раньше - два дня впереди буду устраиваться у тети Маши Вологодской. Тревожно немного, но, разумеется, не так как три года назад, когда поступала в Университет. Да, тем далеким летом все удачно сложилось, аттестат мой приняли, даже общежитие пообещали, как иногородней и «безотцовщине».

Помню, как вернувшись в город перед самым сентябрем, мы с мамой полдня простояли в очереди на оформление документов. А получив заветный ордер, долго добирались из центра на окраину, где размещались корпуса университетских «общаг». Как сейчас стоит перед глазами тот суматошный день.

Едва не падая с ног от волнения и усталости, я взяла у комендантши ключи и попала в свой «угол». Двухкомнатная квартирка с крохотной кухней, ванной и туалетом была пуста, старшекурсницы должны заселиться позже, им не впервой, все вещи уже на местах.

Помню, как мама простилась со мной, наскоро расцеловала в обе щеки и умчалась на автобусную остановку, - надо выбираться из глухой Зареки пока еще ходят «маршрутки». На одну ночь маму обещали приютить наши далекие родственники, не хорошо было бы завалиться к ним поздней ночью.

И хотя я все понимала, оставшись одна в неуютном пустом помещении, разревелась как маленькая. Но что-то же надо делать... В комнате стояли четыре кровати, матрасы на каждой свернуты, а на трех голых железных сетках - коробки с книгами, пакеты и сумки. Лишь единственная кровать чужими баулами не отмечена, значит, скорее всего, свободная. Ее-то и решила занять.

Тщательно заправив постель и аккуратно разложив свои вещички в прикроватной тумбочке, я снова загрустила. Одна в чужой комнате на окраине малознакомого города, одна завтра пойду на учебу в новенький корпус, где размещался Исторический факультет. Вот в ту ночь мне было очень тяжело, а что сейчас-то хныкать? Даже смешно и глупо.

Прошло три года, сейчас я учусь на четвертом курсе Истфака, уверенная «хорошистка», к городской жизни вроде бы привыкла, завела добрые знакомства, а к общежитию за все это время так и не смогла приспособиться. Девчонки-соседки подобрались неплохие, но будто с другой планеты. Постараюсь объяснить.

У себя-то в родном Совиново я привыкла рано вставать, дома и во дворе всегда ждала какая-то работа, потом нужно было собираться в школу, а после нее знакомая круговерть до вечера: еду сготовить, посуду помыть, принести воды, задать корм кроликам и курам, сделать уроки… Если погода была хорошая, мы часто гуляли с подружками у леса или ходили на озеро. Я так уставала за день, что до полуночи уже укладывалась спать.

А здесь, в городской «общаге», мне резко пришлось подчиняться совершенно чуждому ритму, подстраиваться под неудобный, непривычный режим соседок. Две старшекурсницы, например, часто пропускали утренние лекции, до обеда обычно спали, зато радио и телевизор могли работать в комнате всю ночь.

Пришлось научиться засыпать при включенном свете, под болтовню шоуменов или актеров популярного позднего сериала. Еще одна соседка - будущий физик, училась со второй смены и добрую половину ночи рисовала свои схемы, зубрила конспекты. Я оказалась в меньшинстве.

Редкие каникулы ожидались мною как великие праздники, сулящие возвращение в Эдем. Приезжая домой, собственно, в дом-то родной я заходила ненадолго, потому что со школьных лет перебралась жить к бабушке Таисье. Это решение понравилось всем: бабушке, мне, маме и отчиму.

Я выросла без отца, он ушел из жизни давно и нелепо, мне тогда было года четыре, я его совершенно не помню. Говорят, отец отравился грибами, а еще ходят слухи, что он нарочно выпил какую-то гадость, когда ему сказал, будто я родилась от другого дядьки, будто бы мама ему изменяла. Не хочу копаться в прошлом моих родителей. Всей правды мне так и не узнать.

Мама долго была одна и почти не общалась с бабушкой Таей, видимо, та винила ее в гибели сына. Но потом отношения между ними снова наладились, скорее всего из-за меня, больше ведь никого из близких у бабули не было на свете. Я - единственная внучка, и мы так здорово подружились, что перебралась к ней жить насовсем.

Все просто, к моей симпатичной маме посватался местный участковый врач, он быстренько переселился в наш большой дом, а я решила уйти. Через год у меня появился братишка, я, конечно, помогала, водилась с малышом, но с мамой мы постепенно отдалились друг от друга, - ей уже было не до меня. И это я тоже понимаю, никаких обид.

Только с бабушкой мне жилось по-настоящему легко и спокойно. Всегда могла поделиться тем, что есть на душе, могла рассказать бабушке все, - без смущения и страха, что меня не поймут. И ей хотелось проявить заботу о родном человеке. Хорошее было время.

Бабушкин дом нравился мне еще и тем, что стоял отдельно, наособицу, несколько в стороне от улицы, выходил многочисленными окнами не на проезжую дорогу, а смотрел в сторону леса или на «огуречник» - так назывались наши огороженные забором грядки, потому что здесь выращивали овощи и зелень. Рядом находился и настоящий большой огород – картофельное поле, целых девять соток. Но кроме картошки там обитали: тыква, кабачки с патиссонами, а также кукуруза и подсолнечник.

У Виктора Астафьева есть повесть «Ода русскому огороду». Сначала язык показался заковыристым немного, уж слишком деревенским даже для меня, но суть-то я хорошо уловила. Попробовала и сама написать рассказ о бабушкином дворе, палисаднике с яблонькой и кленом, о нашей рябине под окном. Учительница литературы одобрила мое сочинение, отредактировала немного и отправила в районную газету, а там взяли да напечатали. Так ко мне пришла маленькая слава, а у родных был повод гордиться.

Дом бабы Таи представлял собой обычную деревянную избу: высокое крыльцо, просторные сени, разделенные на кладовую - "клеть" и веранду, семь небольших окошек с резными наличниками. Собственно, жилое помещение составляли две комнаты - прихожая, она же кухня, и «горница», где размещалась кровать, печка и комод с вещами.

В кладовой окон нет, зато там стоит огромный сундучище, окованный крашенными железными листами. В нем, сколько я себя помню, лежат домотканые дорожки – полосатые «тропинки». Большинство дорожек ткала на самодельных кроснах еще прабабушка Мария.

Также в сундуке бережно хранятся и два полушерстяных махровых ковра производства Ишимской фабрики. Они тоже сотканы вручную и бабуля их бережет. Каждое лето мы вместе развешивали их на поленнице и заборе, сушили, встряхивали, чтобы затем снова спрятать в сундук. Баба Тая вполне серьезно говорила, что это мое приданое, но я только смеялась в ответ. Такие ковры сейчас можно увидеть только у древних старушек в деревне или в музее.

Черный фон и яркие цветы - маки или розы. Странное сочетание, иногда кажется безвкусицей, но один такой ковер висит над бабушкиной кроватью и почему-то очень мне нравится. Он кажется теплым и живым, каждый его узелок завязан ловкими женскими пальцами, это кропотливая, довольно однообразная работа, но каков результат.

Когда-то Ишимская ковровая фабрика славилась на всю область, здесь заказывали знаменитые красные дорожки для Кремля. А сейчас на месте большого производства осталась частная мастерская, что принимает заказы от всех желающих: «Ковры любых размеров и форм по вашему эскизу, даже с фотографии». Так писали в газете, я понимаю, конечно, предприятие выживает, как может по нынешним-то временам, когда нужно пробиваться самому, не очень-то рассчитывая на помощь государства.

Но память осталась, ковры хранятся в сундуках почти каждой местной старушки, висят на стенах деревенских домов, а может, даже и городских. Прежде ишимские ковры ценились на всю область, стоили дорого, за ними вставали в очередь, как на машину. И характерный рисунок ковра - черное поле с красными маками – это теперь своеобразный сибирский бренд.

Помните известную картину В. Сурикова «Взятие снежного городка»? Там как раз на переднем плане изображен настоящий сибирский ковер, перекинутый через край возка.

Я читала, что Сурикову очень нравились кустарные махровые ковры. Из своих поездок по Сибири он несколько таких изделий привез в Москву и с гордостью показывал друзьям. Одним словом, ручное ковроткачество – известный народный промысел окрестностей Ишима и Тюмени. И кусочек этой старины свернут в сундуке моей бабушки. Приятно, что я тоже немного причастна к истории своего края.

А еще в бабушкиной избе почетное место занимает русская печь, на нее легко забираться прямо с табурета, стоящего на голбчике. Голбец – это что-то вроде помоста над погребом, здесь специально устроена дверь с железным кольцом, потянешь за колечко, откроешь дверцу, а вниз под избу ведет лестница, сразу пахнет оттуда землей и грибами.

В подполье хранится картошка и домашние заготовки. Множество баночек с помидорами и огурцами, варенья и джемы из яблок, малины, смородины, вишни, клубники, крыжовника. Раньше было и облепиховое варенье, но в одну морозную зиму деревца крепко померзли и пришлось их срубить, а новые так и не завели.

С подпольем связано у нас одно старое семейное предание, я услышала его от бабушки еще в детстве и никогда не забуду, и детям своим расскажу, потому что от этой истории веет чем-то загадочным и необъяснимым. Бабушка моя была в семье самой старшей среди двенадцати детей, но войну и тяжкие послевоенные годы пережили только Тая, Ольга, Нина и Анатолий. Про своих сестер и брата говорила так:

– Они – младшие, поумней меня уродились. Мама заставляла их учиться, а мне досталось вести дом и хозяйство, на отца-то похоронка пришла, даже не успел повоевать, разбомбили их корабль у Новороссийска, все солдатики потонули. Мама выла в голос, а потом как-то стали опять жить.

Нину нашу от колхоза направили в город, она хотела стать инженером, хорошо математика ей давалась, и так девка была заводная, веселая. На вечерках лучше всех танцевала и пела, парни вокруг нее вились, а уж какая рукодельница, вышивка ее хранится в комоде до сих пор, я же так не могла, «золотые» руки были у нашей Нины.

Но вот пока жила в городе, угол снимала темный, сырой в каком-то подвале у тетки. Там и подхватила кашель. Написала нам той весной, что лежит в больнице с пневмонией, мечтала скорей поправиться и приехать в Совиново домой, очень скучала. Мама тогда долго перед иконами молилась, просила Богородицу о добром здравии рабы Божьей Нины. А через три дня после письма случилось это чудное дело.

Мы тогда все вместе вечеровали за столом, тихо было в дому, и вдруг из подполья заиграла гармошка. Да не то, чтобы песня была, а словно рыданья – долгий протяжный стон. Будто кто-то развернул меха во всю моченьку, а потом сложил и так несколько разов. Мы аж окаменели, а мама, помню, креститься начала и что-то шептать про себя быстро-быстро. А потом как заплачет: «К беде это, деточки, к великой беде, суседко не зря знак подает!»

А на завтра Ниночку нашу привезли, сказали, что вылечить ее уж никак нельзя и осталось ей жить недолго. Сказали, что все очень запущено и легкие почернели, проститься привезли нашу сестричку. Мама все сидела возле нее, целовала ей ручки, гладила по голове, потом как заполошная бегала по бабкам, пыталась травами лечить, да уж поздно было. А сейчас, я слыхала, эту болезнь не считают смертельной, лекарства специальные есть, сейчас бы нашу Ниночку вылечили.

А тогда, видать, домовой все заранее чуял, загодя оплакал хозяюшку. Нина, знать, нравилась ему шибко, да и кому же нет? Вся деревня выходила ее хоронить. День, помню, стоял солнечный, ласковый, черемуха во всю моченьку цвела. Нинша очень любила черемуху, нарочно хотела приехать – повидать, у нас на задворках большущее дерево и все было белым-бело в этот год.

А вот не дождалась Ниночка, не успела полюбоваться, истаяла как свеча, и пришлось в сыру землю лечь. Самая умная из всех нас рано ушла, а я вот, дура, живу до сих пор. Зачем?

– Ты живешь для меня.

– Тобой только и утешаюсь, Танюша, после Коленьки ты одна мне в окошке свет.

– Ба-а-ба, долго живи, может, еще моих деток понянчишь.

– Хотелось бы поглядеть, конечно, только вряд ли уж… А ты с детками не спеши, тебе еще выучиться надо и на ноги крепко стать.

В горнице бабушкиного дома стояла еще одна печь – «голландка», округлая как столб от пола до потолка, покрытая железными листами, выкрашенными в серебряный цвет.

Темными зимними вечерами я забегала с мороза в жарко натопленную комнату и, скинув верхнюю одежду, торопливо припадала к печи, обхватывала руками ее большое горячее «тело». Пахло нагретым железом, раскаленными кирпичами и еще немного старой краской. Никогда, кажется, не забуду этот особый, неповторимый запах родного жилища, теплой печи и привычного уюта. Это было мое убежище, мое гнездышко, где меня всегда любят и ждут.

В горнице рядом с печкой в дощатом потолке была неровная дыра – щель. Баба рассказывала, что прежде здесь размещался крюк, на котором крепилась люлька. В этой «зыбке» когда-то качались все ее братишки и сестренки. Так уж вышло, что самая старшая дочь из некогда большой крестьянской семьи пережила всех.

В личной жизни бабе Тае не повезло, хотя мужем ей стал «первый парень на деревне» - высокий, видный из себя новый участковый. Сыграли свадьбу, в положенный срок стал у Таисьи расти живот, а вот мужа перевели в райцентр. С жильем там было не все просто, и бабушка пока была в тягости осталась в родном Совиново, здесь и родила моего папу Николая.

А красавец-милиционер загулял без жены, приезжал редко, будто начал стыдиться необразованной Таисьи. Еще вроде как в районном центре сыскал себе модную кралю, да так остался с ней.

– Жалела о нем? А дед, конечно, хорош гусь – бросить жену с новорожденным сыном! Вот тебе и милиция наша, как же не застыдили его люди?

Бабушка закрывала на миг глаза, почти бесшумно вздыхала:

– Не помню уже ничего. Давно было дело. Нет обиды, все улеглось. За Коленьку только спасибо ему. А так… Один раз приезжал сына проведать, не хотела я пускать, а сердце-то ведь не каменное. Только Коля к отцу не пошел, так и не повидались толком. А больше и не бывал. Другие дети пошли, от любимой ученой жены.

В последних словах бабушки вдруг открылась мне все затаенное горе и боль от предательства, от одинокого своего житья. Хорошо, еще рядом была ее мать – мне прабабушка Мария, разделила все тяготы, помогла с внуком, так и вырастили они моего папку вдвоем в крепкой деревенской избе, на парном молочке от своей коровы, на домашних пирогах да шаньгах.

Дальше пришлось бабе Тае изведать и самое худшее, верно, из всех женских горестей – пережить своего сына. Я хоть не знала отца, но не могу его простить за то, что он всех нас бросил. Если, конечно, сам ушел, если все это не досужие наговоры. Тогда пусть языки отсохнут у брехунов. Тяжело про это писать, слезы бегут по лицу, но хочется помнить…

Мне повезло, что у меня есть баба Тая. Не знаю, как бы я жила вместе с матерью и отчимом, вместе с маленьким капризным братишкой. Не очень он меня слушался, не особенно видел во мне родню, да что с него взять, мал еще Димка. Я уехала в город учиться, а он пошел в третий класс. Может, позже будем дружны, увидит во мне сестрицу, если будет на то нужда.

Итак, почти все школьные мои годы я обитала у бабушки. За огородами начинался лес, а наша улица спускается к озеру с красивым названием Щучье. Хотя щуки там уже редки, зато много ловится карасей, и недавно местный фермер запустил ротанов.

И так получилось, что заросший рогозом топкий берег и светлая березовая рощица всегда были для меня привычным продолжением моего дома.

Много приятных добрых впечатлений детства связаны у меня с прогулками по лесу вместе с бабушкой или друзьями. Вот зимним солнечным днем по проторенной лыжне мы всем классом идем далеко в лес на Крутые Лога. Это несколько глубоких оврагов, сообщающихся между собой.

Щедро занесенные снегом, Крутые Лога представляют собой отличные трамплины и горки для местных лыжников. Тропа петляет между молодых сосенок, я замечаю на снегу следы зайца, мелкие птичьи «почеркушки», дорожки лесной мыши. В стороне учитель показывает место тетеревиной ночевки, а дальше под старой березой на искристом снегу комки пестрых перьев – ночью здесь поживился мелкий хищник. Вдоволь объездив лыжные склоны оврагов, возвращаемся домой уставшие, но довольные, будто набрались здоровья и бодрости в зимней лесной сказке.

Весной, едва просохнут тропы, мы с бабулей часто уходили в лес наблюдать пробуждение природы. С восторгом находили в проталинах первые подснежники и даже грибы. Дома я сверялась с картинками в энциклопедии и определяла: сморчки. А ведь это почти что деликатес! В конце апреля - начале мая, как и многие односельчане, обязательно шли в лес за березовым соком. Попросту «березовкой».

Бабушка очень бережно делала надрез, а перед уходом тщательно закрывала дерном свежую ранку на стволе. Помню, даже гладила ладонью шершавый ствол и благодарила дерево за целебный напиток и заодно просила прощения, что повредил беззащитное березовое «тело». Золотистая верба, бурные ручьи у старой дамбы, настойчивые птичьи перепевки – вот лучшие воспоминания наших весенних прогулок.

Летом мы собирали в лесу землянику и костянику, заготавливали лекарственные растения. Бабушка научила меня отличать душицу, зверобой, репешок, ромашку аптечную.

– Крапива кровь чистит, калган (лапчатка прямостоячая) хорошо для желудка, а зверобой - он от многих болезней помогает.

Дома у нас хранился старинный, изданный еще в 1954 г. определитель растений под авторством Нейштадта. Бабуля помогала мне правильно собирать и засушивать растения для гербария. В сенях и в амбаре у нас все лето сушились на нитках пучки донника, ромашки, репешка и душицы, а на подносах под марлей листья подорожника и головки клевера.

Зимними вечерами мы пили ароматные травяные чаи и настои древесного гриба – чаги. Особенно мне нравился так называемый «копорский» или кипрейный чай. Для его изготовления мы собирали листья Иван-чая, прокручивали их на мясорубке, а потом недолго вялили в русской печи, досушивалось сырье также в сенях на противне.

После того как мама привезла из города книгу Лидии Суриной о лекарственных растениях нашего края, я возмечтала освоить траволечение, исцелить одолевающие бабушку хвори. И, кажется, некоторые отвары, впрямь, улучшали сон, придавали сил.