Горький город Горький

Он не любил читать Горького. И самого Пешкóва, обманщика и графомана. Но Роман Павлович не мог о нём забыть. Не с работой, где несколько раз в год он повторяет одни и те же темы. Меняются учебники, формулировки, поднимается и убывает процент лжи, но Горький остаётся в программе.

А ещё есть Нижний. Сам он из Чкаловска, рядом с Городцом: на гербе ладья и серебряный сокол, ипостась «АНТ-25» – самолёта того самого лётчика, в честь которого назвали город. Увидев его, Рома, ещё не Роман Павлович, тоже захотел быть на высоте. Закончив школу, он, так сказать, расправил крылья – переехал учиться в Нижний Новгород. И, как в Чкаловске, там был свой идол.

Сначала Рому это не смущало. Подумаешь, мозаика в метро или площадь Максима Горького, что возвышается в босяцкой рубашке со спрятанным за спиной руками. Один памятник, второй, третий… сидит ребёнком у дома Каширина и взрослым – на набережной Федоровского, прячется в парке, гуляет на Бору с Шаляпиным – это куда ни шло. Ленина больше, да и знакомый Чкалов в Нижнем имелся. Но вот однажды Роман повернул в сторону и увидел его лицо. Во всю стену.

Он уже был не Рома: защитил диплом, знал, где будет работать. Впервые напился. И тогда увидел лицо, поразившее своею неприятностью. Второй раз вырвало – он потому и свернул, что желудок не выдержал спиртного. Похмелье наложилось на образ Горького, на глаза Луки, глаза отца, такие искренние и смотрящие мимо. Может, так писатель глядел на мальчика, рассказавшего правду про Соловки, про все пытки, не прозвучавшие в его очерке. Конечно, Советский Союз – какая правда, когда на кону жизнь… и в твою честь называют город. Горький закрытый город Горький. Не сладкий, как Роман видит на кофейнях.

После той ночи он стал против стрит-арта, против спиртного (ненадолго) и против Горького, и наверное бы уехал – может быть, даже в Москву или Питер – не зовись город снова Нижним. А так нашëл с одногруппником квартиру в Сормово (то ещё производственное болото, однако рядом с метро) и работу в Автозаводском районе, ещё более далёком от верхней части. Работу в школе. С памятником «Горький и дети».

Против его воли впечатление от граффити перенеслось на три года преподавания. Однако Роман Павлович, так его теперь называли, не хотел возвращаться обратно в Чкаловск. Впрочем, это не помешало ему, после года работы, из-за стресса снова дать шанс спиртному и, не выдержав бессмысленной документации, начать вести уроки, как он хочет: высказывать своё мнение, вступать в дискуссии и задавать на дом сочинения, что они думают. Из Горького читали лишь «На дне». Несмотря на неприязнь к тому же Луке, Роман Павлович не мог игнорировать единственную хорошо сделанную работу.

Он не учил тому, как сдать ЕГЭ. Настолько скромен, чтобы прослыть нелюдимым, и упрям, чтобы стать неудобным. И тут его нездоровый образ жизни, начавший давать последствия и который стал известен администрации.

Романа Павловича уволили, иронично, когда он дошёл до Горького. Конец весны, предпоследний урок – оттягивал эту тему, как мог. Контракт не продлили. Он показал кулак статуе и, зайдя в магазин, отправился домой к кошке. В почтовом ящике оказалось письмо – приглашение на конференцию по творчеству Максима Горького в Городскую общественную библиотеку. Адрес: Большая Покровская, 2/1, дверь под Достоевским. Посылать согласие не нужно, аннотацию тоже – доверяют и потому ждут с докладом. Кто доверяет? Почему?

Больше всего смутили адрес и время: пятница, закат. Роман Павлович подумал, что это розыгрыш, но за два дня написал доклад, через три – сделал презентацию, через четыре – отважился пойти, погладив напоследок свою кошку… с беглой мыслью, что, если он не вернётся, сосед-одногруппник сможет о ней позаботиться.

Он вышел утром, с удивлением поняв, что не отметил выпивкой увольнение, и провёл день, гуляя по верхней части, где почти чувствовал себя на своём месте, не то что в Сормово или на Автозаводе. Деревянные дома, маскирующиеся под камень, и из бетона, подражающие деревянным — в любом случае, несмотря ни на что, не пропавший дух старины. Давно ему не было так хорошо.

Всё это время над учителем кружила птица. В квартале Трёх Святителей сказали, что это ястреб-перепелятник. Роману Павловичу показалось, что сокол. Серебряный, как на гербе Чкаловска. Вот что значит отказаться от города и не полюбить новый.

Придя по адресу, он стал искать вход. Здание было большим, и ни следа Достоевского. Зашёл снова в «Карты» – не обманули, памятник где-то здесь, рядом с Толстым и Пушкиным. Присмотрелся. На фотографии в «Картах» три писателя расположились под крышей. Отступил на другую сторону улицы. Так и есть, и к тому же над ними надпись: «Городская общественная библиотека». Не счесть, сколько Роман Павлович здесь проходил, а ни разу этого не видел.

Дверей под бюстами было две: одна в кофейню, другая в центр молодёжи. Настал закат. Роман Павлович открыл ту, которая под Достоевским.

Закат был не оранжево-розовый, слишком красный для Нижнего Новгорода. Он выглядывал из грозовых облаков.

Роман Павлович ожидал попасть в комнату, в коридор. Перед ним же оказалась лестница, и вела она вниз, без какого-либо освещения. Дверь за ним закрылась. Стал спускаться, с каждым шагом всё тяжелее, будто Роман Павлович поднимался, а под ним не меньше, чем высокие ступени Кремля. Длину лестницы он сравнил бы с Чкаловской. Такая же абсурдная. Куда ведёт она? В бункер? «Или в Ад», – непрошенная мысль.

Роман Павлович оказался на сцене. Шёл на ощупь, ни двери, ни света, ни прохода – и вдруг сцена, а в глаза светит проектор. Обернулся – его презентация, принесённая с собой на флешке. Он попытался отдышаться, осмотреться. Кроме проектора, больше не было света. Ясно только, что зрителей много и непонятно, где кончается зал. Силуэты маленькие, большие, с новорождённого и с великана из сказок. Человеческие, но другие – это билось на уровне подсознания. Инстинкт бежать, ускоряющий стук сердца.

Зашептались: как аудитория, когда лектор никак не может начать. Отдышаться удалось – не всё так страшно, если есть хоть что-то знакомое. Уже не Роман Павлович, а Роман положил свою сумку на стол. Здесь ни учеников, ни коллег, ему двадцать шесть, и это место словно сдирает кожу, слой за слоем, пока не останется ничего, кроме него самого. Достал доклад. Страх перетёк в тремор рук. Он услышал смешки. Он теперь Рома, который хочет утереть всем нос.

Он вспомнил, для чего сюда пришёл. Точнее, только это понял. Начал читать, уверенной злобной исповедью, приводя цитаты, не включаемые в учебник.

Набоков: «Горький – потрясающая посредственность».

«Он был чудовищный графоман». Бунин (правда, этот критиковал всех).

Он спокойно, без чувства тошноты, разобрал, почему они так считали и объяснил, где с ними согласен. Впервые в Нижнем Ро – слог ма потерялся, ещё слой с его личности, – перестал чувствовать давление Г.

Доклад закончился. Он больше не будет произносить это имя. Он ни Рома, ни Роман, ни Роман Павлович – кто-то новый, кто не вернётся обратно. Ни домой в детство, ни в Нижний Новгород в привычном понимании города.

Его встретили воплями и овациями.

– Оставайся с нами, – сказали они. – Ты нам нужен.

И он остался. Громкий рой нелюдей перестал казаться Ро безликим. Все такие потрёпанные, как игрушки, которые сломали, выбросили и забыли. Такие же, как он.

– Будешь нашим королём~ – запела старая гитара, стоящая на двух лопнувших струнах.

– И палачом. Нашим и за нас, – протрещал самый высокий, показавшийся ему великаном. Это был старый городской фонарь со светильниками вместо рук и головы. А трещал слова огонь в лампе с конопляным маслом.

– Браво, браво! – кричали дети-призраки на галёрке.

– Будешь их защитником, – добавил Сокол, хранитель Чкаловска и всех его жителей, даже если те стремятся уехать. – Теперь тебя зовут Рой.

Теперь он часть Мира Забвения, многоликого роя тех, кого оставили позади.