Город, в котором никогда не идут дожди

Глава 1. «Странности продолжаются»

В ночь с тридцать первого августа на первое сентября провинциальный городок потрясла страшная гроза, подобной которой не было уже несколько месяцев. Сначала небо затянуло чёрными тучами, всё вокруг потемнело — не спасали даже фонари — после чего послышались устрашающие раскаты грома. Время от времени, на долю секунды, улицы озаряла очередная ветвистая молния. И только ночью вода полила как из ведра.

Жители, успевшие за эти две недели отвыкнуть от непогоды, не на шутку перепугались. Улицы окутали мрак и хаос. Огромные мощные капли дождя с силой барабанили по подоконникам, шлёпали по оставшимся листьям, срывая их с веток зловещих деревьев. Все ямки и неровности дорог в первую же минуту были до краёв заполнены водой. По асфальту текли ручьи, в тех ручьях — мусор и небольшие вещички некоторых жителей.

Только что уснувший город пробудился.

На следующий день воздух пропитался влажностью и запахом сырости, всё вокруг было грязным и мокрым.

Так как народ всё никак не унимался и требовал справедливости, мэру, Михаилу Евгеньевичу Громову, пришлось искать по всему городу опытного психолога, чтобы Николай Иванович Ветров проконсультировался с ним — а там можно будет принимать соответствующие меры.

В связи с тем, что слухи о сумасшедшем писателе разлетелись по всему городу, нужный специалист объявился сам, причём почти сразу же. Себя он называл довольно странно: эксперт потусторонних сил и даже тёмной магии. Но смеяться из-за этого над ним осмеливались не все: в узких кругах специалист был знаменит тем, что он являлся превосходным психологом, аналитиком и даже манипулятором. Звали его Фёдор Никифорович Третьеглазов.

Когда Фёдор Никифорович услышал о том, что у одного из жителей, обвиняемого в краже и поджоге, вероятнее всего, шизофрения и ему якобы мерещится девушка по имени Каролина, он как можно скорее связался с Михаилом Евгеньевичем и сказал ему, что с большим удовольствием поговорит с Николаем Ивановичем.

Первого сентября, днём, у двери квартиры Ветрова появился высокий стройный мужчина с грубыми чертами чуть вытянутого лица, ледяными голубыми глазами и коротко стриженными чёрными волосами. Из одежды на Третьеглазове был совсем новый дорогой костюм и начищенные до блеска остроносые туфли. Что удивительно, психолог не взял с собой ровным счётом ничего — ни бумажки, ни ручки, ни визитки.

И то сыграло Фёдору Никифоровичу на руку: сколько бы он ни стучал (дверной звонок попросту не работал), ему всё равно так никто и не открыл.

Третьеглазов ещё немного постучал, потом встал ждать, а пока ждал, узнал от соседей, что из квартиры писатель выходит крайне редко: либо на работу, либо в магазин — и больше никуда. Всё.

После столь неудачного визита к Николаю Фёдор Никифорович связался с Громовым.

Весь оставшийся день все как один ждали. Но Ветров то ли пропал где-то, то ли от безысходности засел где-нибудь в углу своей квартиры. Всё дружно склонились ко второму варианту, а потому вечером первого осеннего дня был вызван специальный отряд, который выломал входную дверь квартиры Ветрова.

Что удивительно, ни писателя, ни его подруги внутри не оказалось.

Провели обыск места жительства. По его результатам можно было с уверенностью сказать: Николай собрал часть своих вещей и все рукописи и, вероятнее всего, незаметно, под покровом ночи, покинул город во избежание дальнейших обвинений и возможного наказания за них.

«Не выдержал обвинений и моральных натисков со стороны народа», — предположил и публично заявил мэр.

Стали опрашивать соседей и каких-никаких знакомых Ветрова. Однако дельную информацию по его возможному месту нахождения от них получить не удалось.

В смятениях и догадках народ жил недолго: уже второго сентября писателя нашли чуть в стороне от основных поселений, где домов было куда как меньше и они уже уступали полянам и густым зарослям трав и кустарников, — мёртвым. Точную причину смерти определить не удалось. Предположительно, Николай упал с большой высоты и впоследствии переломал себе кости и разбился насмерть. Было ли то самоубийство или же просто несчастный случай из-за непогоды — неизвестно. Однако поблизости не было достаточно высоких зданий (да и невысоких тоже), а ветер просто не мог сдуть и забить человека насмерть, каким бы сильным не были его порывы. Да и что Ветров делал на улице в столь позднее время (да, экспертиза смогла установить примерное время смерти), если его вещей и рукописей поблизости не было, как не было их вообще? Стало быть, писателя ограбили. Но ограбили его квартиру или же его самого, после чего так зверски убили? Это тоже осталось загадкой.

Несмотря на всё это, вечером второго сентября в кафе состоялась встреча Фёдора Никифоровича и Михаила Евгеньевича.

На улице моросил дождь, возвращая в город привычную когда-то сырость и влагу. В кафе же было сухо и тепло, в воздухе стоял приятный аромат свежей выпечки.

Оба мужчины были в строгих костюмах, словно негласно пытались перещеголять друг друга. Сидели они без свидетелей, даже Аркадий Петрович Лужев был отпущен раньше обычного. Еды тоже не было — только Громов заказал себе стаканчик любимого латте.

Третьеглазов с подозрением осмотрел соседние столики, наклонился ближе к мэру, словно боясь, что его подслушают и сочтут сумасшедшим, и заговорщицким шёпотом начал:

— Одна из моих теорий заключается в том, что после смерти душа человека остаётся в сознании и продолжает существовать в альтернативной реальности. Более того, душа эта обретает биологическое бессмертие, оставаясь при этом невидимой и неслышимой для обычных живых людей.

Михаила Евгеньевича это заявление лишь позабавило: он хмыкнул и спросил шуточно:

— Значит, наш Николай Иванович всё ещё тут, в городе, но одновременно в другом измерении? Так, выходит?

Психолог остался совершенно серьёзным. Нахмурив брови, он невозмутимо ответил:

— Едва ли. Собранные и исчезнувшие вещи могут говорить о том, что он куда-то отправился. А внезапная смерть и появление девушки — признак того, что за ним пришли.

— Глупости какие. — Мэр откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Глаза же его забегали по сторонам: он вспомнил вдруг, как в самом начале, ещё в середине августа, с ним завела диалог неизвестная леди. Могла ли она быть той «фантазией» погибшего?..

— Это не глупости, а суровая реальность. Если вы хотите раскрыть все эти тайны и загадки этого города, вы должны поверить мне. Николай Иванович продал душу дьяволу. Скорее всего, сейчас они оба в Потустороннем мире.

— Мне нет дела до странностей, которых я не замечаю. Я просто хочу узнать причину смерти гражданина Ветрова.

Голубые глаза Фёдора Никифоровича начали изучающе и даже допытывающе сверлить Михаила Евгеньевича. Не отводя взгляда от собеседника, Третьеглазов неожиданно сказал:

— Вы не не верите мне, а не хотите воспринимать правду. Вы волнуетесь. Возможно, вам есть, что скрывать по поводу нашего разговора.

Громов забеспокоился и почувствовал, что потеет.

— Просто… Я просто видел одну подозрительную девушку…

Психолог злорадно ухмыльнулся. Мэр невольно поведал эту историю, пересказав и его диалог с гостьей.

— Прекрасно. — Теперь уже Фёдор Никифорович откинулся назад. — Мои поздравления: вы вели беседу с дьяволом — той самой Каролиной.

— Откуда вам знать наверняка? Странности легко списать на мистику, потому что их труднее доказать.

— Годы и годы исследований в области демонологии и тёмной магии. Мне ли не знать, что ждёт человека после смерти и что есть дьяволы, которые имеют связь с отдельными людьми и власть над сдавшимися им душами.

— Хорошо, допустим. Но как нам тогда найти Николая Ивановича, если он в Потустороннем мире, а увидеть и услышать его никак нельзя?

Тут Фёдор Никифорович вздохнул и ответил:

— Увы, боюсь, что никак. Конечно, если вы вспомните название города, из которого прибыла Каролина, мы можем узнать, где именно находится душа писателя в альтернативной реальности. Но есть ещё риск, что он умер либо умрёт в ближайшем будущем.

— Но ведь он и так мёртв. К тому же, ещё и бессмертен. Что-то я запутался, — недоумевал мэр. Слова Третьеглазова путали и сводили его с ума.

— Да, но умерло пока что именно тело. Душа перенеслась в Потусторонний мир, обретя биологическое бессмертие. Однако если она захочет, то сможет покончить с собой — повесится, сбросится и так далее, — но что будет с этой душой дальше, не знает уже никто.

— Значит, мы уже ничего не сможем сделать? — разочарованно спросил Михаил Евгеньевич.

— Да. Но вы, по крайней мере, узнали, что произошло с Николаем Ивановичем на самом деле. Хотя, конечно, его мотивы продажи души ещё предстоит узнать…

— Получается, его психическое состояние было здоровым, а кража и поджог — дело рук Каролины? Если так, то Николай Иванович просто не стерпел обвинений. Ох, как ему было тяжело…

— Может быть, сейчас ему лучше, — утешительно сказал психолог. — Но и это нам неизвестно наверняка. Не все знания подвластны человечеству…

— Мне жаль его. У него чудесный роман…

— Не все умеют ценить то, что имеют, но когда становится слишком поздно, ценить уже нечего, — сказал в довершение Фёдор Никифорович. Слова его слились с шумом дождя и утонули в нём, но поразили и больным огнём задели сердце Михаила Евгеньевича, который опустил взгляд и задумался о чём-то вечном и печальном.

Глава 2. «Новое письмо»

Стол был весь завален письмами и их черновиками. В последнее время Клавдия Ивановна Перова много писала, но не могла чётко сформулировать свои мысли. К тому же, события сменялись слишком быстро, чтобы за ними поспевать.

Наконец, вечером второго сентября, старухе удалось написать подходящее обращение. Но и оно валялось почти наполовину накрытым другими бумагами, словно даже этому письму нельзя было доверять полностью. Клавдия Ивановна, хоть и посчитала его всё же самым новым и удачным вариантом, не спешила отправлять его на следующее же утро. Записка эта будет отправлена только под вечер третьего сентября...

«Гошенька,

Я была права! Та девушка действительно приходила к писателю: вчера он пропал, а слухи о нём и о ней разлетелись по всему городу. Казалось бы, он просто сбежал от непонимания, даже писанину свою забрал, но не тут-то было.

Сегодня его нашли мёртвым. Без вещей и писанины. Девушки, конечно же, и в помине не было. Я была права, когда говорила, что чувствую смерть: она пришла за ним.

И тут вроде как мистика какая-то: писатель, конечно, мёртв, но мёртв по странным обстоятельствам — не то был убит кем-то, не то убился сам, не то просто несчастный случай. Да и зачем он собрал вещи? И куда они пропали? Думаю, глупо размышлять по этому поводу, ибо не исключено, что со временем на эти события ещё будет пролит свет. А коль не будет, то не нам знать об этих тайнах.

Да, теперь ни писателя, ни девушки; никого и ничего...

Но вот если она — действительно смерть, а являлась она и к тебе, и к писателю, и ко мне, значит, мой конец тоже близок.

Медлить я не стала. Дела все сделаны, но срок мой итак подходит к концу, так что делать что-то мне уже бесполезно. Разве что вот на днях пойду к нотариусу — заверять завещание. Квартиру я передам семье своей тёти, Тани. Точнее, тем, кто от этой семьи остался...

Часть денег я, конечно, завещаю младшей из них, Полинке. Надеюсь, ты не будешь в обиде на моё решение. Но знай, что ещё немного денег я завещаю и твоему брату.

Так что, быть может, мы с тобой совсем скоро свидимся. Честно сказать, я очень скучала по тебе и ждала момента нашей встречи. Надеюсь и, что ты не серчаешь из-за моих ошибок. Ведь все ошибаются — в том сущность человека. Мир был бы скучным и однообразным, если бы всё было идеально, всего хватало и не было зла. А ошибки… это ведь не конец. Но я, конечно, всё ещё виню себя в содеянном…

А ведь какой смысл имеют все эти ошибки, поражения и победы, если конец всегда известен? У всех без исключения одна судьба, один финал, избежать который, увы, невозможно.

И я приняла свой скорый конец, как приняла и твой. Прости меня, Игорёк, прости и встречай…

Твоя Клава»

Глава 3. «Прибытие в Самару»

Николай довольно быстро потерял счёт времени. Во время взлёта и первых минут полёта он ощущал страшное головокружение и тошноту, всё плыло перед глазами, небо и земля слились воедино. Первые облака, мокрые и ужасно холодные, привели Ветрова в чувство. Над головой и вокруг — бесконечный мутный небосвод, под ногами — неровный, но пушистый ковёр серых и чёрно-серых облаков.

Поначалу писатель издавал нечленораздельные звуки, кричал и стонал, а потом даже выкрикивал фразы: «Это магия какая-то!», «Ай да ведьма!» и «Как бы меня не вырвало на кого-нибудь».

Спустя минут сорок полёта Николай, выровнявшись в воздухе, смог спокойно жаловаться на то, что ему холодно, что он заболеет, не переживёт и непременно свалится вниз. Ветров постоянно глядел на Каролину, которая уже давно отпустила его руку. Она выглядела невозмутимой и величественной даже летя по небу: прямая спина, твёрдость взгляда и только естественная бледность. После пересечения облаков девушка осталась абсолютно сухой — как и после вечернего дождя две недели назад…

— А как мы летим? И как мы спокойно дышим на такой высоте? — всё спрашивал писатель. — Это всё твоя магия, да?

Каролина тихо засмеялась и с милой улыбкой на круглом личике ответила:

— Хах, да.

Небесное путешествие продлилось аж несколько часов, однако Николай готов был поклясться, что во второй половине пути заснул, хоть и продолжил полёт.

Спустя какое-то время небо стало густо-чёрным, тьмой пропитались и облака, которых становилось всё меньше и меньше.

Ветров в один момент захотел нормального, человеческого сна, тёплой и уютной постели, почвы под ногами, наконец. И не успел он начать обдумывать эту мысль, как почувствовал снижение. Он инстинктивно посмотрел на Каролину — и одна её улыбка уже вселила в него надежду.

Прошло минут десять, когда ночные путники вновь прошли сквозь облака и стали опускаться в сторону одного города. По форме, которая складывалась из многочисленных огней, он напоминал Южную Америку, по размерам же превышал тот провинциальный городок в десятки раз.

— Родная Самара, — воодушевлённо сказала Каролина.

— Красивая, — только и выдавил Николай. После нескольких часов тьмы сотни огней били по глазам… и по сердцу.

— А если нас заметят? — спохватился вдруг Ветров.

— Не заметят. — Голос девушки подсознательно заставил поверить ей.

Снижение прошло довольно быстро. К радости писателя, они направлялись туда, где домов и света было куда как меньше.

«Частные дома», — только и подумал Николай.

Из тьмы показались кирпичные крыши мощных домов, деревья, бескрайние качественные дороги. Взгляд Ветрова бегал из стороны в сторону, поэтому он не заметил земли вовремя и от неожиданности упал, едва ноги его коснулись почвы.

К мокрому телу и одежде писателя пристала грязь, листья и веточки, но он, не обращая на это внимания, сел по-турецки и будто дитя, впервые увидевшее мир, начал с любопытством оглядываться. Вокруг была кучка частных домов, в которых ещё (или уже) горел свет; в стороне росли окутанные тьмой деревья, везде была высоченная трава, в нос бил свежий, приятный и прохладный запах природы и ночи, а в уши — трели сверчков и кузнечиков.

Каролина раскинула руки в стороны и с широченной улыбкой, обхаживая всё вокруг, всё не могла насладиться моментом возвращения в родную Самару и тихо приговаривала:

— О Люце, я дома!

Спустя пару минут девушка вспомнила про своего спутника. Она неспешно подошла к нему и протянула руку, помогая встать.

Николай едва стоял на ногах: и от усталости, и с непривычки. Поэтому он шатался и чуть ли не падал, выдавливая всё время одного и то же слово: «Земля!»

Каролина отряхнула Ветрова, взяла его за руки и сказала, глядя ему прямо в лицо:

— Добро пожаловать в Самару! Соберись, мы почти у моего дома.

Писатель как-то туповато кивнул, но пошёл уже более твёрдым и уверенным шагом.

Не прошло и пяти минут, как путники подошли к высоченному чёрному забору с острыми штыками, у ворот которых стояло два крепких молодых охранника.

— С возвращением, миледи! — хором выкрикнули они при встрече. Один из них поспешил открыть ворота, а второй, косо поглядывая на мокрого и грязного Николая с пустым взглядом, наклонился к девушке и прошептал ей на ухо:

— Где вы таких берёте, госпожа?

— Там, где надо, — невозмутимо ответила та и, взяв Ветрова за руку, потащила его внутрь, на свою территорию.

Забором были обнесены немалые земли. Среди тьмы ночи писатель различил живую изгородь, увянувший сад, журчащий фонтан, изящную беседку, огромную конюшню и немалых размеров гараж.

Ну а в самом центре территории, рядом с гаражом, гордо и статно возвышался каменный особняк — огромное и мощное здание, чёрное, как сама ночь.

На первом этаже через большие резные окна сочился яркий свет. Их ждали.

Взгляд Николая так и прилип к дому. У тяжёлых входных дверей с позолотой стояло ещё два молодых, но грозных охранника. Они поклонились Каролине и поприветствовали её; Ветров же на мужчин посмотреть не успел, потому как в этот момент из темноты, совсем рядом, раздался лай. Душераздирающий, злобный лай сразу нескольких чудовищ, разогнавший тишину и покой ночи. Зажёгся фонарь (он даже не обратил внимания, где именно загорелся свет), и лучи его осветили несколько просторных будок, из которых выглядывали недружелюбные морды алабаев и доберманов.

— А ну тихо! — приказала Каролина собакам, и те, заскулив, в тот же миг умолкли.

Николай невольно схватился за сердце, ноги его задрожали, а глаза закатились к небу. Девушка утешительно пригладила его по плечу и сказала уже ласково:

— Всё хорошо, они добрые.

— Д-добрые, — саркастически выдавил Ветров, но понемногу успокоился.

Двери особняка отворились, и в глаза путникам ударил ослепительный свет огней.

Широкие мраморные ступени с золотой окантовкой вели в просторный холл, где взгляд сразу же притягивала массивная хрустальная люстра, отражающаяся в зеркальных панелях стен. Пол был устлан узорчатым ковром глубокого бордового оттенка, а по бокам стояли антикварные консоли с позолотой, на которых стояли уже пустые фарфоровые вазы.

Писатель вертелся, словно волчок, не в силах захватить глазами всю роскошь и богатство одного только главного холла.

К Каролине тем временем подошли слуги и учтиво доложили:

— С возвращением, госпожа! Всё в полном порядке. Вещи, постели, ужин и горячая ванна готовы.

— Я ужасно устала, поэтому мы оба сразу ляжем спать. Всё завтра, точнее, сегодня, но позже.

Николай из их разговора ничего не слышал. Как заворожённый, он сделал круг по холлу, стараясь ничего не трогать, потом подошёл к девушке. Та взглянула на гостя и обратилась к нему:

— Пойдём, я покажу тебе твою комнату. А полную экскурсию я проведу тебе после сна.

— Хорошо, — только и выдавил Ветров и неспешно двинулся за Каролиной.

— Твоя комната на втором этаже, а моя — на третьем. Рядом со всеми комнатами дома есть ванные и туалеты.

— Ого, круто!

Девушка лишь усмехнулась, словно это было лишь частью всех преимуществ.

Удивила писателя не столько роскошь, сколько целостность всего: всё вокруг было совсем новым, нетронутым, в идеально целом и чистом состоянии. Портьеры, ковры, обои, огромные масляные картины, золотые подсвечники со свечами, прикреплённые к стенам коридоров и галерей… В воздухе витал приятный аромат тепла, богатства и уюта одновременно.

Каролина и Николай вышли к одной из резных лакированных дверей. Хозяйка особняка открыла её, пропуская гостя в его покои. Тот ступил внутрь да так и застыл на пороге.

Комната была огромной и просторной, с высоким потолком. По центру стояла кровать с высоким изголовьем, обитым шёлком цвета рубина, и балдахином. Дополняли образ шёлковые покрывала и подушки с золотым шиком. На стенах — тканевые обои с винтажными узорами, а у большого окна — туалетный столик с зеркалом в позолоченной раме. Приятный приглушённый свет бра и торшера создавали обстановку комфорта и даже интима.

— Чемоданы с вещами будут, когда ты проснёшься, — продолжала Каролина. — А сейчас лучше поспи.

— Хорошо. — Ветров спорить не стал. Всё будет, но потом.

Он медленно подошёл к кровати и в чём был плюхнулся на неё. Ноги, хоть и не работали довольно долго, всё равно не держали писателя, а усталость вдруг навалилась такая, что даже нетронутое изящество неповторимого особняка не могли заставить его хотя бы немного умыться или просто раздеться или разуться.

Девушка пожелала Николаю спокойной ночи и покинула его комнату, не дожидаясь ответа. Но Ветров итак не смог ничего толком сказать, лишь пробубнил что-то нечленораздельное и сомкнул глаза. Усталость от полёта, зрелищность нового дома, переселение и мысли обо всём этом накрыли его, и писатель в ту же минуту провалился в долгий и глубокий сон.

Глава 4. «Долгожданный разговор»

Спал Николай долго и проснулся после двенадцати часов дня, что являлось его абсолютным рекордом.

Каролина проснулась на пару часов раньше, а потому встретила Ветрова у дверей его комнаты, когда тот вышел принять душ и переодеться в новую одежду.

— С добрым утром! — бодро и радостно сказала девушка писателю.

— Ага, с добрым. Ну что, поразите меня великолепием ванных комнат?

— С радостью.

Под присмотром телохранителей Каролина торжественно открыла дверь, которая была рядом со спальней гостя.

Сразу же в глаза ударил свет — мгновенно включились лампы; — свет тот отражался от гладких мраморных плиток чёрного цвета, которыми были выложены стены и пол. Помещение было удивительно просторным: в нём помещался и величественный белоснежный унитаз, и раковина с сияющим краном и зеркалом, и большая ванна с серебряными и золотыми элементами, и душевая кабина, и полки. На одной полке стоял стаканчик с зубной щёткой, зубной пастой, зубной нитью и ополаскивателем, а рядом — мыльница с мылом и банка с жидким мылом; на другой — шампунь, гель для душа, лосьоны для тела и для волос, лак для волос и ещё какие-то разноцветные жидкости; на третьей же были сложены полотенца, халат, пара разных мочалок и щётка.

— О Господи, зачем же так много? — От удивления Николай схватился за голову. — Я половину всего этого вижу впервые в жизни!

Хозяйку особняка явно забавляло смятение её гостя.

— У меня ещё больше.

— Да откуда в теле человека столько всего? Или ты каждую конечность разными гелями обрабатываешь? Мы, мужики, и одним хозяйским мылом с ног до головы умоемся, а потом одним полотенцем вытремся.

Каролина уже не сдерживала смех.

— Потом привыкнешь, — заверила она с улыбкой на лице.

— Потом запутаюсь. А где там мой чемодан? — с нетерпением спросил Ветров.

— Уже у тебя в комнате. Правда, одежда у тебя не в лучшем состоянии, поэтому возьмёшь из шкафа, а потом, может, купишь что-нибудь в магазине.

— Но у меня совсем нет денег, а теперь — и работы…

Девушка закатила глаза и пояснила:

— Денег у меня достаточно, можешь не переживать. А насчёт работы мы поговорим позже.

— Хорошо, я понял, — кивнул писатель. — Всё, выйди, пожалуйста, я хочу помыться.

Каролина немного надменно фыркнула, но вышла в коридор.

Спустя пятнадцать с небольшим минут дверь ванной комнаты вновь открылась и из неё вышел Николай, в белоснежном халате и тапочках.

— Да-а, давно я так не купался, — с блаженной улыбкой признался он хозяйке, которая по-прежнему ждала его. По бокам от неё стояло два молодых, но мускулистых телохранителей.

Каролина усмехнулась и ответила:

— Это далеко не все прелести моего дома. Ладно, иди обсыхай и одевайся. Есть хочешь? Ты вчера практически ничего не ел.

Ветров потянутся: он был в прекрасном расположении духа, ни в чём не нуждался и чувствовал себя явно лучше, чем до этого.

— Ну нет, сначала — разговор. Слишком долго я ждал ответов, и вот наконец этот момент настал.

— Ладно. Тогда готовься. Через час тебя отведут в гостиную, там и поговорим.

Писатель кивнул, смирившись. Каролина вместе с охраной ушла вглубь особняка, Николай же остался в своей комнате, а за дверью его сторожили (или просто ожидали скончания часа) ещё две прислуги.

Ветров измерил шагами каждый сантиметр паркетного пола, осмотрел все детали интерьера, как бы привыкая к новому жилищу. Потом достал и разложил свои немногочисленные и скудные вещи, но, посчитав их жалкими пережитками бедного прошлого, убрал их обратно в чемодан с глаз долой. Зато писатель разложил по стопкам рукописи, после чего подошёл к шкафу, готовясь узреть собственные богатства одежды.

Одежды действительно оказалось бесконечно много: на любой сезон и погоду, на любой вкус и расцветку. Нетрудно было найти что-нибудь по душе. Нашёл и Николай. Скинув с себя халат, он надел чёрно-красную футболку с каким-то сложным замысловатым рисунком и джинсовые штаны.

На туалетном столике Ветров заметил гребень. Тогда он встал перед зеркалом и причесал ещё влажные волосы. Теперь не хватало только сбрить щетину и малость подстричься. И будет писатель совсем новым человеком.

Новым человеком.

Слишком быстро он влился в жизнь дома Каролины, слишком неестественно стал привыкать к богатству и роскоши после нищеты и бедности.

Ещё несколько минут Николай сидел в ступоре и обдумывал свою судьбу, своё возможное будущее… Всё было слишком странно и подозрительно. Что так упорно скрывала от него подруга, зачем сначала заманила к себе?

Мысли Ветрова стали более пугающими, и он решил отвлечься. Он взял в руку толстую тетрадь с белой обложкой, ручку и начал делать пометки в относительно новом романе антиутопии.

В половине второго настольные бронзовые часы в комнате писателя издали негромкий, но требовательный звон.

«Кто завёл часы?» — спросил сам у себя гость, подскочив от неожиданности.

Николай встал, и в тот же миг звон стих. Всё так же, с тетрадью и ручкой в руках, он медленно подошёл к двери, открыл её и вышел в коридор. Слуги были готовы: они лишь на миг взглянули на Ветрова и направились на первый этаж.

Центром гостиной был камин из чёрного мрамора с инкрустацией золотом, над которым висел огромный портрет в богато украшенной раме какого-то вельможи. Мягкие диваны и кресла были обтянуты бархатом цвета спелого граната, а декоративные подушки с вышивкой шёлком добавляли изысканности. Тяжёлые портьеры из шёлка с золотым тиснением обрамляли высокие окна, пропуская приглушённый солнечный свет.

Каролина стояла у камина под портретом, спиной к Ветрову. Телохранители стояли неподалёку. На этот раз на хозяйке особняка было изящное чёрное платье, так подходившее к её длинным распущенным чёрным волосам.

Девушка не поворачивалась и вообще не двигалась, поэтому писатель просто сел в одно из кресел напротив неё, не выпуская тетради с ручкой.

— Эм… Ну так что?.. Кто ты такая на самом деле и зачем я тебе нужен? — спросил Николай, нарушая гробовую тишину помещения.

— Помнишь, тридцатого числа, за ужином, я сказала считать меня кем угодно: ведьмой, дьяволом, колдуньей, волшебницей? Так вот… На самом деле я дьявол. И настоящее моё имя — Эвринома.

Ветров от удивления потерял дар речи, но вскоре воскликнул:

— Так ты дьявол! Ясно теперь, откуда все эти странности. Заманила меня к себе в ловушку. А ну возвращай меня обратно!

Эвринома вздохнула — она ожидала такой реакции.

— По природе я действительно дьявол и мне многое под силу. Но кто сказал, что я при этом порождение тьмы? Отчего же дьяволу не быть добрым?

Писатель растерялся. Он взглянул на спину девушки, и новая волна гнева поразила его.

— Потому что все дьяволы — это порождения тьмы, воплощение грехов и олицетворение зла!

— Разве я была такой те две недели? — Эвринома повернула голову. Глаза её были наполнены слезами.

И снова перед глазами Ветрова всплыли воспоминания: Каролина всегда рядом, она поддерживает его, обнимает, оценивает произведения и даёт советы… Благодаря ей городок увидел «Билет на второй этаж», который многим так понравился. А что, если всё это — иллюзии, ложь?.. просто спектакль, сценарий которого с самого начала был продуман? Что ж, главная актриса, она же сценарист, она же режиссёр, прекрасно справилась со своей ролью.

Писатель вскочил на ноги, держа наготове ручку, словно это был кинжал. Телохранители обратили на него свой угрожающий взор, но Эвринома подняла руку вверх, и те не сдвинулись с места.

— Зачем я тебе нужен? — прокричал Николай. — Отвечай!

— А кто сказал, что ты нужен именно мне? Ты добровольно полетел сюда со мной. У тебя был шанс остаться, убить меня и забыть. Но ты нужен не мне, а народу. Я лишь помогла тебе выбраться из грязи и дала шанс жить в нормальных условиях, радуя людей своим творчеством.

Ветров опустил взгляд, но руку не опустил. Она была права и тем бесила его ещё больше.

Девушка медленно подошла к писателю и плавно опустилась в кресло напротив. Жалостливый взгляд красных от слёз глаз не оставлял его в покое.

— Я понимаю тебя. Тебе трудно, больно и непривычно, а тут вдруг ещё и оказывается, что я не просто добрая волшебница, а дьявол. Ты не доверяешь мне, для тебя я загадочная, непонятная и, возможно, зловещая. Я готова рассказать тебе своё прошлое. Но готов ли ты слушать меня?

— Какова вероятность, что ты не будешь лгать? — Голос Николая дрожал, однако сам он сел обратно.

— Я никогда не лгу. Бывало, скрывала правду. Но не лгала.

Ветров опустил взгляд, не в силах что-либо ответить. Эвринома, поняв, что это её шанс, тихо начала:

— Знаешь, я ведь тоже когда-то была обычным человеком, без сверхспособностей. Простым смертным существом.

— Да? — удивился писатель и взглянул в черноту глаз собеседницы.

— Да. Я родилась в Самаре и провела всю жизнь в этом самом доме. Мой отец был бизнесменом и главой одной крупной компании. Я жила в богатстве, ни в чём себе не отказывала. Девочкой я была умной: училась на одни пятёрки и окончила школу с золотой медалью. Ещё у меня было много талантов: я с раннего детства скакала на лошадях, каталась на мотоциклах, водила машины, превосходно рисовала. А ещё я была общительной и добродушной. Любила шум, суету, вечеринки, людей…

— Ты всегда была идеалом, — криво улыбнулся Николай.

— Нет, — отрезала девушка. — Идеалом я не была никогда. У всех есть тёмная сторона, недостатки… Позже ты узнаешь и о моей такой стороне.

Так вот. Я не знала цену деньгам, во многом была счастлива (но не во всём — везде должны быть свои печали). Но однажды меня сразил недуг. Обычная, казалось бы, болезнь разом лишила меня всех прелестей жизни, когда мне было семнадцать. Самое страшное, что не помогали даже деньги. Врачи были бессильны перед непонятным сбоем организма.

Спустя несколько дней меня не стало. Позже я узнала, что были пышные похороны, многие были опечалены моей кончиной. Ещё через пару лет состояние отца увеличилось, ведь ему больше не приходилось меня обеспечивать, и они с мамой переехали в Москву, оставив этот особняк как воспоминание о печальном прошлом. А я… Я стала духом. Дьяволом. Моё новое существо теперь устроено слишком сложно. Пусть я и могу связываться с отдельными людьми, пусть я и наделена рядом сил и способностей, я всё же существую вне этого измерения. Но нам это не помешает. У меня снова есть деньги, дом и друзья. То была воля Люцифера. Возможно, это всё звучит странно и непонятно, поэтому через какое-то время я объясню тебе всё-всё-всё, и всё наконец встанет на свои места, поверь мне.

— Ого, я даже не знал… Но твои друзья… Они реальны? Они знают, что ты дьявол? Или они сами такие?

— Это я тоже расскажу чуть позже.

Рука Ветрова сжала ручку.

— Опять ты что-то скрываешь от меня? — воскликнул он.

— Мне нечего скрывать от тебя. Просто я не хочу, чтобы знания навалились на тебя неподъёмным грузом. Привыкай пока к сегодняшнему разговору, отдохни, привыкай к Самаре, наконец!

Писатель мрачно посмотрел на Эвриному.

— Что мы теперь будем делать? Зачем я здесь?

— Ты будешь жить здесь, в этом доме, и проводить время так, как ты захочешь. Скорее всего, ты будешь писать. И на этот раз, будь уверен, твоё творчество не пропадёт даром. Миллион человек будет читать твои книги и восхвалять тебя! На счёт работы не переживай: денег нам всегда будет хватать (и тут уж можешь не стесняться их тратить), но лучше, конечно, где-нибудь устроиться, чтобы привыкнуть к городу, людям, обществу, от скуки и для разнообразия.

Николай мрачно кивнул, предвкушая нелёгкое будущее.

— Обещай, что всегда будешь рядом. — С этими словами он вдруг обхватил своими руками руку девушки. — Обещай, что не предашь. Обещай, что не бросишь. Обещай, что не солжёшь.

Эвринома посмотрела в его глаза, до краёв наполненные слезами. Он — не она и сдерживать себя не сможет и не станет.

Девушка улыбнулась в ответ той доброй улыбкой и ответила так мягко и заботливо:

— Обещаю.

Глава 5. «Освоение города»

Привыкнуть к новому дому, новому городу, новому образу жизни Ветрову было необычайно трудно. Теперь в его жизни появились чистота, порядок и доступность всего. Здоровая пища, здоровый сон, новая чистая одежда. Простор, вольность, свобода. Нескончаемый запас денег, наконец. Всё, что надо было для более чем прекрасного существования и творения.

Да, вначале непривычно. Да, вначале даже немного некомфортно. Но ко всему можно привыкнуть, со всем можно смириться.

Первые несколько дней писатель провёл в особняке: бродил по комнатам и залам, чтобы не заблудиться и чтобы помещение стало ему родным. Немало времени Николай сидел и в своей комнате, где и писал, и думал о чём-то, и просто оставался наедине с собой.

Бывало, что Ветров прогуливался по территории дома, а иногда даже ходил вокруг забора, всматриваясь в заросли деревьев и благодаря Бога за то, что ему не пришлось жить в многоэтажке посреди мегаполиса.

Писатель поражался всему: в шок его поверг телевизор в зале высотой с Эвриному, личная кухня с поварами, которые могли приготовить самые невообразимые блюда, и сразу несколько машин, два мотоцикла и полная конюшня лошадей. Ведь сколько стоили все эти прелести и роскоши?!

Был у хозяйки особняка и пристроенный к дому большой бассейн, бесполезный разве что из-за прихода осени.

Погода Самары разительно отличалась от погоды провинциального городка. Несмотря на то, что было уже начало сентября, солнце всё ещё не знало покоя и без устали светило и грело город перед зимними морозами. Иногда дул слабый, но приятно освежающий ветер; облака время от времени дарили Самаре тёплые тени; но вот дождей не было от слова совсем. Ни намёка хотя бы на лёгкую осеннюю морось, ни одной, даже самой крохотной, тучки. Только белые и пушистые кучевые облака под бескрайним синим небом.

Эвриноме же всё не сиделось на месте. Ещё первого сентября она навестила своего парня и провела с ним немало времени в тот день. Как оказалось, девушка любила гулять на свежем воздухе, но в одиночку это никогда не делала. Пока Николай привыкал к особняку, Эвринома гуляла с многочисленными друзьями по лесу, возила парней на рыбалку (сама при этом не рыбачила, так как не умела и просто не желала этому учиться), ездила в торговые центры и иногда приглашала свою компанию в гости. В такие моменты Ветров запирался у себя в комнате и не высовывался из неё, боясь показаться обществу.

Девушка несколько раз пыталась познакомить его со своими друзьями, пыталась вытащить в город, посадить за руль или на мотоцикл, но писатель был упрям. От всего он отнекивался, говорил: «Не умею», «Не хочу», «Не буду», «Нет настроения» и «Потом», а сам всё время строчил свою антиутопию у себя в комнате и редко выходил на улицу.

К собакам Николай не подходил и даже не смотрел на них, так как данных животных не переносил и даже боялся. Эвринома, конечно, хотела, что бы он поборол свой страх, погулял с собаками вместе с ней, но и тут Ветров отказывался. Удивительно, но он даже не мог сказать наверняка, сколько именно было собак у хозяйки особняка: все они словно сливались воедино, в одного страшного и бездушного монстра. Зато девушка казалась невообразимо величественной в моменты, когда держала сразу несколько поводков с питомцами и со спокойным, даже равнодушным видом прогуливалась с ними по улице.

Одежду писатель каждый день не менял, много не ел (как не ел и все незнакомые ему блюда), даже в ванной комнате времени проводил не так много. В поведении Николая отражалась его старая жизнь, непринятие новой, старые повадки и привычки — в общем, Ветров продолжал жить прошлым, пусть когда-то и выбрал новое, неизведанное будущее…

Десятого сентября Эвринома обратилась к писателю:

— Коль, сегодня, ближе к вечеру, ко мне придут друзья, и вместе мы поедем на природу. Я бы хотела, чтобы ты погулял по городу, по магазинам, купил бы себе что-нибудь…

— Да я потеряюсь моментально, — развёл он руками.

— Я посажу тебя на такси, обратно приедешь на автобусе (чтобы ты привыкал к людям). Я скажу тебе, как приехать назад.

— Но почему именно сегодня? Давай завтра, когда ты будешь свободна, ты отвезёшь меня?

Девушка в ответ положила руки на плечи Николая и тихо прошептала:

— Знаешь, почему именно сегодня? На десятый день пребывания в твоём городе я окончательно привыкла, а ещё дочитала твой роман и пообещала издать его. Так вот, сегодня десятый день уже твоего пребывания в моём городе. Поверь, всё будет хорошо.

— А деньги? Сколько ты мне дашь с собой?

После этого вопроса Эвринома достала из кармана тёмно-серого худи банковскую карту со словами:

— Вот. Тут на счету… достаточно много, чтобы оплатить любую твою прихоть.

Ветров чуть дрожащей рукой взял карту, а потом поднял глаза на подругу.

— А если вдруг не хватит? Магазины Самары, наверно, — целые лабиринты всевозможных товаров…

— Вряд ли ты захочешь скупить все эти лабиринты, — усмехнулась девушка. — А даже если и захочешь… Помни, кто я такая и на что способна.

Писатель невольно улыбнулся.

— Ну да. Но если я всё равно потеряюсь, это будет на твоей совести.

На это заявление Эвринома расхохоталась.

— Даже если бы ты специально потерялся, сбежал бы от меня, то я нашла бы тебя в любом месте, — сказала она.

Эти слова несколько напугали Николая и одновременно с этим успокоили. Вот же как бывает…

— Ладно-ладно. Прогуляюсь я по вашей Самаре.

Девушка улыбнулась (на лице её при этом заиграла добродушная улыбка, а тень насмешки исчезла): она добилась того, чего хотела.

Глава 6. «Рассказ о путешествии»

Дверь комнаты Эвриномы плавно открылась, пропуская Ветрова в её особенно просторное и роскошное помещение. Писатель, с перекошенным от усталости и чего-то ещё лицом и двумя пакетами в руках, шатаясь, подошёл к большой кровати, на которой сидела девушка: она уже успела вернуться домой. При виде гостя она вскочила, дав ему больше места. Николай бросил пакеты у изножья, а сам грузно завалился на постель, раскинув руки и ноги в стороны.

— Ну что, как всё прошло? — обеспокоенно спросила Эвринома, сев на корточки и заглядывая в пакеты. — Я думала, ты вернёшься раньше.

— О Господи, как это было… О, у меня нет слов. Но, если хочешь, я расскажу тебе всё по порядку.

— Да, давай.

Девушка села на край кровати, приготовившись слушать. Ветров положил ногу на ногу, приподнял голову и начал:

— Вначале всё было просто сказочно: великолепное такси быстро и с комфортом довезло меня до торгового центра. Должен отметить, что людей на улицах ходило невообразимое множество, да и машин было немало. Куча зданий, дорог… Одним словом, цивилизация.

В магазине (точнее, в магазинах) товаров самых разных тьма. Чего там только не было! А ценники!.. Ну да ладно. В общем, взял я там себе футболку (уж больно она мне понравилась), штанишки, кроссовки (я постарался взять подешевле) и несколько пар носков. Короче говоря, с одеждой не поскупился. Из еды… Ну, взял чай со вкусом карамели (обожаю его!) и чего-то ещё по мелочи — закусить.

Писатель поднялся до подушки, на минуту замолчав для передышки.

— Да можешь не бояться, бери, что хочешь, а на ценники даже не смотри, — махнула рукой хозяйка особняка.

— Ну, это я не сразу привыкну. Спросишь у меня, почему так долго? Заглянул в книжный магазин. Мама родная! В жизни не видал столько книг в одном месте, так ещё и в каких изданиях! Тут не удержался: взял немного фэнтези и фантастики по вкусу, ну и классики купил чисто из-за обложек: «Фауст», «Скотный двор», «Преступление и наказание». Там же взял блокнот с золотым тиснением, несколько тетрадей и набор ручек. Походил, посидел, посмотрел, а потом решил к дому двигать. Я устал, пакеты набиты — отчего ж и домой не возвращаться?

Но тут самое интересное происходит. Остановку я нашёл довольно быстро, автобус прождал минут десять. А в автобусе этом… Народу — человек тридцать было вначале, потом на следующей остановке ещё столько же зашло, а потом ещё и ещё. Все как специально садились именно в мой автобус!

А люди в нём — отдельная история. Банда девчонок была: сумки какие-то непонятные, одежда странная, а на лицо и волосы как будто несколько баночек краски вылили.

Ещё двое каких-то человек, мужчина и женщина, на весь автобус вели диалог, даже не пытаясь говорить хоть на тон тише. Полная наглость!

Больше всего меня, конечно, вывел из себя младенец, который безостановочно рыдал как резаный. И никто его не пытался унять, даже родители были безразличны, а другие пассажиры и взгляда не подняли, и внимания не обратили.

Опустим все те мучительные минуты шума, духоты, тесноты и суеты, опустим и огромное количество времени, оставленное в бескрайних пробках, где машин было больше, чем рыб в реке.

Под конец пути, когда и свободных мест стало больше, подали голос пьяницы с конца автобуса. Они всё кричали о чём-то, ржали и всё планировали «собраться да выпить с девчонками». Тут я удивился хладнокровности кондуктора, хотя и сам, признаюсь, испугался и захотел поскорее выйти на улицу. Благо, эти пьяницы вышли на одну остановку раньше меня.

Эвринома всё улыбалась и хихикала, находя всю эту историю забавной. Но Николай и не возражал: лежа на кровати, рядом со своей подругой, он и сам был не прочь посмеяться над произошедшим. Однако рассказ не был окончен.

— Думал, что дойду до дома и всё: найду по охранникам. Но, пока шёл, попались мне на пути ребята лет семнадцати — три парня и две девочки, кажется. Господи, твоя банда, наверно: высоченные, волосы (у всех пятерых) чёрные, длинные, лохматые; одежда рваная, мешковатая и как у готов из нулевых, а то и хуже; ботинки огромные, как на великана, а подошва ещё больше; а макияж и пирсинг… Проколото и покрашено всё, что можно — и у девочек, и у мальчиков, да так, что аж и пола не разобрать.

С этими словами Ветров перекрестился, а девушка, засмеявшись пуще прежнего, небольно ударила его по руке: она не любила упоминаний Бога и всего, что с ним связано, предпочитая вместо «Слава Богу!» говорить «Слава Люциферу!», а вместо «О Боже!» — «О Люце!» И писателю, как верующему христианину, было трудно к этому привыкнуть, а повадки Эвриномы он и вовсе считал чистейшим сатанизмом. Собственно, так оно и было.

— Я так испугался, когда они из-за угла вышли, — продолжал Николай. — Я думал, что они нападут на меня — и всё. Но нет: пошумели, однако просто прошли мимо. Честное слово, я потом перекрестился. А там уже и твой дом показался. Как мне Самара на первый взгляд? Неоднозначно. И неопределённо. Шумно, очень шумно. И людно. Голова кружится от всего этого. Везде машины, высокие здания, технологии… Зато непривычно тепло, даже осенью; автобусы пахнут вкусно, а ещё разнообразие, разнообразие во всём: и в вещах, и в товарах, и в людях. Привыкать, конечно, есть к чему. НО В АВТОБУС Я БОЛЬШЕ НЕ СЯДУ!

Эвринома снова залилась смехом, после чего ответила:

— Ничего, у тебя будет время привыкнуть.

— Главное, чтобы ты рядом была, — выдавил Ветров, неожиданно схватив девушку за талию и, повалив, притянул к себе. Та в ответ с возмущённым выражением лица отодвинулась, всем своим видом показав, что ей некомфортно.

— Эй, ты же любила обниматься…

Эвринома жалостливо посмотрела на писателя, но ответила удивительно холодно:

— Я никогда не любила обниматься. Как видишь, я не идеальна. У меня нутро дьявола…

Николай почувствовал, как сердце его закололо от боли, обиды и разочарования. Он вздохнул и молча отвернулся, закрыв глаза и даже не вспоминая про покупки. Мир рушился в его сознании. Везде его окружали лишь иллюзии, иллюзии счастья…

Глава 7. «Подозрения»

После всего произошедшего в провинциальном городке кто-то наконец обратил внимание на Клавдию Ивановну. Точнее, на её письма.

Люди нашли удивительное сходство писем старухи с происходящим в реальности. Письма эти быстро облетели весь город и дошли до Третьеглазова.

Понятное дело, одного и того же человека не могли видеть два алкоголика или наркомана, а из подробностей обращений к покойному мужу Перовой сразу стало понятно, что тут дело нечисто и в городе действительно происходят странные, мистические вещи. Либо же в свет просто всплыло появление Ангела Смерти, что является перед кончиной человека.

Многие согласились с этой теорией и, решив, что Клавдия Ивановна действительно совсем скоро помрёт, понемногу успокоились.

Один только Фёдор Никифорович наотрез отказался верить этому, хотя публично утверждать не спешил, что Каролина — это один из дьяволов Потустороннего мира.

Громов выступил перед народом с речью о том, что бы все были спокойны и считали Каролину предвестником смерти конкретного человека, а кончину Николая Ивановича — ничем иным, как несчастным случаем во время непогоды. Ещё он заявил, что вещи писателя просто сдуло сильным ветром, часть же их найти удалось. При этом мэр не спешил показывать эти вещи людям, считая это лишним и неправильным по отношению к покойнику.

С Третьеглазовым же Михаил Евгеньевич порвал все связи и больше не встречался и не разговаривал с ним.

На следующий день народ более или менее утих. Все стали забывать про писателя и вернулись к своим обыденным делам и заботам.

Один только психолог не смирился со словами Громова, оставаясь верным собственным теориям.

Поэтому в тот же день, спустя неделю после смерти Ветрова, Третьеглазов решил лично навестить старуху Перову и задать ей несколько вопросов.

Квартира старухи была своеобразным музеем скромной, но достойной жизни, где каждая вещь хранила память, а сама хозяйка являлась последней хранительницей ушедшего времени.

В прихожей было тесновато, но аккуратно. На стене висели крючки для одежды, рядом — зеркало в потемневшей раме. На полу, у двери, валялся вытертый половичок и стоптанные тапочки, которым было уже несколько лет. В углу томилась этажерка с коробками и пожелтевшими газетами, некоторые из которых были ещё советских времён.

Третьеглазов вешать пальто не стал, но разулся, аккуратно поставив остроносые туфли рядом с тапочками хозяйки.

— Проходите на кухню, — учтиво сказала Клавдия Ивановна.

Сама она была приземистой, чуть полной старухой с большими, массивными руками. Лицо её было круглым, печальным, всё его избороздили глубокие морщины. Маленькие зелёные глазки, такие добрые, но такие несчастные, с любопытством осматривали гостя. Волосы Перовой были короткими и седыми, но всё равно аккуратно причёсанными.

Фёдор Никифорович казался особенно массивным и угрожающим на вид в сравнении со старухой, которая была чуть ли не вдвое ниже его.

Психолог, в первую очередь представившись, уверенно прошёл на кухню и сел на один из двух табуретов. На столе, на клеёнке в мелкий цветочек, стояла банка с гречкой, сахарница с ржавой ложкой и алюминиевый чайник. На плите была чугунная сковорода, в которой когда-то постоянно жарили котлеты. В шкафчиках томился скромный набор посуды: эмалированные кастрюли с потёртыми боками, несколько фаянсовых тарелок с советскими узорами и миски с блюдечками. На холодильнике в углу висели магнитики с курортов СССР, животными того или иного года и Олимпийских игр, в особенности — тех, что проходили зимой в Сочи.

Клавдия Ивановна прошаркала следом на кухню и села рядом.

— Меня заберут в психбольницу? — спросила она частично спокойно, частично обеспокоенно.

— Нет, конечно же нет, — поспешил заверить Третьеглазов. — Теперь это никому не надо. После речи мэра всем стало не до вас: народ увяз во лжи, а когда вокруг только ложь, правда никому не нужна. Я здесь, чтобы задать несколько вопросов, связанных с вашими письмами.

— А что с ними не так?

— В тот-то и дело, что всё так. Как вы уже знаете, к Николаю Ивановичу явилась одна девушка, назвавшая себя Каролиной. И никто, кроме него её не видел. Кроме него и вас. В своих письмах вы описали Каролину и упомянули, что именно она являлась ещё и вашему мужу перед его кончиной. Совсем недавно Николай Иванович скончался. Чувствуете эту взаимосвязь?

Перова кивнула и ответила:

— Мэр вчера буквально озвучил мои мысли на своём выступлении: Каролина — Ангел Смерти. Я сама видела её, а потому тоже вот-вот умру.

Голос психолога стал вдруг удивительно мягким:

— Не говорите так. Бог даст вам ещё несколько лет спокойной жизни.

— Зачем мне эти годы? Я не против. Пусть и мою душу забирают.

— Понимаете ли… Согласно моим теориям, вашу душу, скорее всего, не заберут. Вы просто, простите за прямоту, умрёте, а душа ваша уйдёт на вечный покой. Тоже самое, с большой вероятностью, случилось и с вашим мужем. Но вот Каролина — это не предвестник смерти, а дьявол.

Глаза старухи округлились от удивления и ужаса. Она перекрестилась и тихо спросила:

— Откуда ж вы знаете? Она являлась и вам?

— Нет. Но являться она может к любому и лишь некоторых забирает в Потусторонний мир — что-то между Жизнью и Смертью, ловушка самого Люцифера. Там душа покойного всё ещё живёт, причём живёт вечно.

— Вы хотите сказать, что Николай Иванович сейчас в Потустороннем мире? В каком-то смысле, он ещё жив?

— Прошу не путать. Он мёртв, безвозвратно мёртв. Но в Потустороннем мире он всё ещё в сознании. Вечном сознании. И на покой, как и все остальные души любого умершего, он уйдёт посредством его убийства или самоубийства. Если его кто-то убьёт там, то он умрёт окончательно. Как и ваш муж, как и многие наши предки.

— А зачем ему этот Потусторонний мир? — недоумевала Клавдия Ивановна. — Каролина уговорила его покинуть этот? Или забрала силой?

— Есть шанс, что он даже не догадывается, что мёртв. Но Каролина либо загипнотизировала его, либо посредством искушения добилась согласия лететь с ней. Я долгие годы изучаю загробную жизнь и всё, что с ней связано. Я уже давно знаю, что существует Бог, а вместе с ним — Люцифер. И при каждом есть серафимы, архангелы и ангелы; дьяволы, демоны и черти. Позвольте мне глянуть на ваши последние письма, я хочу узнать подробности, которые так удачно открылись вам, но ускользнули от моих глаз.

— Не глаз, а ума, — поправила его вдруг Перова. — Я всё видела, ничего не зная. А вы всё знали, ничего не видя. И оба мы несчастны.

Фёдор Никифорович замолчал, поняв, что старуха права. Сама она тем временем отправилась к себе в комнату и вскоре принесла на кухню небольшую стопку бумаг: то были и черновики, и неотправленные письма. И все они предназначались для одного человека — Игоря Перова.

Третьеглазов жадно накинулся на эти письма и принялся быстро, но внимательно читать их, даже не вникая в суть, а ища лишь слова, такие как «Каролина» или «Девушка в чёрном».

Прошло минут десять, когда гость наконец закончил и теперь делал какие-то пометки в своём блокноте. Его теории лишь полностью подтвердились: Каролина являлась обоим мужчинам перед их смертью, но один из них умер сам, а душу второго она забрала к себе. Клавдия Ивановна, чья сила любви к покойному мужу оказалась достаточно мощной, смогла увидеть Каролину, но это совсем не значило, что её конец был близок.

«Значит, я был прав, — думал про себя психолог. — Я как всегда прав».

Вслух же он сказал напоследок:

— Благодарю вас, от всей души благодарю. — С этими словами он достал из пакета, где были блокнот и ручка, тёплый плед, мешочек муки, соль да сахар. — Вот, держите. Проживите последние годы в радости. И, пожалуйста, не думайте о смерти. Она так или иначе придёт ко всем нам. О неизбежном глупо размышлять, если оно неизбежно.

— Ой, ну что вы, — всё приговаривала Перова. — Не стоит…

— Ещё как стоит. Пишите, пишите, но о жизни, о молодости. Вернитесь в то время, когда вы были счастливы и полны сил. Но не думайте ни о старости, ни о смерти, ни о покойниках — она на то и покойники. Своё они уже отжили. Отпустите и вашего мужа. А мне пора. Всего хорошего вам, до свидания!

— Хорошо. Спасибо, до свидания! — удивительно бодро сказала старуха, уже закрывая дверь за Фёдором Никифоровичем.

Впервые за последние годы она искренне улыбалась.

Глава 8. «Библиотека»

Увидев, что Николай ещё больше замкнулся в себе после того вечера, когда Эвринома так резко и холодно оттолкнула его, девушка решила компенсировать своё поведение.

Уже на следующий день, одиннадцатого сентября, она, снова с личной охраной, пришла к Ветрову в комнату и сказала как можно более невозмутимо:

— Коль, я хочу кое-что показать тебе.

Писатель, с отрешённым видом писавший свой роман, откинулся на спинку стула, но ответил немного грубо:

— Не хочу. Я занят и не в том расположении духа сегодня.

— Это что-то важное… для тебя.

Николай хотел было что-нибудь сказать и на это, однако ноги его сами собой выпрямились, и спустя несколько секунд он уже стоял рядом с Эвриномой, не понимая, какая неведомая сила заставила его подняться с места. Хозяйка же особняка загадочно и даже зловеще улыбнулась, развернулась и, не говоря ни слова, повела Ветрова вниз, сначала на первый этаж, а затем в подвал.

Как оказалось, под особняком скрывалось огромное помещение — величественная библиотека. Стены её были обиты панелями из полированного красного дерева тёплых, насыщенных оттенков, отливающих рубиновым отблеском. Высокие резные книжные шкафы и стеллажи из того же дерева доходили до самого потолка. Их остеклённые дверцы с бронзовой фурнитурой защищали бесценные фолианты, а открытые полки демонстрировали богатство коллекции.

В самом центре стоял письменный стол-бюро из тёмного, почти чёрного дерева («Скорее всего, эбен», — подумал писатель, взглянув на него) с инкрустацией светлыми породами. На нём — совсем новая стопка белой бумаги. У стен же стояли глубокие кожаные кресла бордового цвета с мраморными столешницами.

Камин из чёрного мрамора и с золотыми прожилками, обрамлённый кованой решёткой с растительным орнаментом, добавлял уют и комфорт. На полу был расстелен огромный восточный ковёр со сложными узорами в бордовых, малиновых и золотых тонах.

С потолка свисала бронзовая люстра с хрустальными подвесками и плафонами цвета рубинового стекла, отбрасывающими тёплый, драматичный свет.

В воздухе витал тонкий аромат старой кожи, дерева, воска и даже дорогого табака.

«Вот где роскошь проявляется не только в материалах, а ещё и в ощущении покоя, защищённости и причастности к многовековой культуре», — подумал Николай, оглядываясь и любуясь богатствами библиотеки.

Кожаные переплёты книг были преимущественно в цветах вишни, терракота, тёмно-красного сафьяна, часто с золотым тиснением гербов и названий. Казалось, творения каждого в мире писателя — более или менее известного — нашли себе место в том помещении.

— Я в жизни не видел столько книг в одном месте, — воодушевлённо выдавил Ветров. — В том книжном магазине было меньше, клянусь!

Он подошёл к одному из стеллажей и, сначала просто рассматривая, а затем осторожно беря в руки, начал изучать фолианты и гримуары. Книги были расставлены по эпохам, жанрам и в алфавитном порядке их авторов. Были и классические произведения, и совсем древние письмена и летописи, и проза, драма и романтика, и фэнтези, и фантастика, и энциклопедии и справочники, и биографии — всех времён и народов мира!

— О Гос… О… Да они же совсем новые. Держу пари, к ним даже не прикасались.

Писатель взял с полки «Код да Винчи», открыл его примерно на середине и запустил свой нос меж страниц.

— Божественно! — блаженно сказал Николай.

Эвринома, всё это время стоящая недалеко от дверей, поморщилась от этого слова, а спустя несколько секунд поведала:

— Отец всю жизнь коллекционировал книги и хранил их здесь. Но времени, а иногда и желания, читать у него не было. Да и он просто мог воспользоваться телефоном в нужный момент. У мамы были отдельные шкафы с более доступными книгами. Но я читать не любила. Скучно.

Ветров, настроение которого поднялось до небес, громко сказал:

— Что б ты понимала! Книги — это не просто средство передачи какой-либо информации. Читая, можно проживать чужие жизни, чувствовать себя частью другого мира, проживать эмоции вместе с персонажами, теряться средь страниц, забыв о времени… Это возможность человека оставить в своих творениях свои чувства, мысли, душу, донести до других свои взгляды… или просто уйти от жестокой реальности в свои собственные (или чужие) вымышленные миры, забыться в своих (или чужих) фантазиях, персонажах, просто отвлечься, отдохнуть… Булгаков писал: «Не бывает плохих людей, бывают люди несчастные», а я скажу: «Не бывает плохих книг, бывают книги непонятые».

Девушка вздохнула, ничего не ответив. Писатель же петлял меж шкафов и стеллажей, всматриваясь в корешки и обложки. Он ещё что-то бубнил и бормотал, потом вдруг громко воскликнул:

— Решено, это будет мой творческий кабинет. Я буду писать и читать здесь. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать, Каро.

Эвринома слабо улыбнулась. Главное, что ей удалось утешить Николая.

Ветров подошёл к девушке и под тяжёлыми взглядами её телохранителей пожал ей руку со словами:

— Спасибо тебе большое, Каро. Ох, как же я теперь славно заживу! Вот ради этого места и стоило лететь в Самару. Да здесь и помереть не жалко.

Хозяйка особняка снова улыбнулась, но на этот раз куда как мрачнее, хотя ответила довольно добродушно:

— Я рада, что тебе понравилось. Я, конечно, надеялась, что ты найдёшь счастье в других местах и делах, но всё же…

— О, ты ведь знаешь меня. И должна была привыкнуть ко мне за те две недели.

— Я никому ничего не должна. Моей целью был ты. Так что это тебе надо привыкать ко мне, ещё с самого начала надо было.

Эвринома утешительно улыбнулась напоследок, развернулась и ушла, оставив писателя одного средь лабиринтов книг своей библиотеки.

Глава 9. «Новые знакомства»

Весь оставшийся день Николай провёл в библиотеке. Он составил увесистыми стопками все свои рукописи на столе-бюро, сложил там десяток ручек и даже перенёс из комнаты книги, которые купил десятого сентября. В библиотеке Ветров просидел несколько часов подряд, на ужин вышел почти на час позже, а потом вернулся и пробыл под особняком до поздней ночи.

Утром двенадцатого числа, после завтрака, писатель снова засел в библиотеке. В его планах было пописать антиутопию, а после обеда — почитать «Пикник на обочине».

Однако планам Николая не суждено было сбыться.

Не успел он написать и двух абзацев, как в помещение вошла Эвринома. Она подошла к Ветрову и сказала уверенно:

— Коль, сейчас придут мои друзья, и мы пойдём гулять. Давай, я тебя с ними познакомлю?

Писатель застыл, потом закатил глаза.

— Ну нет, мне не нужны знакомства, друзья, компании… Я тут лучше посижу.

— Да давай! Подними же свою задницу!

Николай задумался. Конечно, он не был в восторге от идеи социализации в новом месте, но и понимал, что в своих идеях Эвринома упрямая и настырная. Поэтому Ветров решил бросить коронную реплику, после чего, возможно, капитулировать:

— Зачем мне люди, если есть книги? Книги не предадут, не обманут, не воткнут нож в спину, не солгут, не бросят, не научат плохому, а лишь поддержат, научат, помогут, исцелят, всегда будут рядом… С книгами мне привычней, комфортней и уютней.

— Мир не ограничивается творческим воображением других людей, а жизнь строится не на твоих мыслях, а посредством твоих действий, — твёрдо и холодно ответила хозяйка особняка.

Это было безоговорочное поражение.

Писатель вздохнул, встал, но потом посмотрел на свою новую футболку, которая была покрыта чернильными кляксами и пятнами, скорее всего, от какого-нибудь соуса.

— Сейчас, мне надо переодеться.

Быстрым шагом Николай поднялся к себе, открыл шкаф и схватил футболку, которая висела на вешалке прямо перед носом.

Эвринома к тому моменту уже стояла на пороге комнаты гостя. Она опёрлась на косяк двери, скрестила руки на груди и не моргая стала смотреть на Ветрова. Тот без всяких стеснений снял старую футболку и надел новую, на пару секунд обнажив едва заметный пресс, худющие бока и линии торчащих рёбер на груди.

Девушка, которая один раз видела писателя полуголым ещё летом, чётко помнила, что тогда он был не таким худым. Да и щёки у него были больше, и виски — не такими впалыми. Что она делает не так? Ведь её кухня была в сто крат лучше тех объедков, коими питался Николай у себя в городе. Так в чём же дело?..

Ветров тем временем накинул сверху спортивную кофту, подошёл к Эвриноме и спросил:

— Ну что, идём?

Та кивнула и повела друга к выходу.

Двоих сожителей встретил тёплый воздух, приятный осенний запах и слабые лучи чуть бледного солнца.

Писатель закрыл рукой глаза и возмущённо сказал:

— У меня от этого круглого придурка всё время глаза болят!

Эвринома усмехнулась и ответила:

— Конечно, ты же всю жизнь в тени просидел. Я говорила, что выведу тебя и твоё творчество в свет.

— Иногда тень лучше всякого света, — немного обиженно выдавил Николай и больше не проронил ни слова.

Они вышли за территорию особняка, где их уже ждала компания нескольких парней и пары девушек. При виде Эвриномы они зашумели, стали здороваться, обниматься, пожимать руки.

Ветров встал чуть в стороне от основной толпы. Больше всего ему в тот момент хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть… или просто оказаться хотя бы в библиотеке. Погрузившись в мысли, он и не заметил, как подруга взяла его за руку и потащила в центр толпы.

— Так, ребята. Это Коля. Он у нас новенький, но прибыл ещё первого сентября.

— Всем привет, — дрогнувшим голосом выдавил тот, с опаской оглядываясь. Сердце писателя с силой колотилось, уши и щёки покраснели. «Я тут как будто ученик в новом классе».

Вперёд вышел низкорослый парень лет двадцати, с вытянутым лицом, загорелой кожей и в сине-зелёной ветровке. Он протянул руку со словами:

— Здорово, я Рома!

Николай пожал ему руку и чуть более уверенно сказал:

— Коля. Приятно познакомиться.

Высокий и худой мужичок позади них смотрел то на Рому, то на Ветрова; двое парней, которые были выше писателя на голову и старше года на два, о чём-то перешёптывались, а две стройные длинноволосые девушки загадочно переглядывались между собой.

Потом темноволосый достал из кармана куртки две сигареты, подошёл к Эвриноме и предложил одну со словами:

— Эври, будешь?

Та, на удивление Николая, взяла сигарету. Чиркнула зажигалка, и спустя пару секунд девушка и двое парней со спокойным видом курили, пуская в воздух густой дым в различных причудливых формах.

— Сколько тебе? — спросил кучерявый в светлой куртке.

— Двадцать, — ответил Ветров.

— Нам здесь всем от двадцати.

Писатель улыбнулся и сказал:

— Значит, мы с Каролиной самые младше? — А потом спохватился и исправился: — Ой, то есть, с Эвриномой.

Девушки захихикали. Одна из них спросила хозяйку особняка:

— Ты представилась ему Каролиной?

Та бросила окурок на землю, притоптала его ногой и равнодушно ответила:

— Он сам выбрал так называть меня.

Николай не знал, являются ли друзья Эвриномы такими же дьяволами, как она, поэтому не сказал, что она просто нагло прочитала его мысли, а просто спросил:

— А где вы живёте?

Рома ответил:

— Тамара с Настей — тут, в соседних домах; мы с Тимохой (он указал на высокого и худого) — недалеко, дальше по дороге, а Саша с Демидом — в квартирах на окраине города, дальше всех.

— А, понятно. Повезло же мне жить с Эвриномой в одном доме.

Услышав это, рыжая девушка — Тамара — подошла ближе к хозяйке особняка и снова ехидно спросила:

— И долго он будет жить с тобой? Такую роскошь ты не позволяла никому.

— Он особенный, — всё так же спокойно ответила девушка. — И будет жить со мной столько, сколько пожелает. Правда, вряд ли он сможет жить после моей свадьбы и рождения детей…

Ветров посмотрел на подругу и сказал ей:

— Поживём — увидим. А что, уже свадьбу планируешь?

— Просто время идёт слишком быстро и незаметно. То, что когда-то было за горами, в один момент оказывается у нас под ногами.

Писатель не ответил — он понимал, что Эвринома права.

Парнем Эвриномы оказался Саша — высокий, темноволосый и сложенный, явно тренировавшийся и не раз бывавший в зале. Конкурировать с ним Николай и не думал: Эвринома достойна лучшего, а он лучшим явно не был. А если шансов на победу нет, то и бороться незачем. Своеобразной семьёй Ветрова были книги — свои и чужие: без шума, ссор, разборок, скандалов, разводов. «Люди скверны, но их творения заставляют жить», — неоднократно думал писатель. А насчёт настоящей семьи он и не задумывался. «Любовь — лишь занавес иллюзий, за которым скрывается ещё больше боли, обиды и разочарования, чем если бы её не было вовсе».

Какое-то время друзья постояли у ворот особняка, обсуждая всякие бытовые мелочи. Николай немного рассказал о себе и немного услышал о других. К тому моменту страх его почти улетучился и он чувствовал себя более или менее уверенно.

Наконец кто-то предложил пройтись до магазина. Тогда компания дружно тронулась в путь. На этот раз Ветров молчал, шёл позади всех и, осматривая растительный мир Самары, невольно слушал чужие разговоры.

В магазине все набрали себе энергетиков, пива, чипсов, мороженого на палочке с ореховой крошкой и так далее. Эвринома учтиво заплатила за писателя, который взял всего-навсего банку колы. Тамара на это прошептала, что Николай теперь будет ещё и висеть на шее своей подруги, однако ни он, ни она ничего не ответили.

А вообще, Тамара была девушкой красивой и привлекательной. И волосы её так приятно отливали золотом на солнце, но её и взгляд, и язык были при этом острее любого кинжала.

«Внешность бывает слишком обманчивой, — думал Ветров. — За красотой человека так легко может спрятаться его чёрствая душа. И наоборот. За уродливым ликом может быть цветущее сердце. Но в этом мире слишком много лжи и фальши…»

Ещё пару раз за прогулку писателя о чём-то спросили, ещё пару раз сказали ему что-то. Ещё пару раз он сказал несколько слов и вновь надолго затих.

Знакомство с друзьями Эвриномы прошло вполне удачно, но привыкать к новым людям Николаю ещё предстояло, и уже в ближайшем будущем.

Глава 10. «Наедине с Каро»

Ночь в Самаре была совсем не такой, как в провинциальном городке. Пусть основная часть города и была чуть дальше от особняка, воздух всё равно был пропитан звуками и пронизан светом. Где-то гудело от многочисленных машин шоссе, словно оно было бурной рекой. Приглядевшись, можно было различить огни многоэтажных домов и супермаркетов Самары.

Своя жизнь бурлила и там, где жили Эвринома и Ветров. Шум моторов машин и мотоциклов, разговоры соседей, лай собак…

Тьму абсолютно чёрного неба проткнули точечки далёких, но, несомненно, огромных и ярких звёзд. Под этим небосводом писатель, одетый в одну пижаму, вышел на улицу. Холодный воздух встретил его, но Николай твёрдой походкой двинулся вокруг особняка, медленно перебирая ногами и шаркая тапочками.

Его уши ласкали трели сверчков, глаз успокаивали силуэты покачивающихся от лёгкого ветра деревьев. Немного непривычно, но вполне терпимо, а в ночное время — даже приятно.

К удивлению Ветрова, бассейн, всегда пустой, а потому и мрачный, был наполнен чистейшей водой. «Опять этот дьяволёнок балуется своей магией», — подумал писатель, взглянув на него, потом снял тапочки, прошёлся босиком по холодной плитке, сел и опустил ноги в бассейн. Вода оказалась тёплой, приятной и расслабляющей.

Посидев так пару минут, Николай уже хотел углубиться в свои мысли о жизни, о романе, как вдруг услышал лёгкие шаги за спиной. Точнее, почувствовал их.

Это была Эвринома. Ветров понял это и убедился, когда обернулся. Хозяйка особняка была особенно прекрасна в ту ночь: уложенные чёрные волосы, чёрный топик и чёрные шорты. Со всем этим контрастировала особенно бледная кожа.

Но писателю в голову не лезли всякие пошлые или романтические мысли: он в принципе перестал что-либо чувствовать к Эвриноме. А чёрные одеяния, бледность и худоба теперь и вовсе казались для него пугающими и устрашающими.

Девушка была босая. Она молча села рядом с Николаем, тоже опустив ноги в воду. В нос её гостя ударил запах дорогих французских духов, но тот не обратил на это внимания, устремив свой стеклянный взгляд в черноту ночи.

— Как ты? — озабоченно спросила наконец Эвринома.

— Не могу привыкнуть, — признался вдруг писатель. — Мне здесь всё непривычное и чужое. Это совсем не мои места. Я боюсь, что так и не смогу прижиться. Сгнию средь роскоши…

Девушка в ответ хихикнула.

— Прошло слишком мало времени. Впереди у нас с тобой ещё долгие годы.

— А что я буду делать, когда ты выйдешь замуж и родишь детей? Я не уживусь в такой обстановке. А без тебя просто не справлюсь…

— Это будет ещё не так скоро. Многое ещё изменится, обещаю.

Ветров взглянул на Эвриному, и та утешительно улыбнулась.

— Как тебе мои друзья? Ты как-то не спешишь с ними проводить время.

— Мне нужно время освоиться. Да и глупо отдаваться людям так быстро.

Девушка вздохнула. Потом набрала полную грудь воздуха и спросила:

— Тебе не казалось что-то странным в эти почти две недели?

Писатель хмыкнул и ответил с кривой улыбкой:

— Вся Самара для меня странная и непривычная.

— Просто… ты уже немало знаешь обо мне, знаком с моими друзьями. Думаю, настало время объяснить всё до конца.

Николай настроился, напрягся и задвигал ногами в воде, создавая небольшие волны и мелодичные звуки.

— Я готов, — сказал наконец он.

Эвринома снова вздохнула и начала:

— Всё это — не просто Самара. Это мой личный уголок… Потустороннего мира. Когда ты согласился лететь со мной сюда, я забрала твою душу. А тело твоё осталось бездыханным в том, настоящем, мире.

Ветров не мог поверить своим ушам.

— То есть, я… умер?

Девушка виновато опустила взгляд.

— Для того мира ты действительно мёртв.

Слёзы быстро смочили глаза писателя и потекли по его щекам.

— Ты убила меня?! — взревел он, вцепившись в плечо Эвриномы. — Ты действительно дьявол! Ты чудовище!

Девушка подняла взгляд на сожителя и громче, чем обычно, сказала:

— Мне важно, что бы ты понимал: жизнь не заканчивается тем миром. Есть Бог, а есть Люцифер, он же Сатана. Люцифер создал этот Потусторонний мир и наделил дьяволов силой перемещать души умерших в это место. Моя же душа стала именно дьяволом, по воле великого Люцифера.

— Зачем? С какой целью создан этот грёбаный мир? — Голос Николая был возмущённым, но хватку он чуть ослабил.

— Многие люди после смерти уходят на вечный покой, но особенные души дьяволы забирают в это место, и те обретают биологическое (только биологическое) бессмертие. Здесь же есть и Ломоносов, и Леонардо да Винчи, и Пушкин, и многие другие. Свой покой они обрели здесь. Конечно, тут нет моих родителей, так как они ещё живы, а друзья — всё те же души умерших.

— Но ведь я, как и многие другие, мог ещё жить и дарить плоды своих трудов живым людям. А теперь я буквально пишу для покойников.

— Не твои ли слова о том, что люди скверны?

— Хватит читать мои мысли! Я тебя ненавижу!

Эвринома схватила руку Ветрова и ледяным голосом сказала:

— Одна мудрая женщина не раз говорила: «Всё познаётся в сравнении». Представь, что было бы, если в ту ночь ты зарезал бы меня. К тебе направили бы психолога для консультации с ним. Народ невзлюбил бы тебя и навсегда отказался читать твои книги. Ты не смог бы покинуть город, тем самым оставшись в гнилой сырой клетке собственного города. Есть шанс, что тебя направили бы на дополнительные проверки и анализы, после чего просто упекли бы в психушку.

Но и это ещё не всё. Знаешь, что ждёт твой город? Завтра днём мэр сложит с себя полномочия. Дожди уже давно вернулись. После возвращения непогоды и смены власти народ станет уезжать прочь — в соседние города, деревни, крупные города. Опустеют дома, улицы… Одиночество и непогода смоют городок с лица Земли уже через несколько лет. И я не лгу. Ни грамма лжи.

А теперь сравни ту жизнь с этой. Через некоторое время ты привыкнешь к этому миру, будешь писать, а народ восхвалит тебя.

Писатель задрожал. Вода оледенела и сковала его ноги. Всё происходящее не очень устраивало Николая, но он также понимал, что Эвринома права. Как всегда права, чёрт её возьми!

— А что такого было в том пьянице, муже старухи? — спросил Ветров уже спокойнее. Он отпустил плечо девушки и теперь просто сидел и дрожал от холода, страха и осознания.

— Все в чём-то хороши. А его мне было просто жалко.

Писатель отвернулся и так и застыл, осмысливая всё услышанное.

Спустя пару минут Эвринома совсем тихо прошептала:

— Пойми, я не желаю тебе зла. Не желаю и никогда не желала. Перестань видеть во мне воплощение зла.

Николай медленно поднял на неё взгляд и опечаленно ответил:

— Просто всё это так сложно, непонятно и непривычно…

— И я готова быть с тобой рядом. Не бойся. Ты всегда можешь открыться мне. Я знаю, как ты относишься к людям, но помни, что я не совсем человек.

— Когда-то я слепо верил тебе, а теперь мне трудно восстановить всё, что рухнуло всего за несколько дней.

Хозяйка особняка улыбнулась и ответила:

— На всё нужно время. Я не навязываюсь — ты сам должен сделать выбор.

— Да… И всё равно это тяжело. Ладно, я думаю, сейчас лучше всего пойти поспать.

После этих слов Ветров попытался встать, но его рука и поднятая из воды нога заскользили по гладкой поверхности, и он с шумным всплеском свалился в бассейн. Хоть плавать писатель и не умел, он всё равно всплыл, выпрямился и схватился руками за то место, где сидел секунду назад. Эвринома, увидев это, завалилась на спину и залилась звонким и озорным смехом. Николай же в ту же минуту схватил девушку за ногу, которая как раз показалась на поверхности, и потянул за собой.

Смех сменился резким женским вскриком, а потом — вторым всплеском. На этот раз засмеялся уже Ветров.

Ещё с минуту друзья хихикали, стоя в воде, потом всё же вылезли из бассейна. Улыбки не сходили с лиц обоих, когда они отряхивались и отжимались. Тогда же они решили вернуться в особняк, переодеться и лечь спать.

***

Писатель сидел в гостиной на диване, укутавшись в плед и держа в руках кружку горячего мятного чая. Часы над дверью показывали час ночи. Единственным источником света в помещении был торшер. Телевизор же огромных размеров, что стоял перед диваном, был выключен.

Одиночество Николая вновь нарушила Эвринома, тихо и медленно войдя в гостиную.

— Ты чего здесь? — спросила она.

Ветров чуть вздрогнул от неожиданности, едва не разлив на себя чай. Не оборачиваясь, он спокойно ответил:

— Просто. Жизнь — это не всегда что-то привычное и любимое. А, раз я мёртв и теперь привязан к этому месту, почему бы и не разрушить старые стереотипы?

Девушка снова села рядом с писателем, но на этот раз — справа от него. Она расплела мокрые волосы и переоделась в пижаму.

Николай отпил немного чая, поставил кружку на столик и откинулся на спинку дивана, коснувшись руки подруги. Они сидели так всего пару минут, в полумраке и абсолютной тишине, пока Эвринома первой не поднялась на ноги со словами:

— Ладно, я пойду спать. Уже совсем поздно…

Ветров среагировал быстро — схватил её за руку и умоляюще произнёс:

— Пожалуйста, посиди со мной ещё чуть-чуть. Разрушь старые стереотипы.

Но девушка была тверда в своих намерениях.

— Мы ещё успеем посидеть вместе.

Тогда писатель потянул хозяйку особняка на себя, обнял её и, едва не плача, прошептал:

— В жизни человека много вечеров, но едва ли можно в точности повторить хотя бы один из них.

Эвринома пропустила эти слова мимо ушей. Она вырвалась из объятий, отступила на шаг и сказала нейтральным голосом:

— Спокойной ночи.

Николай не заметил, как девушка выскользнула из гостиной и поспешила в свою комнату. Он просто упал всем телом на диван и, зарывшись лицом в одну из подушек, тихо и горько заплакал.

Глава 11. «Закрытие дела»

Хотя мэр и порвал все связи с Третьеглазовым, психолог и не думал связываться с ним, особенно после разговора со старухой.

Фёдор Никифорович заперся у себя дома и не показывался на людях, однако народ и не спешил его в чём-либо подозревать. Писем Клавдия Ивановна больше не писала, но, по слухам, жила, причём жила хорошо.

Дело Николая Ивановича было официально закрыто.

Писателя отпели в местной церквушке у центра городка, затем похоронили на небольшом скромном кладбище неподалёку. Как оказалось, родственников у него не было: родители его то ли погибли года три назад, то ли пропали без вести; тёть, дядь, братьев и сестёр не было, а детьми Николай так и не обзавёлся.

Книга Ветрова вновь вошла в обиход, однако такой же популярности, как при жизни писателя, уже не обрела.

Четырнадцатого сентября, неожиданно для всех, Михаил Евгеньевич сложил с себя все полномочия и добровольно оставил пост мэра города. До пенсии ему оставалось ещё несколько лет, поэтому он устроился кассиром в одном скромном магазине.

Громова всё терзали мысли о Каролине, Потустороннем мире, дьяволах… Конечно, он не верил россказням Третьеглазова, но ведь что-то должно было быть правдой… То, что Каролина — просто смерть, было простой и более убедительной теорией, в которую народ так охотно поверил. Но не более утешительной.

Конечно, многие продолжали думать, что и Николая, и старуху хватила шизофрения на фоне одиночества. Но мэр-то знал, что один и тот же человек не может явиться трём людям под занавесом шизофрении, однако сам он, кроме психолога, никому больше не признался, что тоже видел Каролину.

Поэтому Михаил Евгеньевич и оставил свой пост как можно раньше. Уж лучше умереть так, в покое, чем посреди работы. Да и странности города теперь его больше не касались.

Новый мэр оказался политиком более жёстким. Вдобавок каждый день хлестали дожди, которые топили подвалы и огороды, разрушали мелкие и ненадёжные постройки. Дороги и тропинки стали реками и болотами. Сырость, слякоть и грязь сковали город. За первые две недели осени была ещё пара несчастных случаев. Из-за всего этого некоторые начали покидать городок. От политики люди скрывались в деревнях и сёлах, а от непогоды уезжали в соседние или крупные города.

Население стало медленно, но верно сокращаться.

Пройдёт всего несколько лет, когда одиночество и непогода смоют городок с лица Земли. Навсегда.

Сначала его территории будут никому не нужны, затем их всё же разделят между собой другие, чуть более крупные, города.

Город, в котором всегда идут дожди, прекратит своё существование.

Глава 12. «Первая ссора»

Первая идея сюжета антиутопии пришла к Николаю ещё в конце августа. Первые строки он написал тогда же; они ему понравились, и он решил развивать произведение дальше.

Ветров работал одновременно над несколькими романами, а по ночам порой даже сочинял стихи, но больше всего внимания и сил он уделял именно антиутопии.

Работа над ней шла так же быстро, как и над «Билетом на второй этаж». Финальный текст произведения был готов спустя примерно десять дней (после той прогулки по городу) пребывания в Самаре. Этот текст писатель практически сразу дал Эвриноме, чтобы та оценила его и дала какие-то дальнейшие советы или инструкции по его продвижению, так как сам Николай никогда не писал на публику и не привык делиться с кем-либо своими мыслями.

Пятнадцатого сентября, днём, хозяйка особняка без стука (в последние несколько дней она не стучала в дверь) вошла в комнату Ветрова. Тот сидел за столом и мучился с новым небольшим рассказом, однако при появлении Эвриномы вздрогнул и повернулся к ней. Она не навещала его просто так. Пропали те безмолвные моменты близости и искренности, когда они вдвоём просто молча сидели, ни о чём не говоря…

Девушка держала в руках блокнот с кожаной обложкой. Она положила его на кровать, даже не взглянув на него, а сама села на кровать, ближе к писателю, и серьёзным голосом начала:

— Я прочитала эту твою антиутопию…

Николай весь напрягся.

— Ну и как? Начало и концовка самые лучшие, наверное.

Эвринома вздохнула.

— Мило. Но написано точно так же, как и всё то, что ты создавал в том дождевом болоте. Ты так и не смог перерасти себя. Знаешь, твой «Билет на второй этаж» был более искренним и радужным. Здесь же одна мрачность и тоска по тому, от чего ты сам осознанно сбежал. Знаешь, тогда, в городке, я разглядела в тебе талант, способности… дар. Но здесь ты не можешь проявить его.

Ветров опустил взгляд. Он и не ожидал услышать такое от подруги. Слова девушки разбили его сердце, и без того ноющее и скорбящее по дому. Глаза писателя наполнились слезами. Его дар не развился, а лишь деградировал в золотой клетке.

Внезапно Николай вскочил с места. Теперь его лицо было всего в нескольких сантиметрах от личика Эвриномы.

— Ты всё отняла у меня! — взревел он. — Сначала — доверие народа, авторитет, затем — отчий дом, а теперь — ещё и талант! Ты во всём виновата!

Девушка лишь фыркнула и заметила холодно:

— Я дала тебе бессмертие для творчества. А то, что ты не смог им воспользоваться — твоя проблема.

Эта фраза ещё больше расстроила и разозлила Ветрова.

— Вот так, да? Если бы я только всё знал с самого начала… В твоей власти было заманить меня сюда! Мало тебе других друзей?

— Я ещё раз повторяю: твоя судьба была в твоих руках. Ты сам сделал всё так, как посчитал нужным. Но свобода губит людей…

— Хватит философствовать! — Писатель почти лёг на Эвриному, сокрушаясь над ней. — Бесчеловечная тварь! Ты не понимаешь, как мне плохо! Сама родилась с золотой ложкой во рту, а после смерти ещё и была наделена силами дьявола. Тебе меня не понять.

Девушка попыталась оттолкнуть Николая; при этом она сказала громко и чётко:

— А тебе никогда не понять меня! У меня свои несчастья. Как минимум, я потеряла много родных мне людей. А тебе некого было терять. Терять любимых людей намного больнее, чем не иметь их вовсе…

— Это тебя не оправдывает. Я не портил твою жизнь. А вот ты…

— Я сделала для тебя всё, что было в моих силах.

Ветров сжал предплечья Эвриномы, а его футболка почти касалась её живота. Она чувствовала его горячее, нервное дыхание, а он — запах её дорогих духов.

— Ты меня бесишь! — прошипел писатель сквозь зубы. Хозяйка особняка попыталась вырваться из его хватки, однако он дал ей в ответ ощутимую пощёчину, после чего выдохнул и просто лёг на кровать рядом, тяжело дыша. Он только что ударил единственного дорогого ему человека…

Униженная Эвринома попыталась ударить Николая или поцарапать длинными чёрными ногтями, но тот схватил её за кисти рук и отшвырнул от себя со словами:

— Отвали от меня!

Девушка чуть не упала с кровати на пол, но удержалась. Потом встала, выпрямилась, поправила мятую одежду и причёску и сказала Ветрову:

— Не забывай, кто я и на что способна.

Тот сел и переполненным гневом голосом ответил:

— Мне плевать. Если захочешь убить меня — убивай. Мне уже всё равно.

— Хорошо, — равнодушно бросила Эвринома и направилась к выходу из комнаты писателя.

— Вот и убирайся отсюда! — всё рвал глотку Николай, едва сдерживая слёзы.

— Ну и пожалуйста.

Ветрову показалось, что в голосе девушки проскочили нотки горечи, но он быстро выбросил эту мысль из головы. Он провёл хозяйку особняка взглядом, после чего принял более удобную позу, закрыл глаза, пытаясь успокоиться, и начал обдумывать всё, что сейчас произошло между ним и Эвриномой…

Глава 13. «Праздничный ужин»

На следующий день Николай не спустился на завтрак и даже не заглянул в библиотеку. Первую половину дня он безвылазно провёл у себя в комнате, просто читая «Пикник на обочине» и не прикасаясь к собственным рукописям.

Всё это время Эвринома не навещала его и даже не думала о нём, как и он не думал о ней.

Однако после обеда, на котором Ветров тоже не появился, в дверь его кто-то постучал. Хозяин комнаты, в тот момент лежавший на кровати, положил ногу на ногу и крикнул:

— Я не хочу тебя видеть!

В ответ дверь открылась и, несмотря на протест, в помещение вошла девушка. На лице её были ясно написаны волнение и напряжение.

Она медленно подошла к кровати и спросила подавленно:

— Можно попросить тебя кое о чём?

Писатель, не отрывая взгляда от книги, усмехнулся.

— И ты собираешься просить у меня что-то? Ты знаешь мой ответ.

— Это очень важно. Коленька, пожалуйста… Прости меня. Знаю, что разочаровала.

— Хоть что-то ты знаешь.

Голос Николая был равнодушным, однако сердце его уже защемило.

— Я, конечно, предупреждала тебя, что я не такая уж и добрая, но ради тебя я готова исправиться, — решительно заявила Эвринома.

— Чего тебе надо? — уже мягче спросил Ветров.

— Сегодня вечером будет праздничный ужин. На нём будут мои друзья, но не те, с которыми ты знакомился.

— Что ты имеешь в виду?

Девушка вздохнула и пояснила:

— Те, с которыми ты знаком, — такие же души, как и ты. Вот почему я хотела, что бы вы поладили. Но сегодняшние гости — дьявольская знать. Такие же, как и я.

— Зачем мне быть на ужине среди дьяволов? — удивился писатель. По коже его прошёл холодок от мысли, что это будет за посиделка.

— Я твоя Спасительница и… хозяйка души.

Николай откинул книгу в сторону и сказал, свирепо глядя на хозяйку особняка:

— Я тебе не щенок! — Он схватил её за руку и добавил: — Ты и сама меня боишься! При желании я могу причинить тебе боль! А смерть мне уже не страшна, так что ты бессильна передо мной.

В ответ Эвринома выдернула руку и сказала холодно:

— Не забывайтесь, Николай Иванович! Я могу обречь тебя на вечные мучения. Я дала тебе место в своём же доме, дала тебе больше всего внимания и шансов на светлое будущее. Может быть, у меня и не ангельский характер, но я не прошу многого. Неужели так сложно просто принять меня такой, какая я есть?

Ветров посмотрел на девушку извиняющимся взглядом. Господи, и ведь она снова права! Какой же он кретин, загнавший себя и обвиняющий других!

— Во сколько будет этот ужин? — спросил писатель. — И сколько там будет человек? Вернее, дьяволов.

Эвринома улыбнулась. Она нежно взяла руки Николая в свои, как иногда делала это ещё в провинциальном городке, и ответила:

— В восемь часов. Будет двенадцать гостей. Все они — дьяволы Самары.

У Ветрова закружилась голова. Он уже начал жалеть, что согласился на всю эту авантюру.

— О Господи, двенадцать гостей! Я в жизни столько не видел.

Девушка хмыкнула и добавила:

— Ещё кое-что. Если я ещё терплю то, что ты постоянно крестишься и божишься, то не смей делать этого за ужином!

— Ох, постараюсь. Они хотя бы будут похожи на людей? Ты вот на дьявола не похожа. Внешне…

— Конечно. Но не твои ли слова, что внешность обманчива?

— Да… Но мне будет проще, если меня будут окружать не черти, а обычные на вид люди.

Хозяйка особняка встала с кровати.

— Всё-таки ты не деградировал. Ты больше не боишься людей.

— Просто понял, что есть существа похуже людей, — вздохнул писатель.

— Извини, если разочаровала.

— Нет. Ты права. Дело не в тебе… а во мне.

Эвринома приблизилась к Николаю и прошептала:

— Дело в нас обоих. Никто не идеален.

Ветров слабо улыбнулся. Как же давно он не улыбался! Девушка улыбнулась в ответ. Она поблагодарила его и вышла из комнаты, сказав напоследок:

— Сегодня надень тот костюм, в котором ты был на прощальном ужине тридцатого августа. Я его постирала и погладила. И побрейся уже наконец.

Писатель выдавил совсем тихо: «Хорошо», но к тому моменту он уже вновь остался один в комнате. Один со своими мыслями и чувствами…

Николай принял душ, переоделся в костюм и надушился дорогим одеколоном. Тогда было уже семь с лишним часов. Конечно, трёхдневную щетину он сбривать не планировал, ровно как и подстригаться, так как считал, что растительность идёт к смокингу и маскирует страшную худобу его лица.

Ветров подошёл к Эвриноме, которая выставляла уже готовые блюда на длинный стол из полированного красного дерева, накрытый скатертью с тонкой золотой вышивкой. Еда была поистине великолепной: мясное рагу с овощами, запечённая курица, свинина, колбасы с сырами, куча разных салатов (с мясом и без него), варёная картошка с сосисками, картофельное пюре с рыбными котлетами, кексы с сахарной пудрой, шоколадные эклеры, горячий чай и холодный фруктовый сок, вазочка с фруктами и несколько бутылок красного вина по центру.

— Можно я буду сидеть рядом с тобой? — спросил писатель у хозяйки особняка, словно был ребёнком и просил чего-то у мамы.

— Хорошо, — ответила девушка, чуть улыбнувшись. — Главное — успей занять желанное место.

***

Ровно в восемь часов вечера воздух прорезал громкий звук дверного звонка. Эвринома быстро направилась к входной двери, бросив Николаю:

— Будь здесь.

Тот молча подошёл к столу и взялся обеими руками за один из стульев с высокой спинкой, которые были обиты кожей винного оттенка. Над столом, в самом центре столовой, свисал каскад хрустальных подвесок, создававших игру света. А на резном буфете был выставлен сервиз из рубинового стекла и позолоченных столовых приборов.

Спустя несколько секунд из холла донеслись голоса десятка людей. От этого Ветрову стало не по себе.

«Тринадцать дьяволов и один человечек на общем ужине», — судорожно подумал он.

И вот они вошли в столовую. Все высокие, внушительные, но при этом — в строгой тёмной одежде. Ни рогов, ни крыльев, ни хвостов, ни трезубцев — дьявольская натура крылась внутри этих «людей».

При этом писатель различил знакомое лицо в обрамлении длинных рыжих волос. Тамара. Что она здесь забыла?

— Здрасьте, — выдавил Николай, пытаясь разом окинуть взглядом сразу всех присутствующих. Однако на него даже никто не взглянул, словно его и не было в столовой.

Эвринома, одетая в то же чёрное атласное платье с вырезом сбоку, что и тогда, в конце лета, с прямой спиной и гордой походкой прошла к столу и села во главе его. «И всё же, она прекрасна», — с воодушевлением подумал Ветров, глядя на подругу.

Как можно быстрее он сел рядом и уткнулся взглядом в чистую скатерть.

Гости заняли свои места (Тамара, как назло, села напротив писателя, тоже поближе к Эвриноме), и в тот же миг поднялись шум и суматоха.

Два десятка рук жадно тянулись к угощениям, воздух наполнился звоном посуды и столовых приборов, чавканьем и всякими разговорами. Николай время от времени поднимал взгляд на девушку, но уже не ожидая от неё поддержки, а скорее просто для душевного покоя.

Прошло минут пятнадцать (однако Ветров не мог сказать наверняка, так как время для него остановилось вовсе), когда разговор дьяволов зашёл, возможно, в привычное для них русло, — о демографии Самары и о новых душах. Тогда же один мужчина внушительных размеров громким басом спросил у Эвриномы, бескультурно тыкнув пальцем в писателя:

— Эври, а откуда ты достала его?

Щёки Николая вспыхнули от страха и гнева одновременно. «Что значит: „достала”? Я сам с ней полетел добровольно, пусть уже и жалею об этом». Ответ девушки поразил Ветрова не меньше. Она равнодушно махнула рукой и ответила:

— В одном маленьком провинциальном городке в двух тысячах километрах отсюда. Неприятнейшее место…

Гости приутихли, навострили уши, и Эвринома продолжила:

— Людей почти нет, всё время идут дожди, сыро, тоскливо, грязно. Скучно.

— И что ты там забыла? Что в нём такого отличительного?

— Для разнообразия. На то была воля Люцифера. А он… Он особенный. Не Достоевский или Булгаков, но мне понравился.

Писатель жалостно взглянул на хозяйку особняка. Пусть она замолчит! Пусть прочтёт его мысли и замолчит!

Но девушка и не думала останавливаться.

— Кафе крайне убогое. Да и в квартирах не лучше. Бардак, антисанитария, плесень, пыль и паутины — чёткая противоположность Самары и хотя бы моего особняка.

Многие дьяволы заржали, толкая друг друга в плечо. Николай наступил ногой на туфлю Эвриномы под столом, но та сделала вид, что ничего не заметила, так ещё и положила эту ногу на другую, обнажив белое бедро. Девушка потянулась к бутылке вина, с удивительной лёгкостью открыла его и налила себе в бокал алую жидкость. Гости приняли это как сигнал и тоже наполнили свои бокалы. Сосед Ветрова, держа бутылку в руке, спросил у него небрежно:

— Будешь?

В ответ писатель отмахнулся и сказал:

— Не-не, я не пью.

Послышались осуждающие возгласы.

— Тебе должно быть всё равно. Ты знаешь, что уже мёртв? Сколько тебе?

— Мне двадцать. И я всё равно не буду пить.

— Такой взрослый, а ведёт себя как ребёнок, — выкрикнул один из дьяволов грубым голосом.

Только тогда Николай вдруг понял, что и остальные могут с лёгкостью читать его мысли. Это напугало его, поэтому за весь ужин Ветров выходил в туалет раз десять (благо, на него даже не обращали внимания) и проводил там времени больше, чем за столом, скрываясь от лишних взглядов и обращений к нему.

Спустя примерно полтора часа застолья кто-то из гостей выкрикнул:

— Перекур! — И все сразу же поднялись со своих мест.

— Ты ещё скажи, что не куришь, — усмехнулся сосед, глядя на писателя бездонными чёрными глазами.

— Не курю, — тихо ответил тот, за что получил осуждающий взгляд и новую порцию насмешек и оскорблений.

Почти все дьяволы и даже Эвринома куда-то ушли, оставив Николая в одиночестве и непривычной тишине. За другим концом стола сидел один мужчина с длинными чёрными волосами и в чёрной одежде. Он понуро опустил голову и передвигал вилку в пустой тарелке. Наверно, он чувствовал себя так же, как и Ветров.

А ещё осталась в столовой Тамара. Когда все ушли, она обратилась к писателю ехидным голосом:

— Эй, я видела, как ты пялился на свою «Каро». Не думай, что ты особенный. У неё есть парень, дьявольская свита, куча друзей получше тебя и десятки таких же спасённых душ.

— Что за чушь? — Голос Николая был тихим и сломленным. — Мне она не нужна. Да и я ей тоже…

— Тогда не пялься на неё.

— А тебя-то какое дело? Каким бы дерьмом я ни был в её глазах, именно мне она позволила жить с ней в особняке.

Тамара округлила глаза, словно её оскорбили.

— Ты думаешь, что лучше меня? Мы с ней знакомы почти всю жизнь.

— Необязательно так много времени, чтобы навсегда привязаться к человеку, сблизиться с ним или же просто разочароваться, — сказал Ветров серьёзно. — Если человек — дерьмо, то ничего уже не поделаешь; а если человек прекрасен, то это видно сразу.

— Ты это к чему?

— Тебе не суждено этого понять. Живи своей жизнью и не лезь к нам с Каро.

Тамара брезгливо фыркнула и отвернулась, больше ничего не сказав.

Через пару минут гости и хозяйка особняка вернулись.

Общий шум и дискомфорт из-за неприятного окружения давили на писателя, и ему казалось, что он даже перестаёт ощущать своё собственное тело. Мысли тараканами забегали в голове Николая. «Когда же всё закончится? Можно ли я уйду прямо сейчас?»

При этом за весь ужин он съел один только салат, несмотря на изобилие других блюд…

Однако всё кончается. Как бы противно долго ни тянулось время, всему рано или поздно приходит конец. Пришёл конец и того унизительного праздничного ужина.

После одиннадцати часов дьяволы медленно, по очереди покинули особняк Эвриномы. Последней ушла Тамара, перед этим похихикав с Эвриномой и расцеловавшись на прощание.

Провожать гостей Ветров, ясное дело, не стал. Не сказав никому ни слова на прощание, он остался за столом, жадно поглощая яблочный сок из стакана.

Когда дверь за Тамарой закрылась, а в особняке воцарились долгожданные тишина и спокойствие, Эвринома вернулась в столовую и с блаженным видом села рядом с писателем. Тот с ненавистью посмотрел на неё, схватил за предплечье и прошипел:

— Я ради тебя отсидел в этом аду три грёбаных часа, а ты только унижаешь меня!

— М-м-м, Коль… Извини, такого больше не повторится. Просто дьяволы видят человеческие души… по-другому.

— Ага, как трофеи или как домашних питомцев. И ты не лучше. Зачем вообще ты поселила меня у себя?

— Потому что ты особенный. Не такой как все, — тихо ответила девушка. — Не ты не достоин меня, а я недостойна тебя.

Николай вздохнул и отпустил руку Эвриномы.

— Вроде бы ты и хорошая. Вначале даже казалась чудесной… Но характер стервозный.

Хозяйка особняка усмехнулась, не отрицая этого. Ветров, сам не зная, зачем, приобнял её, но та сразу же встала со словами:

— Ладно, надо всё убирать и идти спать.

Писатель ничего не ответил, только посмотрел куда-то в сторону и с задумчивым, чуть печальным видом отпил ещё сока.

***

Николай сидел на кровати в своей комнате и дрожал, пытаясь не заплакать. Какой же Эвринома была сложной, непонятной и многогранной. Таким ли Ветров был особенным, если девушка готова была выбрать авторитет в рядах дьяволов или других друзей, с которыми она просто дольше знакома?

Пиджак писателя висел на спинке стула, туфли и носки валялись у кровати, галстук-бабочка лежал у изножья кровати, а рубашка была расстёгнута на две пуговицы.

Николай вытер намокшие и покрасневшие глаза, после чего в его голову пришла одна безумная мысль. Точнее, она сидела в нём и до этого, но теперь обрела какую-то новую, сверхъестественную силу.

Он, пошатываясь, встал с кровати и подошёл к чемодану, который лежал рядом. Ветров открыл его и принялся рыться в своих старых вещах. Наконец на самом дне он нащупал то, что искал. Кинжал.

Писатель выпрямился, неуверенно держа оружие в одной руке. Как и тогда, кинжал сиял лезвием и позолотой резной рукояти и оставался необычайно острым.

Сжав кинжал крепче, Николай вышел из комнаты. Потом он тихо поднялся по лестнице и направился в сторону спальни Эвриномы. Босые ноги его не мёрзли, так как полы и лестницы были устланы коврами красного и малинового цветов.

У двери нужной ему комнаты Ветров встретился лицом к лицу с охранником, который в ту ночь стоял в гордом одиночестве.

— Мне нужно к Эвриноме, — спокойно сообщил ему писатель.

Охранник, боязливо взглянув на кинжал, ответил:

— Время позднее, она уже спит и никого не ждёт.

— Это срочно. Мне очень надо к Эвриноме.

— Николай Иванович. Идите к себе, поспите. Утром вам будет лучше.

— Мне уже никогда не будет лучше, — выдавил Ветров. Слёзы уже начали поступать к его глазам. — Пожалуйста, пустите меня к ней.

Охранник отступил на шаг. Его явно пугало оружие в дрожащей руке жителя особняка.

— Обещайте, что не причините ей вреда.

Писатель поднял кинжал выше и сказал твёрдо:

— Я ведь могу зарезать и тебя.

— Вы даже не представляете, на что способен этот предмет. Но вам и не понять. Эвринома доверилась вам, когда дала кинжал. Одумайтесь, пока не поздно.

— Вам не понять моих чувств. Я и сам их не понимаю, — с горечью в голосе ответил Николай, но кинжал опустил. — Просто пропустите меня к Эвриноме. И не зовите сюда никого, иначе я всем перережу глотки.

Охранник окончательно сдался. Он отступил в сторону и молча опустил голову.

Ветров открыл резную дверь, которая даже не издала ровно никакого шума. «В этом чёртовом доме всё идеально. Кроме его хозяйки и меня».

Хозяйка особняка уже спала, мило укрывшись одеялом. В кровати с балдахином и в чёрной пижаме она казалась безобидной и невинной. Пряди чёрных волос Эвриномы были беспорядочно разбросаны по подушке, белые худые ручки были подложены под щёчку.

Писатель подошёл к постели, подняв кинжал над девушкой. «Господи, и снова она такая милая и нежная».

Будто в подтверждение его мыслей Эвринома тихо засопела и перевернулась на спину, чуть раскинув руки.

Сердце Николая сжалось от такой картины, а потом забилось с новой силой, а рука с оружием заходила ходуном. «Нет, только не слёзы», — тяжело дыша, подумал он.

На этот раз Ветров простоял так пару минут, пытаясь совладать мыслями и чувствами. Потом закрыл глаза и начал думать о чём угодно, лишь бы не об Эвриноме. И через какое-то время ему действительно полегчало.

Тогда, собравшись с силами и набрав полную грудь воздуха, писатель поднял кинжал выше и… резким движением руки вонзил оружие в самую грудь девушки. Осознав, что натворил, он застыл на месте, но потом, посмотрев на торчащий кинжал, грубо вытащил его и, не помня себя, стал наносить удар за ударом. В тот же миг брызнула кровь, но не алая, а густая и чёрная. Николай выпотрошил всю грудь Эвриномы, как бы пытаясь найти её сердце, но то ли его не было, то ли его чернота слилась с чернотой крови и чёрными клочьями пижамы. Весь кинжал, руки Ветрова и постель были покрыты вязкой жидкостью.

Нанеся больше десятка ударов, чтобы девушка наверняка умерла, писатель наконец остановился. Он весь дрожал и всхлипывал, а теперь заплакал, с отвращением отбросив кинжал в сторону, и сел на пол, прислонившись спиной к стене.

Слёзы теперь лились безудержными ручьями. Николай сидел на полу, дрожал, громко всхлипывал, размазывал рукой по лицу сопли и слёзы, при этом всячески щипал себя, выдирал волосы, царапал и даже пытался ногтями вскрыть вены, которые так и торчали на его руках, но лишь оставлял в тех местах царапины, ссадины и разодранную кожу. Осознав ничтожность своих попыток, Ветров потянулся к кинжалу, но не удержался, упал на живот и, не в силах подняться, так и уснул, захлёбываясь в своих же слезах.

Утром следующего дня писатель поднялся на ноги. Он не знал, сколько времени прошло с момента убийства Каролины. Но сырость оставила на его лице длинные засохшие следы — значит, прошло несколько часов. Глубокая ночь сменилась рассветом, однако тьма внутри осталась прежней.

Более трезвым взглядом Николай осмотрел комнату. Взгляд его остановился на кровати, где теперь покоилась куча пепла. Эвринома была мертва — и это не сон…

Ветров подобрал кинжал, почти полностью покрытый запёкшейся чёрной кровью. Столько мыслей было в нём до этого — но теперь пустота терзала его изнутри. Тупое безразличие. Безвыходность. Безысходность. Его чувствами пренебрегли, втоптали в грязь, а той ночью вся боль, вся обида и разочарование вышли из него слезами. Эвринома была мертва, безвозвратно мертва. Была мертва Каролина. Его Каро…

Ведь было время, когда она была рядом, дышала, говорила, жила своей жизнью, строила планы на будущее… Но теперь она ушла туда, где нельзя было вернуть ни те мгновения, ни те первые, искренние, улыбки, ни слова утешения. Каролина ушла на вечный покой.

Теперь всё было позади. Всё было в прошлом.

Писатель, последний раз взглянув на пепел, вышел из комнаты. Охранник стоял на своём месте, всё так же один. Однако его понурый вид говорил о том, что он уже знает, что произошло.

Когда дверь закрылась, Николай взглянул на охранника, но ничего не сказал. Промолчал и тот. Да и всякие слова были теперь бесполезны и даже неуместны. Не все, далеко не все чувства можно выразить словесно, даже писатели порой бессильны перед этой проблемой.

Глава 14. «Побег»

Николай переоделся в повседневную одежду, причём в свою, а потом наспех умыл лицо и руки. Все свои вещи он собрал в чемодан. Туда же были отправлены и его рукописи. Самарскую одежду Ветров сложил в шкаф, а книги из магазина поставил на полки в библиотеке.

На кухню или в столовую, где обычно всегда был готов завтрак, писатель не спустился. За весь день он ничего не поел, не попил, не прочитал, не сказал вслух и даже не написал.

Удивительно, но во всём особняке не стало вдруг ни света, ни красок. Не горели бра и торшеры, не сверкали подвески хрустальных люстр, погас огонь алых оттенков обоев, ковров и всего вокруг, не блестели серебро и позолота. Пропали из виду все слуги, охранники и телохранители, словно вместе с Эвриномой ушли в небытие.

Погасло солнце. Яркое и тёплое даже в сентябре, солнце просто-напросто скрылось за внезапно появившимися огромными чёрными тучами.

Ближе к вечеру Николай вышел на улицу. Дул сильный холодный ветер, какого не было никогда за весь сентябрь. Теперь же резкий холод заставил Ветрова пожалеть, что он не оделся теплее. Но возвращаться он не планировал.

Писатель взглянул на будки с собаками рядом с домом. Доберманы и алабаи, которых в сумме оказалось пять штук, легли на землю, прижали уши и жалобно заскулили. Некогда устрашающие и злобные псы теперь безобидно лежали и ничтожно издавали негромкие звуки.

Николай не задержал на них свой стеклянный взгляд. С застывшим мрачным лицом он вышел за территорию особняка. В момент, когда тяжёлые металлические ворота захлопнулись, всё рассыпалось в прах. Дом, живая изгородь, фонтан, бассейн, беседка, гараж с машинами и мотоциклами, конюшня с лошадьми, вся прислуга, охранники, телохранители, будки, собаки, забор… Всё это превратилось в пепел и разнеслось по посеревшей Самаре порывом злобного ветра.

Ветров же медленно пошёл вперёд, тупо глядя себе под ноги. Вот-вот должен был пойти дождь. Первый дождь в Самаре. Первый дождь в городе, в котором никогда не идут дожди…

Чёрно-серые небо, серая земля, серая трава, чёрные деревья, мрачные и безликие частные дома.

— Как иронично, — совсем тихо и безэмоционально прошептал писатель себе под нос. — Как иронично и как глупо.

***

Спустя какое-то время тело Николая найдут под отвесной скалой, в стороне от Самары. Глаза его будут хоть и совсем пустыми, но полуоткрытыми. Приоткрытым будет и его рот — с уст Ветрова так и не сойдут его последние, самые искренние и самые печальные мысли.

Душа писателя ушла наконец на вечный покой…