Город Радости

Эльк добрался до перевала и заглянул по ту сторону горной гряды. В мороси, делавшей картинку нечеткой, – далеко внизу, в долине – виднелся город Радости. Он состоял из двух- и трехэтажных построек и прятался в садах, ничем не примечательных.

«И что в нем радостного?» – подумал Эльк.

Но, наверное, что-то было.

А вот в его родной деревне точно не было. Какая там радость, когда урожай рекордный: значит, придется расширять склады, – а после изнурительной работы грядет пора осенних свадеб, и голова будет трещать неделю?! Но старики рассказывали про радость, улыбки и заливистый смех: якобы они до краев наполняют человека ощущением жизни. Наверное, врали, а может, совсем из ума выжили. Но Эльк верил: по этой причине – с целью испытать, что такое радость, – и предпринял долгое и опасное путешествие.

Теперь он находился почти у цели, но неведомая радость все не наступала: во всяком случае, никаких необычных ощущений он не испытывал. Следовало поскорее спуститься в долину и испытать все возможное.

Эльк еще немного постоял на мокрых камнях, ежась от сырости и порывов пронизывающего до костей ветра, потом приступил к спуску.

К вечеру он добрался до мощеной дороги, на которой стали попадаться путники, проплывавшие мимо на повозках, запряженных ослами, или пешим порядком – небольшими сплоченными стайками.

Путники имели круглые глаза и круглые рты, а их кожу покрывали серебристые чешуйки. И одежду люди-рыбы носили чешуйчатую, за счет чего оставалось непонятным, где кончается платье и начинается кожа. Но самым примечательным были раскрашенные лица. От уголков губ в направлении жабр тянулись полосы, намалеванные розовой краской. Эльк понятия не имел, что бы это значило.

«Как странно», – думал он.

Попадались представители иных зоонародностей, одна причудливее другой. Всех объединяло то, что губы были удлинены с помощью розовой краски. Это придавало лицам определенное – часто жутковатое – выражение.

Эльк пытался разговорить путников, с целью выведать, что такое радость, улыбки или хотя бы – зачем нужны розовые полосы на лицах, но путники попадались неразговорчивые и отворачивались.

К вечеру он добрался до городских ворот, над которыми трепетал транспарант с надписью: «Город Радости».

Эльк ощутил законную гордость – но только не радость, о которой по-прежнему не имел малейшего представления.

С мыслью – вот сейчас он испытает нечто необыкновенное – парень зашел в ворота. Его обхватила и повлекла за собой толпа людей-рыб и других созданий с прорисованными губами. Это вогнало Элька в ступор. На миг показалось: он остался дома, это деревенские парни и девчата переоделись, раскрасились и занимаются не пойми чем – вообще с ума посходили. Какая там радость?! Старики уверяли, что радость – нечто прямо противоположное печали, а в городе Радости Эльк не испытывал пока ничего другого.

Некоторое время он бесцельно шатался по улицам, прислушиваясь к ощущениям, рождающимся в организме. Но, к вящей своей досаде, ничего принципиально нового по-прежнему не испытывал. Привычная удрученность одолевала.

Вскоре заметил, что его вроде как сторонятся. Прохожие на улицах толкались, задевали друг друга локтями, но вокруг приезжего, куда бы он ни направлялся, мигом образовывалась пустая зона.

«Интересно, почему?» – думал Эльк.

К тому времени морось прекратилась и стемнело. На улицах зажглись факелы, отчего город приобрел фантастический вид.

К тому времени Эльк, у которого с утра во рту маковой росинки не было, изрядно проголодался. Хорошо, что на улицах еще торговали. Но цены неприятно удивили: в городе Радости пирожок с требухой стоил столько же, сколько в его деревне целый баран. Но голод не тетка – пришлось раскошелиться.

Тут случился инцидент, и снова неприятный.

Не успел Эльк докушать купленный пирожок, как словно из воздуха соткались люди-шакалы. Двое. Они имели волосатые лапы и головы с отвислыми щеками. Но особенно – даже больше, чем полосы, протянувшиеся от губ к мохнатым ушам, – пугали глаза. В них притаилось голодное выражение, которое Эльк затруднился определить.

Мелькнула опасливая мысль:

«Неужели это и есть радость?».

Но нет: такого не могло быть, потому что не могло быть.

Люди-шакалы были вооружены саблями и имели одинаковую форму одежды. Из чего следовало: они представляют местную власть.

Эльк никогда не имел дела с представителями власти – если, конечно, не считать деревенского старосту, безобидного старичка с выцветшей от времени бородой. Но, в отличие от него, здешние служители закона были молоды и агрессивны.

– Кто такой? – спросил первый из людей-шакалов.

– Просто-человек, – ответил Эльк.

– Оно и видно! – хмыкнул второй. – Почему вид грустный?

– А какому ему еще быть? – не понял Эльк.

– С тебя штраф за нарушение общественного порядка.

А первый бесцеременно ощупал пояс приезжего: наверное, приметил, откуда тот доставал деньги, чтобы купить пирожок. Нащупал монеты и потянул к себе.

– Но это мое! – воскликнул Эльк, отступая на шаг.

В деревне он не привык, чтобы вот так – ни за что, ни про что – отбирали честно заработанные деньги.

– Слышь, он отказывается, – обратился второй человек-шакал к первому.

И тогда первый – исподтишка и очень умело – ударил Элька в нос, с первой попытки расколотив его в кровь. От удара парня отбросило на колени. Тогда второй человек-шакал, вроде бы даже сочувственно, наклонился и деловито посоветовал:

– Вали отсюда, пока не поздно. От всей души говорю.

И люди-шакалы, вытащив из-за чужого пояса деньги, удалились.

«Ну ничего себе, город Радости», – поразился Эльк.

После избиения он почувствовал себя скверно – почти как в деревне, после того, как на него свалилось мельничное колесо. Но здесь рассчитывать на помощь односельчан не приходилось. Поэтому парень, еще окончательно не оклемавшийся, продолжал стоять на коленях, ощупывая повреждения.

Все это происходило на улице: полутемной, но достаточно людной.

Люди-рыбы оплывали избитого, словно не замечая, а представители других зоонародностей столь же равнодушно обходили, обскакивали или обползали. В результате пустое пространство вокруг заметно расширилось.

Внезапно перед Эльком остановились обутые в грубые башмаки ласты – по всей видимости, какого-то водного млекопитающего. Сверху башмаков виднелись шерстяные носки, а еще выше располагался подол платья, из-под которого выглядывала грубая нижняя юбка.

– Бедненький! Кто тебя так? – послышался сострадательный голос.

– Люди-шакалы! – прошептал Эльк, безуспешно пытаясь подняться на ноги.

– Вот животные! Вечно бы им штрафы собирать...

Эльк почувствовал, как ему помогли подняться.

Открыл заплывший глаз и смог рассмотреть говорившую. Та оказалась дородной особой со смешным – немного вытянутым вперед – лицом и свисающими усами. От округлого рта к морщинистым вискам тянулась все та же странная розовая полоса.

– Спасибо!

– Зови меня мамашей-Тюленем, – послышалось в ответ. – Идти в состоянии? Я помогу.

И мамаша-Тюлень проводила раненого в свою хибару, почти такую же бедную и темную, как в их деревне. Деревянный стол, стулья, такие же шкаф и два топчана – вот и все, что имелось из скудной обстановки.

Правду говорят: чем кто-то беднее, тем сердечнее.

На один из топчанов, потертый и продавленный, уложили больного.

– Нужно вымыть лицо и обработать раны.

Мамаша-Тюлень ушла и вскоре вернулась с тазом воды, полотенцем и коробкой с лекарствами. Намочила полотенце и принялась бережно обтирать заплывшее лицо Элька, на котором больше остального пострадали нос и правый глаз.

Когда кровь была смыта с лица, Мамаша-Тюлень – эта добрая душа – взглянула на результат трудов своих и удивленно воскликнула:

– Где твоя улыбка, гость?

– А что это такое? – спросил Эльк.

Он даже обрадовался возможности узнать, что представляет собой неведомое понятие.

– Как, что такое? Так ты приезжий? – отшатнулась мамаша-Тюлень.

– Ну да, приезжий.

– И зачем, дорогой гость, ты приехал в город Радости?

– Узнать, что это такое... – протянул Эльк, отчего-то шепотом.

Внезапно его охватило нехорошее предчувствие.

– Ну, у нас этого добра полно, – настороженно произнесла мамаша-Тюлень. – Куда ни посмотришь, всюду радость.

– Почему тогда я ее не вижу?

Мамаша-Тюлень запнулась:

– Что? Как не видишь радости? – и отчего-то сразу заторопилась. – Ты спи, спи, болезный. А я сейчас приду. Мне отойти нужно, ненадолго...

С этими словами она торопливо прошлепала из комнаты. Было слышно, как хлопнула входная дверь.

Эльк немного полежал, но усталость взяла свое, и наступил беспробудный сон.

Выспаться было не суждено, к сожалению: вскоре Эльк проснулся, сотрясаемый грубой рукой. Вокруг – в медных доспехах и с медным вооружением – щербились искусственными розовыми полосками солдаты-жуки. А на заднем плане массивной тушей маячила мамаша-Тюлень. Ее короткие усы жестко топорщились, а вытянутое лицо уже не выглядело добрым.

Мамаша-Тюлень докладывала рогатому жуку-командиру:

– Это он самый, господин офицер! Ни разу даже не улыбнулся. И говорит, что не находит в нашем городе радости.

Похоже, Эльк переоценил сердечность здешних бедняков. Но спасаться бегством было поздно.

– Взять! – скомандовал рогатый жучила.

Элька стащили с топчана, на котором он так неплохо прикорнул, и потащили на улицу, а далее – прямиком в городскую тюрьму.

В тюрьме задержанного усадили на стул и, как водится, допросили.

Допрос вел человек-пиявка – скользкий пренеприятный тип с удлиненным телом и присосками на кончиках пальцев. Его ротовое отверстие – практически без губ – располагалось в верхней части туловища. Шея отсутствовала: может, и имела место, но за счет чрезвычайно худых плеч и приплюснутой головы оставалась незаметной.

– Вы, насколько вижу, просто-человек? – спросил человек-пиявка.

– Да.

– Раскаиваетесь в совершенном преступлении?

– Ну конечно раскаиваюсь, – с готовностью признал Эльк. – А в чем, собственно, меня обвиняют?

Человек-пиявка несколько раз ударил кончиками пальцев по столу. Еще при первом ударе пальцы намертво присосались к его поверхности, а во время последующих ударов присосавшийся стол угрожающе бил деревянными ножками об пол.

– В антиобщественном поведении!

Так Эльк узнал, какое страшное правонарушение он совершил.

– Вы не улыбались в течение двух и более часов, – продолжал человек-пиявка. – По нашим законам, это является уголовным преступлением.

Расстроенный Эльк пояснил:

– Если бы я знал, что значит улыбаться, то наверняка бы сделал, что положено. Я принципиально не против. Но понимаете, в чем дело: я, собственно, и приехал в город Радости для того, чтобы узнать, что такое радость, и улыбка, и еще смех, счастье. Эти понятия взаимосвязаны – так учили старики в моей деревне.

– Приехали, чтобы узнать? Отчего же не узнали? – строго вопросил человек-пиявка. – Вот, в настоящий момент я улыбаюсь, потому что – как не улыбаться, проживая в городе Радости, лучшем мегаполисе волшебного мироздания?!

– А, – догадался Эльк, – вы имеете в виду эту розовую полосу у себя на щеках? Здесь какая-то путаница. Мне говорили, что улыбка – состояние души, а не краска. Но если так, я, конечно, не против того, чтобы и мне улыбку пририсовали. Ну, если у вас так полагается. Надеюсь, ее потом можно стереть?

– Какая еще полоса?! Какая краска?

От волнения, внезапно его охватившего, человек-пиявка вскочил со стула – вернее, вместе со стулом, который прилип к его заднице благодаря расположенным на ней присоскам.

– Розовая, – по инерции продолжил Эльк, нутром уже понимая, что ляпает непоправимое.

– Да здесь не антиобщественный образ жизни! Здесь самая натуральная ересь! – возопил человек-пиявка. – Эй, стража!..

И Элька потащили в камеру.

Последующие дни Элька допрашивали – в основном о том, по-прежнему ли видит он розовую краску на щеках жителей города Радости, – а когда слышали, что видит, до глубины души поражались степени нравственного падения арестованного.

Измучившись, Эльк начал врать, что видит не краску, а улыбки, но ему предъявили протоколы прошлых допросов. По местным законам, лжесвидетельство каралось не меньше ереси, поэтому Эльк счел благоразумным вернуться к прежним показаниям – во всяком случае, честным. Ведь он по-прежнему наблюдал на щеках жителей города Радости розовую краску, и ничего больше.

Через неделю состоялся трибунал, на котором люди-богомолы в ниспадающих черных одеждах задавали арестованному все те же вопросы:

– Что ты видишь на наших щеках: краску или улыбку? Испытывал ли когда-нибудь радость? Вообще, улыбался ли? Раскаиваешься ли в душевной черствости?

В ожидании ответа они озадаченно вертели треугольными головами, шевелили усиками и пощелкивали сухонькими хищными лапками.

Эльк думал:

«И зачем я явился в город Радости? Вот уж черт надоумил», – а отвечал следующее:

– Я вижу на ваших щеках краску. Но если в вашем городе она называется улыбкой, пусть будет улыбка: я не против... Нет, я никогда в жизни не испытывал радость, не улыбался и не смеялся... Я даже не знаю, что это такое – я уже говорил. В моей деревне ничего подобного не встречалось. Но, если мне хорошенько разъяснят здешние порядки, я сделаю все, что вы пожелаете.

Но люди-богомолы с разъяснениями не спешили.

Под занавес они предложили обвиняемому раскаяться в совершенных преступлениях. Эльк без раздумий согласился:

– Ну конечно, я раскаиваюсь.

– Искренне?

– Еще бы.

Он и в самом деле искренне раскаивался в предпринятом в город Радости путешествии. И на кой ляд ему понадобилось? Но если бы и не раскаивался, все равно соврал, потому что успел убедиться: трибуналу лучше не перечить.

– Тогда, в знак деятельного раскаяния, улыбнись, – потребовал один из людей-богомолов, с длинными, развернутыми перпендикулярно усиками.

– Хорошо, я улыбнусь, – пролепетал Эльк, беспомощно оглядываясь. – Но... мне нужна краска и кисточка.

Несмотря на отсутствие у людей-богомолов кожи, которую заменял хитиновый слой, они при этих словах здорово изменились в окостеневших лицах. А председатель – тот, что с перпендикулярными усиками, – заявил, еле сдерживая негодование:

– Подсудимый проявил неуважение к трибуналу. Но, несмотря на беспримерный цинизм, мы не можем отправить этого заблудшего на казнь, даже трижды им заслуженную. Дадим просто-человеку последний шанс.

И Элька – надо сказать, весьма обрадованного последним шансом – увели. Как вскоре выяснилось, из трибунала в пыточную.

В пыточной заправлял человек-скорпион: существо с огромными черными клешнями, которыми он играючи поднимал чугунные блины, используемые для растяжения костей, или искусно манипулировал миниатюрными щипчиками для вырывания ногтей.

Сначала Эльк не понимал, чего от него добиваются, но человек-скорпион – добрая душа – просветил:

– Улыбнись, парень. Улыбнись, и тебе не придется страдать. Я сделаю так, что ты быстро потеряешь сознание и ничего не почувствуешь.

Вконец запутавшийся Эльк побоялся упомянуть наносимую на лица краску, поэтому честно признался:

– Я не умею улыбаться.

– Ну как знаешь, – обиделся человек-скорпион, приступая к пыткам.

Он методично колол, растягивал, резал, обжигал, ломал, деформировал и выполнял другие изуверские операции с телом Элька, при этом постоянно требовал:

– Улыбнись! Улыбнись! Улыбнись!

А измученный Эльк хрипел в ответ:

– Я не умею! Не умею! Даже не знаю, что это такое.

Через неопределенный период, оставшийся в памяти Элька как невыносимая, слипшаяся, пульсирующая боль, даже человек-скорпион, многое повидавший на своем веку, вынужден был признать:

– Просто-человек неисправим. Не могу заставить его улыбнуться.

Но обвиняемый не услышал – по той причине, что находился в бессознательном состоянии.

На следующее, выдавшееся ненастным, утро состоялась казнь.

Народу собралось множество. Богомолы в черных шапочках величественно восседали под зонтами. Люди-шакалы, которых расставили вокруг трибун в целях поддержания порядка, тайком согревались горячительными напитками. Вечно сонные рыбы, составлявшие массовку, шевелили плавниками и хлопали круглыми глазами. Прочими интересантами был ремесленный зоолюд и приглашенные на культурное мероприятие гости.

На мгновение в толпе мелькнуло вытянутое лицо матушки-Тюленя – но, возможно, Эльку почудилось.

Сначала зачитали приговор:

«По решению высокого трибунала, гильотинировать такого-то, по обвинению в ереси и отсутствии деятельного раскаяния».

В городе Радости казнили с помощью гильотины.

Элька, еще не оправившегося от пыток, наклонили и поставили на колени. Голову закрепили в специальном желобе, а сверху придавили тяжелой плашкой.

И тут все внезапно переменилось, а именно: сквозь тучи пробилось и засияло ослепительное солнце. Мир, пронизанный золотыми лучами, предстал перед приговоренным в новом, доселе еще не прочувствованном, облагораживающем свете.

Лишь толпа, обступившая эшафот, резко контрастировала с внезапно наступившим всемирным озарением. Она была криклива, уродлива и подвержена низменным инстинктам. Вместе с тем имелось в толпе нечто до боли родное, неотъемлемое, свойственное каждому человеку – такое, что Эльк...

В этот момент пружина скрипнула, и гильотинное лезвие сорвалось вниз. Хрустнула шея, и отрубленная голова скатилась с помоста в заблаговременно подставленную корзину. При этом голова заливисто хохотала и вопила:

– Я раскаиваюсь! Я раскаиваюсь!