Город Вечного Заката

Вечный багрянец заката – визитная карточка Эона. В Верхнем городе поэты слагают о нем вирши, а художники тратят целые состояния на редкие пигменты, пытаясь ухватить на холсте тысячу оттенков угасающего света. Они называют его Кровью Титанов, Застывшим Мгновением, Последним Поцелуем Богов. Здесь, внизу, мы зовем его проще – Ржавчиной. Потому что всё, на что этот свет падает достаточно долго, в конце концов покрывается ею. И металл, и камень, и человеческие души.

Моя мастерская – если можно назвать так пропахшую сыростью каморку на задворках Медного рынка – была идеальным местом, чтобы наблюдать за игрой Ржавчины. Она медленно ползла по кирпичной стене напротив, зажигая тусклым огнем оконные стекла, превращая лужи в озерца расплавленного металла. Я сидел в единственном кресле, закинув ноги на заваленный хламом стол, и пытался уловить в этом зрелище хоть что-то, кроме тоски. Не получалось. Наверное, я слишком давно живу в Эоне. Или просто слишком устал.

В углу комнаты мерно гудел «глушитель» – громоздкий агрегат из меди, кварца и переплетенных проводов, моя гордость и мое проклятие. Он создавал вокруг мастерской зону акустического и, что важнее, эхического вакуума. Внутри этого пузыря тишины не было слышно ни криков торговцев с рынка, ни скрипа ржавых флюгеров, ни, самое главное, бесконечного шёпота города. Шёпота вещей.

Каждый предмет в этом мире обладает памятью. Дом помнит смех и слезы своих жильцов, кинжал – холод ладони и тепло пронзаемой плоти, монета – жадность тысяч пальцев, сжимавших ее. Это и есть «Эхо» – остаточный след эмоций и событий. Большинство людей его не замечают, для них это просто «атмосфера» места. Для меня же этот шёпот был оглушительной какофонией, от которой не спасали ни толстые стены, ни хмель в бутылке. Только «глушитель». И только в его спасительной тишине я мог работать.

За дверью скрипнула половица, нарушив мой медитативный покой. Звук не был похож на обычный стук просителей. Он был слишком… вежливым. Я нехотя опустил ноги на пол. На пороге стоял мужчина, и от одного его вида у меня свело зубы.

Он был одет безупречно. Идеально скроенный камзол из черного бархата, белоснежная рубашка с кружевными манжетами, начищенные до блеска сапоги из тонкой кожи. Ни единой складки, ни единого пятнышка грязи, хотя он прошел через весь Медный рынок, где грязь – такой же товар, как и все остальное. Лицо его было холеным, с тонкими, аристократическими чертами и скучающим выражением в серых глазах. Человек из Верхнего города, из тех, кто спускается в наши трущобы либо в поисках экзотических пороков, либо когда дела их становятся настолько плохи, что им приходится иметь дело с такими, как я.

– Кай, Хранитель Тишины? – его голос был таким же безупречным, как и его костюм. Мягкий, с легкой хрипотцой, он, казалось, был создан для того, чтобы отдавать приказы.

– Зависит от того, кто спрашивает, – проворчал я, не двигаясь с места. – Если вы из Гильдии оценщиков, то я просто Кай. Если из городской стражи, то меня здесь нет. А если вы хотите пожаловаться на шумных соседей, то стучите в соседнюю дверь, там живет глухой жестянщик. Помогает. Проверено.

Аристократ скривил губы в подобии улыбки.

– Остроумно. Мое имя Лиандр. И я пришел именно к Хранителю Тишины. У меня есть для вас работа.

– У меня обед, – соврал я.

Он проигнорировал мои слова и шагнул внутрь, окинув взглядом мою берлогу. Его ноздри чуть дрогнули, когда он уловил запах сырости и чего-то еще, неуловимо-тревожного, что всегда витает в местах, где работают с «Эхом».

– Мне вас рекомендовали как лучшего специалиста по… деликатным случаям, – он сделал паузу, подбирая слова. – Случаям, требующим не только умения, но и молчания.

– Рекомендации стоят денег, – я потер большим и указательным пальцами. – Как и мое время. А молчание – это вообще самый дорогой товар на рынке.

Лиандр кивнул и, не моргнув глазом, извлек из внутреннего кармана камзола увесистый кошель из мягкой кожи. Он бросил его на стол. Кошель приземлился с приятным, тяжелым звоном золотых. Я приподнял бровь. Этого было достаточно, чтобы не только «пообедать», но и не думать о деньгах ближайшие несколько месяцев.

– Это аванс, – сказал Лиандр. – Такая же сумма ждет вас по завершении работы.

Я медленно развязал тесемки и высыпал на ладонь несколько монет. Золотые лиары, чеканка Верхнего города. Чистые, блестящие, почти нетронутые грязными руками. Они почти не «шептали». Это было само по себе необычно.

– Я слушаю, – сказал я, ссыпая монеты обратно в кошель. Работа работой, а любопытство никто не отменял. Особенно когда за него так хорошо платят.

– В моем доме, в Верхнем городе, есть одна вещь, – начал Лиандр, и его голос стал тише. – Старинная музыкальная шкатулка. Она принадлежала моей покойной жене. В последнее время… она стала вести себя странно.

– «Странно» – это понятие растяжимое, – заметил я. – Для кого-то и говорящий попугай – странность. Мне нужны детали.

– Она играет сама по себе, – выдохнул Лиандр, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на страх. – Всегда одну и ту же мелодию. Тихую, печальную. Сначала это происходило раз в несколько дней. Теперь – почти каждый час. А по ночам… по ночам из комнаты, где она стоит, доносится плач. Женский плач.

Я откинулся на спинку кресла. Классика жанра. Сильное «Эхо», подпитываемое скорбью. Такие случаи – мой хлеб. Обычно несложно, но всегда неприятно.

– Ваша жена… – начал я осторожно.

– Она умерла год назад, – отрезал Лиандр, не давая мне закончить. – В той самой комнате. Это было самоубийство.

Вот оно. Сильнейший эмоциональный всплеск, запечатанный в любимом предмете. Трагедия, боль, отчаяние – самый мощный коктейль для создания резонирующей аномалии. И теперь этот фантомный плач терроризирует бедного аристократа.

– Я могу это убрать, – сказал я уверенно. – Очистить шкатулку, «успокоить» комнату. Это будет стоить… – я посмотрел на кошель на столе, – именно столько. Но мне нужно будет работать на месте. И мне понадобится полная свобода действий. Никаких слуг, заглядывающих через плечо, и никаких глупых вопросов.

Лиандр кивнул.

– Я все понимаю. Дом будет в вашем распоряжении. Когда вы можете приступить?

– Прямо сейчас, – я встал и подошел к стене, где на крюках висел мой рабочий инструментарий. Кожаная сумка с набором камертонов из разных металлов, несколько кварцевых линз, пузырьки с маслами и солями, и, самое главное, – мои перчатки. Толстые, из кожи неизвестного мне зверя, покрытые серебряным тиснением. Без них я не прикасался к «резонирующим» предметам. Никогда.

Когда я повернулся, Лиандр уже ждал у двери. Мы вышли из спасительной тишины моей каморки обратно в шумный, пропахший дымом и гнилью мир Нижнего города. Вечный закат поливал улицы своей Ржавчиной, и тени наши были длинными и тонкими, словно трещины на старом фарфоре. Я шел за аристократом по лабиринтам улиц, и с каждым шагом вверх, к шпилям Верхнего города, воздух становился чище, звуки – тише, а шёпот вещей – наглее и требовательнее.

Я думал о шкатулке, о мертвой жене Лиандра и о золоте, которое уже лежало в моем кармане. Обычная работа, ничего особенного. Просто еще один шрам на памяти этого мира, который мне нужно было аккуратно срезать.

Путь из Нижнего города в Верхний – это не просто смена высоты. Это восхождение в другой мир, и граница между ними резка, как лезвие гильотины. Мы шли по грязным, запруженным улочкам Медного рынка, где Эхо было густым и липким, как патока. Оно кричало о мелких кражах, о невыплаченных долгах, о тайных свиданиях в вонючих переулках и о вековой, въевшейся в брусчатку нищете. Я привык к этому фону, научился отгораживаться от него внутренней стеной, но рядом с безупречно чистым Лиандром этот гул казался особенно оглушительным. Он же шел сквозь эту какофонию так, будто находился под невидимым стеклянным колпаком, – ни один мускул не дрогнул на его лице, взгляд был устремлен вперед, поверх голов, повозок и нищих.

Наконец мы вышли на Площадь Шестерни, одно из немногих открытых пространств в этой части города. Посреди нее, устремляясь в багровое небо, стояла Игла. Так мы называли громадную башню из черного металла и стекла, внутри которой, подобно поршню, ходила единственная кабина грави-лифта, соединяющего наши трущобы с сияющими шпилями аристократии. Официально она называлась «Шпиль Единения», но это название использовали только глашатаи и записные лжецы. Для всех остальных это была просто Игла, протыкающая небо и разделяющая мир надвое.

У подножия Иглы дежурила стража в тусклых медных кирасах. Их Эхо было скучным и однообразным – смесь усталости, раздражения и легкого презрения ко всем, кто входил и выходил. Лиандр молча предъявил им отполированную костяную пластину-пропуск, и стражники, едва взглянув на него, почтительно расступились. Мне же достался долгий, изучающий взгляд. В их глазах я был просто еще одним оборванцем с Нижнего рынка, которого вельможа тащит наверх для какой-то грязной работы. Впрочем, так оно и было.

Кабина лифта оказалась просторной, со стенами из дымчатого хрусталя и мягкими сиденьями, обтянутыми темно-синим бархатом. Когда двери бесшумно закрылись, отсекая рыночный гул, я почувствовал, как кабина дрогнула и начала плавное, почти неощутимое восхождение. За стенами поплыли вниз крыши Нижнего города – месиво из ржавого железа, черепицы и гнилого дерева. Это было похоже на погружение, только наоборот.

– Технология Первых Инженеров, – произнес Лиандр, нарушив молчание. Он проследил за моим взглядом. – Говорят, Игла стоит здесь еще с тех времен, когда город только закладывался. Вечный механизм. Никто до сих пор не понимает до конца принципы грави-механики, которые они использовали. Мы лишь поддерживаем ее в рабочем состоянии.

Я хмыкнул. «Поддерживаем» – хорошее слово. Они построили вокруг древнего артефакта свой элитарный мир, заперли его ворота и теперь с гордостью рассуждали о технологиях, которые не способны даже воспроизвести. Но я промолчал. Отчасти потому, что это было не мое дело, а отчасти потому, что Эхо самой кабины начало давить на меня. Сколько отчаяния видели эти хрустальные стены! Сколько разбитых надежд увозил этот лифт вниз, и сколько жадных, честолюбивых планов поднимал наверх. Эхо тысяч пассажиров сплелось здесь в тугой, вибрирующий узел. Казалось, сам воздух был пропитан отфильтрованной, концентрированной эмоцией.

Когда двери открылись снова, меня ослепил свет. Здесь, наверху, багрянец заката был чистым и ясным, не замутненным смогом и испарениями трущоб. Он заливал широкие, безупречно чистые проспекты, выложенные гладким камнем. Воздух был прохладным и пах цветами, что росли в идеально разбитых клумбах. Вместо рыночных криков до слуха доносился лишь тихий шелест листвы и далекий, мелодичный звон, похожий на перезвон стеклянных колокольчиков. Даже звук собственных шагов по этим камням казался непристойным.

Здешнее Эхо было совершенно другим. Оно не кричало, а шептало. Вместо голодной, яростной нужды здесь фонила скука. Вместо открытой ненависти – завуалированная зависть. Вместо отчаяния – тихая, глухая тоска, спрятанная за фасадами роскошных особняков. Это была печаль, отполированная до блеска, как серебро в доме аристократа. Она была менее оглушительной, но куда более неприятной.

Особняк Лиандра располагался на одной из самых тихих улиц, в отдалении от центральной площади. Это было строгое, трехэтажное здание из белого мрамора, с темной крышей и высокими, узкими окнами, похожими на бойницы. Дом не кричал о своем богатстве, он заявлял о нем с ледяным достоинством. Казалось, он сам был аристократом среди прочих зданий.

Слуга в ливрее, безмолвный, как тень, открыл перед нами тяжелую дубовую дверь. Я шагнул внутрь и замер, пропуская через себя первую волну Эха. Холод. Пронизывающий, всепоглощающий холод, не имеющий ничего общего с температурой воздуха. Это был холод одиночества и тщательно скрываемой скорби. Дом был огромен – высокий потолок, мраморный пол, широкая лестница, уводящая наверх, – но при этом казался невероятно пустым. Каждый шорох, каждый скрип паркета отдавался в этой пустоте гулким, одиноким эхом.

Портреты на стенах смотрели на меня холодными, выцветшими глазами. Их Эхо было слабым, почти стершимся от времени. Они помнили балы, приемы, смех, но все это было покрыто толстым слоем пыли забвения. Новое, свежее Эхо, которое пропитало весь дом, принадлежало не им. Оно было другим.

– Комната наверху. В конце западного крыла, – сказал Лиандр, и его голос в этой гулкой тишине прозвучал неуместно громко. – Я прошу вас, будьте осторожны. Это не просто… шумы. Это нечто осязаемое.

«Я знаю», – хотел сказать я, но лишь кивнул. Я и так уже чувствовал это. Чем выше мы поднимались по лестнице, тем сильнее становилось давление. Это было похоже на погружение в ледяную воду. Сначала просто холодно, потом начинает ломить кости, а затем наваливается странное оцепенение. Воздух становился плотнее, насыщеннее чужой болью. Мне казалось, что я пробираюсь сквозь невидимую паутину, и каждая ее нить вибрирует от беззвучного плача.

У двери в конце длинного, застеленного ковром коридора Лиандр остановился. Его лицо, до этого сохранявшее маску невозмутимости, стало пепельно-серым.

– Дальше я не пойду, – прошептал он. – Я не могу.

Я посмотрел на него. Теперь я видел в его глазах не просто страх. Там был ужас. Подлинный, животный ужас перед тем, что обитало за этой дверью. Это было странно. Обычно заказчики просто напуганы или раздражены. Такая реакция говорила о том, что аномалия здесь была гораздо сильнее, чем я предполагал.

– Как я и сказал, мне никто не должен мешать, – напомнил я, снимая с плеча сумку.

Он молча кивнул и, не оглядываясь, почти бегом направился прочь по коридору. Я остался один в компании сгущающегося холода и нарастающего в ушах шёпота, который уже нельзя было назвать шёпотом. Это был тихий, протяжный стон.

Я неторопливо открыл сумку и достал перчатки. Их грубая, испещренная серебряными рунами кожа казалась теплой и живой в этом мертвом холоде. Натягивая их, я выполнял привычный ритуал, который помогал мне сосредоточиться и отгородиться. Левая перчатка для защиты, правая – для работы. Все как всегда.

Я сделал глубокий вдох, изгоняя из легких воздух, пропитанный горем, и протянул руку к дверной ручке. Она была сделана из темной меди и была ледяной, словно пролежала всю ночь на морозе. Этот холод пробрался даже сквозь толстую кожу перчатки.

Я повернул ручку. Дверь со скрипом, который прозвучал в тишине коридора как крик, поддалась и медленно отворилась, впуская меня внутрь. И тихий стон, который я слышал до этого, обрел мелодию.