Город Мрака

Сегодня она танцует прекрасно.

Она всегда хорошо танцует, но сегодня, кажется, превзошла саму себя.

Я думаю так каждый раз, как её вижу.

Лавиния в красном платье, грациозно двигается на маленькой платформе, на высоте примерно двести футов. Это высота двадцатиэтажного дома. На платформе есть невысокие перила, но надежными они никогда мне не казались. Хорошо, что в нашем городе почти нет ветра.

Лавиния так высоко забралась, чтобы быть ровно перед глазами Ракунга. Он смотрит на неё плотоядно, облизывается, роняя слюни. Они капают с его желтых клыков ядом, прожигая черные дыры в бетонном покрытии под его брюхом, закрывающим ноги. Его крылья, словно костыли, давно вросли в землю.

Шумит ГЭС.

ГЭС должна стоять на реке, но в нашей местности никаких рек нет – вообще с водоемами проблема. Воду привозят и раздают по квотам. Те, кто может себе позволить – покупают её в супермаркетах. Вода стоит дорого. Остальные товары – по-разному.

Лавиния сегодня танцует особенно хорошо. Мысль, которую я себе позволяю. Неужели её кто-то трахает? Какой-нибудь мужик из тех, кто живет в городе. Вряд ли бы она спуталась с рабочими отсюда. Мысль, которая всё равно крутится в голове. Но ведь она наложница Ракунга – должно быть, ей нельзя.

Никогда не видел её в таком откровенном платье. Раньше она приходила в короткой майке, джинсах или джинсовых шортиках, в устойчивой обуви. Танцевать на маленькой платформе на большой высоте, вообще-то, непросто. Должно быть. Я, конечно, сам знать не знаю. Но я туда как-то залазил, чтобы прибраться после обеда.

Обычно Ракунг Мрак танцовщиц не ест. Ему от твердой пищи становится плохо. А если плохо ему – плохо всему городу.

Я уже рассказывал, что рек и озер у нас нет. Ветров тоже не бывает. ТЭЦ невозможны – просто нечего жечь. АЭС – после последней катастрофы никаких АЭС в округе просто нет. Да и специалистов, которые смогли бы запустить их, нету тоже.

Зато у нас есть Ракунг Мрак – упырь, старый, как само время. Древний и редкий вид упырей, которые с возрастом и количеством выпитой крови становятся всё больше и больше. Упырь мутант.

Когда-то он был упырем обыкновенным. Наверное, лет двести назад. Эти твари долго живут.

Он бегал по улицам, хватал и пил зазевавшихся, а так как был сыном прошлого мэра, ещё и ничего ему за это не было.

Я не знаю, что было раньше – историю нам не преподают. Когда я родился, упырь уже сидел на городе и давал ему свою кровь. Город сдавал кровь ему, он гнал эту кровь через ГЭС, та вырабатывала энергию, город жил. И живёт до сих пор. За счёт монстра, размером с двадцатиэтажный дом. Вес которого никто не знает – сколько может весить гора, упирающаяся в темное небо?

Небо здесь всегда темное, потому что над городом давно висит облако смога – от прошлой аварии АЭС. Возможно, именно это и вырастило нашего мутанта до таких размеров. Теперь единственная наша гидроэлектростанция находится в его теле – внутри этой горы тухлой плоти и старого мяса. Внутри этой плоти гоняется кровь горожан и вырабатывается энергия – чтобы работали супермаркеты, можно было ездить на метро и на улице светили фонари.

Кровь они сдают добровольно – есть ежемесячная норма. Её не хватает, так что кровь можно обменять на квоты, например, на воду – легально.

Деньги не в чести – кровь стала валютой.

Или можно продать свою кровь за сухой концентрат из старой крови упыря. Не вполне легально, но спросом пользуется. Потому что упырь у нас – телепат. В крови остаются кусочки разнообразных образов его долгой и насыщенной жизни. Их можно посмотреть.

С развлечениями у нас не очень.

Электричество нужно населению, чтоб работали их старые гаджеты – и на них можно смотреть весь сохраненный до катастрофы контент. Новый тоже создается – но он сугубо местный, потому как мы все под куполом этого чертового плотного смога, и если бы к нам не везли по оставшимся дорогам товары, еду и воду, я бы думал, что мы отрезаны от всего мира, или вовсе остались в мире одни.

Ещё я думаю, что плотный смог, накрывший нас, как крышка гроба, может, и является причиной того, что нет больше интернета, телевидения и любой связи с внешним миром, а может – причина – наш здоровый, величиной с гору, телепат.

Раньше Лавиния со мной здоровалась, теперь перестала. Вряд ли зазналась – скорее, её что-то сильно тревожит, но она не признается. Надеюсь, она не подсела на сухой концентрат. Как танцовщице ей его, должно быть, легко достать. Ей вообще многое можно. Она числится в наложницах Ракунга Мрака, а это значит, у неё есть еда и вода.

От Лавинии хорошо пахнет.

Это редкость в нашем городе, чтоб от кого-то пахло хорошо. Из-за нехватки воды и неимения какой-либо альтернативы мыться и стирать одежду большинство людей почти не моется.

Канализация когда-то давно забилась и работает плохо, так что город погряз в нечистотах. Запах зловоний постоянный его спутник. Хотя я думаю, что больше всех вместе взятых воняет сам Ракунг Мрак.

Правда, я работаю в непосредственной близости от его туши, так что я должен бы уже быть практически невосприимчив к запаху, но я заметил, что от Лавинии пахнет хорошо.

В отличие от многих, она тратится не на духи, а на мыло. И воду, выходит, не только пьет.

Волосы у неё частенько чистые и довольно длинные – значит, тратить ей приходится много. Но она становится всё более и более тощей. Неужели экономит на еде?

Если Мраку перестанет нравиться её фигура, она вылетит из наложниц. А их и так недолюбливают. Ей останется заниматься чем-нибудь грязным. Её и так считают шлюхой. Хотя она, как и другие, не вступает с Мраком в физический контакт.

При его габаритах это невозможно.

Но на то он и телепат, чтобы обходиться.

Каждый раз, когда наложница танцует перед его глазами на платформе, рискуя жизнью, извиваясь на такой высоте, он представляет, как с ними совокупляется. Во всех извращенных вариантах, на какие способно его воображение. А оно способно на многое – за двести или больше лет праздного разврата.

К сожалению, я это всё тоже вижу. Я не специально, просто я нахожусь при Мраке круглосуточно и, против своей воли, обучился телепатии. Мраку пришлось меня научить, потому что ему надо со мной общаться.

Я тот, кто его кормит.

Кто каждый день ездит вдоль этой живой горы, внутри которой шумит ГЭС, на лифте, снизу принимает баллоны крови, несет их в лабораторию для очистки и проверки, потом поднимает наверх и, следя за показателями внутри туши Мрака, вливает в него эту кровь.

А он всё больше и больше жрет.

Крови живых и здравствующих жителей бы не хватило, все это прекрасно понимают – Мрак жрет каждый день. Люди сдают недельную норму, сдают сверх нормы за квоты, сдают подпольно на концентрат или еду. Ну и… приносят неизвестно чью кровь, и мы её берём. Потому что монстра надо кормить. Мы не спрашиваем. Никто не спрашивает.

Наш Мрак – телепат, и если кто-то будет не согласен с ним, у каждого из них взорвутся головы. А может – вообще у всех. Но кто тогда будет его кормить?

В городе действуют банды убийц. Кровь дефицитна, кровь – понятная валюта с твердым курсом. Кровь всегда нужна. И пока за неё платят и не спрашивают – банды будут процветать, а остальные – не нарушать комендантский час.

Мне интересно, как живет Лавиния, но я не могу отлучиться от своего места, а разговаривать она со мной… брезгует? Или ей просто невмоготу?

В последнее время кажется, что ей осточертело быть здесь. Всё вокруг её раздражает. Всё достало. Меня вдруг озарило догадкой. Она надела сегодня красное платье, чтобы спрыгнуть с платформы? Я представил её полет. Будет красиво, но недолго.

И теперь всю оставшуюся часть танца я волнуюсь.

Вернёмся к тому, что я чуть-чуть телепат. Работающий только на приём. Это значит, что ко мне прорываются видения Мрака. Он транслирует их себе и танцовщицам, так что они находятся в неком трансе.

Если девушки просто стоят перед ним столбом, у него ничего не выходит. Он заставляет их извиваться в танце. Без этого ритуала ничего не начинается.

Можно сказать, Лавинию сейчас имеют при всём городе. Но никто этого не видит, кроме Мрака и самой танцовщицы. И подсматривать могу я. Но я стараюсь не смотреть.

Эти видения с Лавинией сами лезут в мою голову, но она там… бывает неестественно изогнутая или вовсе разодранная на части, и я не могу на это смотреть. И не представляю, как терпит Лавиния. Думаю, она просто не может сброситься с платформы – Мрак ей не позволяет. У него есть власть над танцовщицей.

Однажды я набрался смелости и сказал об этом Лавинии. Она тогда ещё со мной говорила. Она пожала плечами и не ответила.

Я очень хочу, чтобы она заговорила со мной снова.

Сегодня она закончила танец, но не ушла. Она лежала на платформе, не двигаясь. Тогда Мрак приказал мне проверить.

Лифт наверх для служебных целей и для танцовщиц один и тот же, а на платформу они перебираются по небольшому мостику, который я убираю и выдвигаю снова, когда им пора уходить.

Лавиния не двигается, и я выдвигаю мостик, чтобы идти за ней. Она не приходит в сознание, а мне неуютно находиться перед самыми глазами Мрака. Когда я копошусь где-то сбоку, как букашка, за свои мысли я не беспокоюсь, но вот так сидеть здесь, как на ладони, неприятно.

Я беру Лавинию на руки и пытаюсь унести. Моих сил не хватает. Ещё надо пройти по тонкому мостику на высоте двести футов. Я прошу девушку.

– Лавиния, проснись. Помоги мне.

– Что тебе надо? – шепчет она.

– Мне надо пронести тебя по мосту. Я не уверен, что смогу.

– Тогда сбрось меня, я не против, – она обвила мою шею рукой. Если это такое предложение свалиться вместе – против я. При всем своём ничтожном и рабском существовании вот так глупо я не согласен. Но не настолько боюсь, чтобы не пройти по мостику.

Я даже не против того, что всё происходит медленно. Она чудесно танцует, вкусно пахнет и не сказала мне ничего плохого. Сегодня отличный день, даже если мы сорвёмся.

Я утащил её в свою каморку, где стояли поршни и раструбы, принимающие кровь, которая пойдет дальше в мясную гору, потечет реками по артериям и венам Мрака, и, в конце концов, подарит кому-то свет. Кто-то сегодня для этого умер. И, скорее всего, был против такого исхода.

– Зачем ты тут? Кормишь его? – шепчет Лавиния, разглядывая место кормежки. Тут валяются пустые баллоны, которые мне нужно унести вниз. Мрак заправляется как раз во время выступления танцовщиц.

Что происходит в городе, как живёт население, чем его кормят и за счёт кого – всё это ему не интересно.

Кровь и женщины – вот и всё, что его интересует.

– Помнишь, когда-то я сказал тебе, что у него есть власть над тобой.

– Это очевидно, – ответила Лавиния.

– Почему? – спросил я.

– Потому что я здесь, а не там, – она махнула рукой вниз.

– У тебя тоже есть власть над Мраком, – признался я. – Когда ты танцуешь, его разум в твоей власти. У других танцовщиц так не выходит. Он всецело занят тобой.

– А ты откуда знаешь? – она удивилась.

– Я с ним общаюсь, – я постучал себя пальцем по лбу. – Когда он смотрит на твой танец, он не отвечает.

– Ты тоже каждый раз смотришь на мой танец.

– Я смотрю на то, как ты танцуешь. Только на то, как ты танцуешь.

Я очень стараюсь смотреть только на это.

Кажется, она меня поняла.

– Знаешь, – она устроилась на грязном, затоптанном полу удобнее, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги, – я стараюсь не смотреть на то, что показывает мне Мрак. Я думаю о своём танце. Потому что точно знаю, что его кто-то видит. Что кто-то на меня смотрит. На то, как я танцую.

– Ты очень красиво танцуешь.

– Спасибо, – она кивнула. – Я думаю, что поэтому я не сошла с ума, как другие танцовщицы. Потому что я думаю про свой танец и знаю, что на меня кто-то смотрит. Это придает мне осмысленности.

– Ты танцуешь настолько хорошо, что Мрак сейчас спит.

– Значит, он не слышит нас? – она покосилась на гору.

– Наверное, нет. Но точно сказать нельзя.

– Почему ты его не отравишь?

– Все умрут?

– Тебе не всё равно?

– Ты тоже умрешь.

– Ну и что? Разве это жизнь?

– Мне нравится на тебя смотреть.

– Кто тебе мешает? – она легко повела плечами, так, чтоб с них скатились волосы.

– Шутишь?

– Когда задавала первый вопрос, не шутила, – она посмотрела пристально.

– Ну ладно, – я полез под стол и вытащил баллон. Снял с него крышку и подполз к Лавинии.

– Дай руку.

– Зачем?

– Надо.

Она протянула свою руку. Я высыпал ей немного содержимого бутыли на ладонь.

– Это что? Это ведь…

– Молчи.

– А этого хватит? – она выдохнула вопрос мне в лицо. Никогда не находился с ней так близко.

Я высыпал ей на ладонь серебро. Старые, потемневшие колечки, сережки, гвоздики от украшений, цепочки. Разный лом, который смог найти и насобирать за последнее время.

– Я очень редко выхожу в город, так что процесс идёт медленно, – признался я. – Не уверен, что этого хватит.

– А если… – она задумалась. – Если добавить битое стекло? Ведь это тоже вредно.

Пустить по кровотоку абразив – вот о чём она думает. Это для живого человека смертельно. Если попадёт в пищевод и дальше – всё внутри исполосует, и помрет несчастный от внутреннего кровотечения. Но разве потерей крови можно испугать упыря?

Если вдруг его совсем перестать кормить – что он сделает? Убьет нас всех? Нет, скорее всего, будет мучать. Он это сможет. И, в конце концов, кто-то не выдержит и найдёт, чем его покормить.

Я постарался ей быстро изложить, что битое стекло нам ничем не поможет, а вот серебро для упыря – отрава.

– Я поняла, – она сжала мою руку. – Я тебе помогу.

– Я думал, что сегодня ты решила сброситься с платформы.

– Я хотела, – внезапно призналась Лавиния. – Но сейчас у меня появилась цель.

Так мы стали заговорщиками. Лавиния приходила ещё три раза, и каждый раз проносила на себе серебряные украшения. Она танцевала лучше и лучше. Оказывается, она не знает предела своему совершенству. Она танцевала так хорошо, чтобы Ракунг Мрак точно заснул. А я, конечно, воображал, что она танцует для меня.

После она заходила ко мне и отдавала все свои украшения. Она не просто цепляла их на уши, на шею и на руки – прятала в одежде, в белье и даже в обуви. Она в буквальном смысле танцевала на шипах.

Баллон быстро наполнился.

– В следующий раз. Когда я буду танцевать, – шепнула мне Лавиния на прощание, поцеловав в щеку.

Я почти уверен был, что готов выкинуть этот баллон с ядовитой начинкой, чтобы нам вновь пришлось собирать это серебро по крохам. Но я не мог так поступить с ней. Должно быть, Лавиния видит куда больше видений Мрака, чем я.

В тот день было холодно. Дул сильный ветер. Чем-то это хорошо. У Лавинии был повод подняться наверх в теплой одежде, и она пронесла с собой ещё украшений. Куртку ей пришлось оставить. Мраку нравилось, когда танцовщицы крутились на платформе полураздетыми.

«Хоть бы он не убил её сегодня» – возникла у меня в голове странная мысль. Я покосился на Мрака. Что это было? Это точно подумал я?

Упырь, как и всегда, невозмутимо ждал начала представления. Глаза его двигались, поймав в поле зрения Лавинию. Он наблюдал, как она пробирается на платформу по тонкому мостику и, наконец, остановил вращение своих глаз, зафиксировав взгляд прямо перед собой. Он приготовился всецело насладиться зрелищем.

Лавиния танцевала долго. Задорно и дико – действительно как в последний раз. Она перебрала все свои лучшие движения, повторяла их снова и снова. Она уже начала повторяться. И мне начало казаться, что она выбивается из сил. По времени Ракунг Мрак должен был заснуть. Но он не спал.

Лавиния продолжала танец. Я медлил. Я уже влил первую партию крови, разделив кормежку на две части. Мне хотелось усыпить бдительность Мрака. Во время танца он должен думать только о Лавинии. Так что не заметит сразу, что я делаю. А потом он заснёт. И мы успеем сбежать, прежде чем он почувствует действие яда.

А, может, мы ничего не успеем. Я не знаю. Я даже не знаю, сработает ли?

Она танцевала, он смотрел. Она танцевала, он смотрел… Она танцевала. Она выбилась из сил. Он продолжал смотреть на неё.

В городе появились пищевые фермы. Так их назвали. Люди продавали себя, своё тело, чтобы вырабатывать кровь. Они получали кредиты, отдавали их родственникам или меняли в последний раз на концентрат и уходили в рабство к фермерам. Их вводили в полубессознательное состояние и подвешивали, раскладывали по ярусам в тесном помещении. Кормили по минимуму и поили по чуть-чуть – ровно настолько, чтоб те не умирали. И каждый день сверх меры выкачивали и выкачивали у них кровь.

Гуляла отговорка, что всё это дело добровольное – что выйдет срок, ты получишь свободу, восстановишься и будешь жить дальше. Но это звучало настолько глупо, что никто не верил.

Это стало сверх аморальным, когда семьи начали сдавать в такие кровяные фермы своих престарелых родственников и детей.

– Этот город надо убить, – сказала Лавиния, когда мы обсуждали последние новости. Когда она сидела тут, в каморке, со мной в прошлый раз. – Это всё нельзя спасти. Это больше не достойно жизни.

– Это неправильно, – возразил я. – Я хочу убить упыря, а не город.

– А что с ними будет без него? – Лавиния смотрела вниз. – Станет только хуже.

А ещё я не знаю, что будет с упырем, когда он поймёт, что отравлен? Да и хватит ли серебра?

В его внутренностях много металла, гидротурбины из нержавеющей стали, гидрогенераторы. Чтобы отрубить город от электроснабжения, можно устроить аварию на площадке с трансформаторами, или дальше, на распределительном устройстве, но зачем? И как? Все объекты охраняются бандами. И можно ли убить гору старой перегнившей плоти несколькими килограммами серебра?

Я начал сильно сомневаться, но Лавиния танцевала. Когда ко мне пришла мысль, что в конце этого дикого танца она совсем выбьется из сил и умрёт, я решил, что хотя бы должен исполнить задуманный нами план. Если упырю непоздоровится несколько дней, это ведь уже будет не напрасно.

Никто из нас не может сбежать. Ты просто не выйдешь из города. На дорогах везде охранные пункты, и не сунешься в ядовитые кровавые болота и мутирующие леса.

Я решаюсь и высыпаю в раструб для кормления весь баллон с серебром. Чтобы содержимое быстрее достигло цели, я заливаю всё сверху ещё одним баллоном крови.

Дело сделано. Мои лоб и спина мокрые от пота, руки трясутся. Лавиния продолжает танцевать. Уже медленнее. Я не вижу, о чём фантазирует упырь. Сегодня просто не могу.

Как вдруг я слышу рёв. Смотрю на застывшую Лавинию. Она что-то увидела. То, что можно рассмотреть с её платформы, но не видно мне. Упырь наклонился над ней, оскалив желтые зубы.

Сбросив с себя оцепенение, я рванул за мостиком и выдвинул его на платформу. Перебрался к Лавинии в последний момент – упырь решил сожрать её. Зажравшийся мешок гнилой плоти – почему он так решил? Сегодня она превзошла себя.

Меня окатило волной гнилостного запаха. Я буквально выдернул Лавинию из-под полоснувших по платформе клыков.

– Бежим отсюда, бежим, бежим, сваливаем, – повторял я скороговоркой, пока мы ползли по мостику.

Упырь пошевелился всем телом, чего давно не было. Все установки внутри него недовольно заскрежетали металлом. Опора платформы не выдержала, и маленький подиум, служивший танцовщицам верой и правдой, полетел вниз. А вместе с ним и наш мостик.

Я успел залезть на опору со своей стороны. Зацепился и повис, болтая ногами на высоте в двести футов. Лавиния, к счастью, зацепилась за меня и по мне залезла на твердую площадку, ведущую к зоне кормления, первая.

Я не думал, что танцовщица вспомнит про меня, но она повернулась и помогла мне вылезти.

Сколько-то времени нам понадобилось, чтобы отдышаться. Вокруг всё шаталось. И вот тогда мы увидели, что по груди и брюху упыря разрастается дыра. Сорвавшаяся турбина молотит лопастями, разбрасывая кровь, жёлтые глаза Мрака вращаются, из пасти вырывается рёв.

– Надо бежать, – шепчет Лавиния. – Пока работают лифты.

– С ума сошла, – я её остановил. – Ещё не хватало застрять в кабинке и сорваться с такой высоты.

Через мгновение весь город потух, как по щелчку пальцев. Всё вокруг погрузилось в темноту.

– По лестнице, – сообразил я и потащил танцовщицу к пожарной лестнице, служащей больше для ремонтных работ на всех уровнях опорных сооружений.

Мы полезли вниз по лестнице.

Мрак бесновался. Его крылья давно вросли в землю, но он умудрился поднять и оторвать от земли левое, разрывая кожу, плоть, сухожилия. Теперь он хлестал своим крылом, задевая спину. Мы, к счастью, спускались с другой стороны.

– Что будет, когда он начнет падать? – спросила Лавиния.

– Не думай об этом, торопись, – попросил я. Лестницу начинало вести, металлические конструкции корежило.

– Посмотри, он ведь кровью заходится. Это сколько в нем хранилось? – удивляется Лавиния, наблюдая, как кровавый водопад хлещет под напором вниз, в сторону города.

– Наш источник энергии – гнилая бочка с кровью.

Опоры обломились с металлическим хрустом – легко, как ножки кузнечика. Мы с Лавинией полетели вслед за ними – по кривой – в сторону водопада. К счастью, упали на крыло и по нему скатились в тягучую зловонную бурую лужу. Сюда не добивал напор вытекающей из Мрака жидкости, она заворачивалась, образуя ржавую заводь, смешиваясь с грязью. И мы в ней чуть не утонули.

Выбираться из этого тягучего месива было сложно, спасло только то, что было неглубоко и, встав на ноги, уже можно было как-то бороться и со слабым закручивающим и тянущим по спирали течением, и с цепляющей вязкостью грязи.

Лавинию я нашёл по волосам, плавающим на поверхности. Схватил за них и вытянул танцовщицу. Высвободившись из трясины, она судорожно втянула в себя воздух. Готов поспорить, не смотря на зловонный запах, это был лучший в её жизни вдох.

Мы вылезли на то, что условно можно было назвать твердой землей. Вокруг простиралось болото. Двигаясь наощупь, вооружившись палками, чтоб проверять дорогу впереди, мы медленно уходили от бесновавшегося Мрака.

– Думаешь, он сможет встать? – спросила Лавиния.

– Нет, – ответил я. Я не знал, и мне не было до этого дела. Меня больше волновала возможность, что это чудовище упадет. И плохо будет, если в нашу сторону.

Мы шли всю ночь, наконец, выбрались к дороге. Заставы не было, или мы прошли мимо неё по болоту, даже не заметив. Поднявшись на пригорок, догадываясь, что скоро должен быть рассвет, мы посмотрели на город, из которого выбрались.

– Как думаешь, что там сейчас происходит? – спросила Лавиния.

– Грабят супермаркеты, дерутся за еду и воду. Те, что сразу не потонули, – предположил я.

– Банды, должно быть, беснуются.

– Если у них есть машины, они вскоре поедут из города. Может, по этой же самой дороге. Надо быть осторожнее, – я отдирал куски грязи от одежды.

– Ты хоть представляешь, что мы натворили? – спросила Лавиния снова.

– Как понимаешь, представляю. Да и зачем представлять, мы на это смотрим.

Лавиния смотрела не на город. Она встречала рассвет.

– Никогда не думала, что окажусь такой злодейкой, что потопит свой родной город в крови, – прошептала она.

– У тебя там были родственники?

– Нет. Никого, о ком бы я сожалела. А у тебя?

– И у меня никого.

Она кивнула и взяла меня за руку. Мы так и сидели, смотря на слабо светлеющее небо, пока не услышали шум мотора.

Это была машина с цистерной. Ехала, к счастью, в город, а не из него.

– Там авария случилась, – объяснил я вышедшему водителю. – Туда лучше не соваться.

Эта машина везла в город чистую воду.

– Вот как, – водитель покачал головой. – Да, пожалуй не стоит. Поеду обратно.

– Подвези нас, – предложила ему Лавиния. Предложила, а не попросила.

– С какой стати? – усмехнулся водитель. – Что с вас взять?

– Ну… – она оглядела его с головы до пят и усмехнулась в ответ. – Я танцовщица. Я тебе станцую.

– Ладно, – кивнул он. – Ехать назад далеко. Садитесь. Расскажете, что случилось.

– Обязательно, – Лавиния подмигнула мне и пошла к машине.