Горький крест

Крупные слёзы дождя настойчиво стучались в оконное стекло, оно жалобно дребезжало, страшась их колючих ударов. Капли проникали в щели старых деревянных рам, стекали на подоконник, собирались, закручиваясь, в крохотные лужицы в местах облупившейся краски.

У окна стояла, рассматривая дождевые рисунки, высокая, худая женщина. Её глубоко посаженные глаза, словно из засады, высматривали каждую капельку, провожали по всем изгибам до конечной точки, находили следующую.

Она провела морщинистой рукой по уже отжившим свой век рамам, горько улыбнулась, вероятно, вспоминая, как приезжавшие навестить её взрослые доченьки, каждый раз обещали поставить в родном доме рамы новые, пластиковые, но, уезжая, забывали о своих заверениях.

— Ну, хоть они вырвались из нашей глухомани… — вздохнула Алевтина, прислушиваясь к шуму дождя. — Вот и слава Богу, – устало пробормотала она. – Хоть огород дождик польёт. А то умаялась я за день на грядках.

Она рассеянно теребила свой простой медный крест на холщовом шнурке. В другой руке держала крестик маленький – серебряный и на серебряной цепочке, на который так долго копила со своей крохотной пенсии: очень хотела порадовать внучку.

Алевтина с грустью поглядела на него, всхлипнула: «Красивый какой…»: а ведь сегодня утром прозвучали неожиданные признания внучки, забежавшей к ней в гости:

— Не буду я носить крестик, бабушка!.. Зачем он мне?.. И это твой подарок к школе?.. Почему ты мне ненужные подарки даришь?.. Мамка всё равно их все в печке сжигает, – круглолицая и пухленькая Нина на миг виновато опустила глаза, потом сердито добавила, – ты бы мне лучше булки с маслом купила… Как можно есть этот черный хлеб с маргарином?

Тогда Алевтина смутилась, торопливо сунула ноги в свои знаменитые на весь посёлок жёлтые галоши, в свою единственную весенне-летне-осеннюю обувку, и заспешила в магазин. Купила – впервые – французский багет и пачку дорогого сливочного масла, не поднимая глаз на удивлённую продавщицу.

А потом смотрела, как внучка с удовольствием уплетает белую булку, жирно намазывая её маслом. И сама решилась попробовать.
— Ой, внученька, как же это, оказывается, вкусно – булочка с маслицем… – удивилась она.
Нина непонимающе посмотрела на неё.
— А ты не знала?..
— Просто забыла уже, – отводя взгляд от аппетитной булки с румяной корочкой, тихо пролепетала Алевтина.

…Рыдающий шум дождя выдернул Алевтину из воспоминаний. Она зажала крестик в кулаке, не понимая, что же теперь с ним делать.

Дождь не успокаивал, а нагонял тоску. И она вдруг – нет, не запела, а медленно зашептала слова своей любимой песни из далёкой молодости: «Отдаст, всё на свете отдаст, будет мёрзнуть сама, лишь бы дети в тепле…».

Неожиданно у неё сильно закружилась голова, она пошатнулась и едва удержалась на ногах. Машинально стала гладить затылок, пытаясь унять боль. Распахнула окно. Брызги с ветки рябины, качаемой ветром, оросила её пылающее лицо: прохладные капли прочерчивали морщины, чуть задерживались в маленьких углублениях скул, срывались освежающим потоком с заострённого подбородка. А она, закрыв глаза, жадно глотала ворвавшийся живительный вечерний воздух, наполненный ароматами влажной земли и умытой листвы.

Всё ещё пошатываясь, дошла до телефона, вызвала из райцентра скорую.
— Вам в больницу надо. У вас давление зашкаливает, – вынес приговор доктор.
Алевтина замотала головой.
— Нет-нет… Это всё непогода виновата. Отлежусь, к утру всё пройдёт, – волнуясь, возразила она, скрывая истинные причины отказа.

В соседней комнате спал, тяжело всхрапывая, её младший сын Васенька – боль и горюшко её, который после развода с Татьяной, матерью Нины, стал нередко впадать в запой. Вот и теперь он снова пил, уже не первый день.

— Пройдёт? Вы так думаете? – переспросил доктор и внимательно посмотрел на неё. Серые, под седыми бровями глаза Алевтины, светясь на тёмном от загара, обветренном лице, таили тревогу. На бледных губах застыла виноватая улыбка. – Ладно, посмотрим. Понаблюдаем. Сейчас я вас уколю, а с завтрашнего дня медсестра приходить будет.

Алевтина благодарно закивала головой.

После отъезда скорой прибежала соседка.

— Ну что, стахановка, ухайдакалась? Всё без отдыху на огороде спину гнёшь? Так там и так ни соринки, ни травинки. Тебе больше всех надо? Вот и нагорбатилась до приступа... Не жалеешь ты себя, Аля, совсем не жалеешь. Почему в больницу не поехала? – разворчалась Раиса.

— Как же мне не горбатиться-то, Рая? Огород же меня с Васенькой кормит, - тяжело вздыхая, прошептала Алевтина.

— Почему в больницу не поехала?

— Да зачем мне в больницу? Отлежусь. Отдохну. Мне за Васенькой присмотреть надо, да и огород, сама понимаешь, оставить не могу, знаешь же, он – наш кормилец, что мы без урожая есть-то будем? – лениво отбивалась Алевтина.

— Ничего с твоим Васенькой не случится! Пропьётся, снова работу какую-нибудь найдёт. Избаловали вы его, избаловали. Сначала отец – царство ему небесное, хороший мужик был, да жаль, рано помер, – долгожданного сыночка, после двух дочек, баловал, сейчас ты его жалеешь. А тебя-то кто пожалеет? Васенька, который тебе ни копейки денег не даёт, когда работает, которого ты на свою пенсию тянешь? Ещё не всё пропойца из дома вынес? А дочки-то уж больно далеко разъехались… Конечно, молодцы они, что сбежали из нашей глухомани… Хорошие они у тебя, но от них помощи ждать не приходится, им своих деток поднимать надо, – тараторила Раиса. Но неожиданно сменила тему. – Слушай, чего спросить-то хочу. Я сегодня нашу поселковую продавщицу встретила. Так она говорит, что чуть дар речи не потеряла, когда ты сегодня булку с маслом купила. С чего это ты вдруг так раскошелилась?

— Внучка ко мне заходила, – улыбнулась Алевтина. – Она же луковники не ест, только капустники, да шанежки с картошкой, а им ещё не время. А угостить больше было нечем.

Раиса перебила:

— Ну да… Татьяна-то пироги и по праздникам не печёт, – усмехнулась Раиса. – А она-то к тебе, небось, не заглядывает? Когда-нибудь догадается она, неблагодарная, свекрови обувку новую купить? Ведь твои легендарные жёлтые галоши уже всему посёлку глаза намозолили. Смеются: раз жёлтые галоши шлёпают, значит, Алевтина идёт! Ты их, поди, уже десяток годков от снега до снега носишь?

— И носить буду! Удобные они, просторные, прочные. И с носками тёплыми носить можно... Мне их старшая дочка давным-давно прислала. Для огорода, конечно, прислала. Но они мне так нравятся… – снова заулыбалась Алевтина.

— Ну, раз дочка прислала, тогда другое дело, – вздохнула Раиса. – Смотри, в огород завтра не ходи. Не пущу. А воды из колодца я тебе сама утром принесу.

Разговорчивая толстушка Раиса ушла. Алевтина встала, пошла в комнату к сыну. Чуть не задохнулась от застоявшегося запаха перегара. Открыла окно. Её ненаглядный красавец Васенька ничего не заметил.

— Отоспится, будет шастать всю ночь туда-сюда в поисках водки и собутыльников. Снова сна мне не будет, – пробормотала она. И вдруг тихонечко всплеснула руками, – надо же крестик спрятать, чтоб не нашел... Что-то я забывчива стала…

Медсестра приезжала, но уколы не помогали. Когда у неё появились признаки, похожие на инсульт, – стала неметь, а потом и не слушаться правая рука, снова приехал доктор. Приговор был ещё суровее.

— Надо срочно ехать в областной центр, сделать МРТ или КТ мозга, чтобы уточнить диагноз. В нашей больнице такого оборудования нет. А потом – обязательно в больницу. И надо бы – в областную, там вам лучше помогут, чем в нашей. Обязательно в больницу! Просто так ничего уже не пройдёт, понимаете?

Алевтина всё понимала. Она то подходила к телефону, то отходила, но, наконец, позвонила невестке, которая жила на другом конце их посёлка. Татьяна в помощи отказала. Мол, и отгулы на работе сейчас не дадут, да и денег на такую поездку у неё нет.

Снова прибежала соседка Рая. Заохала, запричитала:

— Как же ты сейчас, Аля, жить-то будешь? Ты ж ни минуточки в жизни без дела не сидела… А сейчас, как с одной-то рукой, да ещё левой, жить-то? Как на колодец ходить-то будешь? Как с огородом-то управляться будешь? А дрова, а печка?.. А в бане-то кто тебя мыть-то будет? – вдруг опомнилась, прикусила язык. – Да что это я всё не о том?.. Ты, видать, и не ела сегодня? Сейчас я тебя покормлю.

Раиса рванулась домой, принесла горячие щи. Алевтина ела неохотно – непривычно было есть из чужих рук.

— Вкусно готовишь, Рая. Вот растолстею я на твоих харчах, – отшучивалась она, пытаясь увернуться от ложки в настойчивых руках Раисы.

— Да чтоб на твоих костях мясо нарастить, мне тебя, поди, год кормить придётся… – пропыхтела соседка. – Ты дочкам-то позвонила? – поинтересовалась она.

— Нет. И не подумаю. У них, сама знаешь, своих забот полон рот. Зачем их беспокоить? Да и не хочу я свои проблемы на их плечи вешать, – твёрдо ответила Алевтина.

— А что делать-то? Что делать? – не удержалась, всхлипнула Раиса.

— Придумаю что-нибудь... Ты вот лучше помоги мне переодеться, – неожиданно попросила Алевтина.

— А ты куда это собралась? – недоумевала Раиса, помогая ей снять халат, переживший, наверное, сотню стирок. – Неужто в больницу решилась поехать?

— Да куда я поеду? Денег ни на дорогу, ни на обследование нет, да и остановиться мне там негде… Да и страшновато ехать одной, я же нигде дальше райцентра никогда не была, – еле слышно рассуждала Алевтина. – Вот пойду с утра погуляю… Пока гуляется, пока ноги держат, – она заговорщически подмигнула Раисе. – Ну что, я всё ещё красавица?

— Красавица, кто ж спорит-то? – вздохнула Раиса, рассматривая синее, в жемчужный горошек платье с белым воротничком. – Только теперь висит оно на тебе, как на скелете… Поясок бы сюда… Ладно, раз ты своё любимое, выходное платье надела, пойду и я с тобой погуляю, если не просплю…

Алевтина всегда плохо спала, а в эту ночь и вовсе не сомкнула глаз. Лежала, не шевелясь, стараясь не помять платье. Слушала, как в ночной тишине мирно тикают часы, как безмятежно похрапывает сын, как ласково царапают оконное стекло веточки рябины.

Когда забрезжил рассвет, Алевтина поднялась, попыталась накинуть любимый платок, но не смогла его завязать, оставила на шее.

Обходя скрипучие половицы, зашла в комнату к спящему сыну. К сыну, который так и не понял, что происходит.

Хотела его перекрестить, но правая рука уже совсем не слушалась. Легонечно погладила левой копну его мягких русых волос, прошептала:

— Прости меня, Васенька.

Пошатываясь, вышла на улицу. Спящий посёлок окутывал лёгкий туман.

— Похолодает, видно, – вздохнула Алевтина.

Когда она подошла к озеру, молочную дымку пробили первые лучи солнышка, зажигая капли росы на траве под ногами. Заслышав её шаркающие шаги, на берегу лениво заворчали потревоженные утки. Взлетели с насиженных кочек чайки, на миг разорвав сонную тишину пронзительным криком. Проснувшийся ветер несмело толкнул её в грудь.

Алевтина улыбнулась. Подняла голову, посмотрела на нахмурившиеся облака и сбросила платок на землю. Сняла с шеи медный крест, с которым не расставалась всю жизнь. Положила его на платок. И, не снимая свои знаменитые жёлтые галоши, спокойно пошла в холодные объятия озера…

На время похорон и скромных поминок Татьяна перетащила Василия в старый сарай. На следующий день, когда он выполз из сарая, то долго оглядывался, не понимая, как и почему он в нём очутился. Увидев соседку на скамеечке, спросил:

— Тетя Рая, а мать где?

Раиса всхлипнула.

— Очухался, безбожник? На кладбище твоя мать…

— А что она там делает?

— В могиле лежит. На окраине… – разрыдалась Раиса.

…Наблюдая, как Василий, не поднимая глаз, таскает на кладбище с маленького пляжа у реки одно ведро с песком за другим, поселковые всезнайки осуждающе ворчали:

— Ну надо же, вы гляньте, что делается-то… Живой матери ни одного ведра воды из колодца не принёс… В огород ни разу не заглянул, лопату в руках никогда не держал… А тут ведра в руки взял… Того и гляди, так и за лопату возьмётся…

А Василий всё засыпал и засыпал тёмные комья глины на могиле матери светлым и чистым песком. Он помнил, как в детстве, в жаркие летние дни, загорая на реке, они часто с матерью сооружали такие высокие «постельки» из песка, как отдыхали на них после купания.

Василий, стоя на коленях, аккуратно разравнивал сухой тёплый песок, обхлопывал руками могильные края, стараясь превратить её в ту «постельку» – из безоблачного, наполненного речными брызгами и ласковым солнцем, детства.

Всё давно уже было сделано, а он всё сидел и смотрел на простой деревянный могильный крест. Зыбкие сумерки шептали ему, что он вот-вот проснётся. Что всё это просто сон…

Зашумевшая под ветром рябина уронила на могильный холмик красные слёзы – первые ягоды.

Василий вздрогнул. Очнулся. Заскрипел зубами. Потом достал из кармана любимый платок матери, тот, который она оставила у озера, – беленький с синенькими цветочками, положил на песок. Достал медный нательный крест, подаренный матери в детстве бабушкой, которому она хранила верность всю жизнь, повесил на деревянный крест.

— Как же ты там без своего платочка и крестика, мам? – еле сдерживая слёзы, прошептал он, надеясь услышать ответ.