Господин из зеркала

У нас с Леськой разница была в двадцать лет, а потому общих интересов, если не считать мультики и любовь к головоломкам, у нас не было. Но, надо понимать, уровень головоломок мы предпочитали разный, а потому и здесь не находили точек соприкосновения. О, ещё мы обе любили рисовать, но Леськины рисунки были далеки от художественной ценности как и у всякого ребёнка, лишённого таланта. Да и, честно сказать, я не питала к ней особых чувств, кроме дежурной родственной вовлечённости.

Однажды, когда я приехала в гости, Леська по секрету — уже в который раз! — сказала, что хотела бы, чтобы я была её мамой. Возможно, так даже было бы лучше, поскольку мать наша не была образцом для подражания. Её интересовали только скандальные вечерние ток-шоу и субботняя серия турецкого сериала.

Но я для Леськи тоже не могла стать хорошей… хорошим матерезаменителем. С моим графиком и частыми командировками я, наверно, справлялась бы ещё хуже. Но сейчас, пока был отпуск, я приходила почти каждый день, иногда оставалась с ночевой, вот Леська и, вкусив любви, снова запела свою старую песню. Возможно, будь я тогда менее скептичной и более чуткой, всего этого можно было бы избежать. Но Леська… Ей было всего восемь, когда, отправившись чистить зубы, она просто исчезла из ванной комнаты.

***

Отпуск я запланировала на август, чтобы свозить Леську на море, но из-за важной сделки график сдвинулся, так что в отпуск я вышла только в сентябре. Погода стояла солнечная, сухая и по-летнему тёплая. Я забирала Леську после школы, мы гуляли в парке, потом шли домой, обедали и делали уроки. Надо ли говорить, как она любила мои визиты?

Как и у многих современных детей, у неё было мало друзей, но её спасала богатая фантазия, — наверно, потому она и книги так любила. Она запросто играла в шахматы и ходилки сама с собой, разговаривала с воображаемым другом Жоржем — к счастью, полностью отдавала себе отчёт, что он не существует, — и в целом умела довольствоваться своим обществом.

И всё-таки у неё случались периоды, когда она грустила и мечтала о любви и внимании. Ей хотелось ходить в парк, в цирк, в кафе и на аттракционы. Ей хотелось совместных вечеров за просмотром мультфильмов, и она иногда забиралась к матери на диван и смотрела вместе с ней турецкий сериал.

В очередной раз забрав Леську из школы, я повела её в парк. Она сначала обрадовалась, но быстро притихла и долго не хотела возвращаться домой. Я осторожно выспрашивала, что случилось, — может, с матерью поругалась или с кем-то в школе, но Леська отрицательно качала головой и упрямо молчала.

После обеда мы быстро сделали уроки — Леська была потрясающе сообразительной — и поехали в торговый центр. Мать, конечно, исправно готовила и покупала вещи — она и меня, когда я была ребёнком, наряжала, будто куклу, — но мне хотелось сделать Леське подарок. Она не была модницей и вполне бы могла обойтись парой футболок и штанов, поэтому я решила купить ей школьный сарафан.

На улице Леська разговорилась, развеселилась и начала рассказывать про сегодняшний урок физкультуры. Они во что-то играли, что-то случилось — образовалась куча-мала. Леська хохотала, похрюкивая, и я почти ничего не понимала, но тоже смеялась. Она над воспоминанием, я над ней.

Недалеко от торгового центра Леська притихла, она крепко сжимала мою руку и смотрела под ноги. На вопросы отвечала односложно и не проявляла ни капли заинтересованности. Такая резкая перемена, конечно, была ненормальной, но я не стала приставать с вопросами, видя, что делаю только хуже.

Школьных сарафанов была тьма, Леська их перебирала почти не глядя. Потом выбрала серый в крупную клетку с пышной юбкой. Единственный. Я предлагала посмотреть ещё, но Леська качала головой. В примерочную она идти не хотела, долго упиралась, но в итоге сдалась и с опущенной головой скрылась за шторкой. Сарафан на ней сидел идеально, я оправила складки юбочки и хотела развернуть Леську к зеркалу. Она воспротивилась.

— Ты чего? Сарафан не понравился?

— Он красивый.

— И ты в нём красивая. Не хочешь посмотреть?

Леська помотала головой.

Неужели кто-то сказал ей, что она некрасивая? Или, может, страшилок начиталась про Кровавую Мэри или Матерщинного Гнома?

— Леся, что случилось?

Но она не сказала.

В тот день я осталась с ночевой, легла с Леськой, и она прижималась ко мне, как котёнок, перебирая пальцами по моим рёбрам, как по клавишам пианино. Я рассказывала ей сказку про Русалочку и в какой-то момент заснула. Проснулась уже по будильнику, чувствуя ярый протест организма. Мозг ведь знал, что у нас отпуск, что не надо вставать рано, не надо подчиняться будильнику, но надо было собрать Леську в школу. Мать уже ушла на работу, оставив на завтрак манную кашу. Манная каша у неё получалась прекрасно, без комочков. Мы добавили по ложке варенья и поели с удовольствием.

— У тебя сегодня какие планы? — спросила я, заплетая Леське косы.

— В школу пойти.

— А после?

— Уроки сделать.

— Это-то конечно, а потом? Может, на аттракционы? Или в зоопарк.

Леська пожала плечами. Её понурое настроение вызывало беспокойство, но я не знала, как вывести её на безопасный диалог, так, чтобы она не замкнулась в себе окончательно. Я надеялась, что, если не буду давить, она сама всё расскажет, но пошёл уже пятый день, а она всё не решалась.

— Ну, вроде ровно, — сказала я, осмотрев причёску. — Может, заколку какую прицепим? У тебя же были бабочки.

Леська подала мне две заколки-бабочки с крыльями на пружинках. Я долго примерялась, где они будут смотреться красивее.

— Так пойдёт? — спросила я.

Леська кивнула, взяла рюкзак и, даже не взглянув в зеркало, пошла в прихожую. Я проводила её в школу, но так и не решилась вновь спросить, что случилось. Домой я шла в паршивом настроении: и себя корила, что ничего не могла вызнать, а значит, и помочь; и мать ненавидела за её безразличие; и Леську обругала за её молчание. Думала даже к психологу обратиться — да хотя бы к школьному, нынче ведь в каждой школе психолог полагался, — но не знала, как к этому Леська отнесётся. Она ведь могла обидеться, решить, что я считаю её ненормальной.

Вернувшись в квартиру, которая давно перестала быть для меня домом, я налила кофе и листала бесконечные статьи и форумы на тему, как разговорить ребёнка, если он не хочет говорить о своих неприятностях. Советы были разные: и бессердечные типа бросить всё на самотёк, и откровенно дурные типа пригрозить, наказать, запугать. Дельные, конечно, тоже были, но в куче срача их было сложно выловить. А так я и сама понимала, что нужно создать доверительную атмосферу и заверить, что хочу помочь. Я уже так делала, но ничего не добилась, Леська только смотрела на меня тоскливыми глазами и поджимала губы.

Перед тем как забрать Леську из школы, я навела номинальный порядок у неё в спальне и нашла рисунки. На нескольких из них была изображена девочка в рамке, а позади неё стояла большая чёрная фигура в капюшоне. Это не было случайной фантазией, иначе зачем бы Леська стала рисовать одно и то же. Но что она нарисовала? У меня мороз пробежал по коже от мысли, что её…

В голове творился немыслимый бардак, меня трясло. Я даже не запомнила, как пришла к школе. Леська привычно мне обрадовалась и кинулась в объятия. Заколки-бабочки махали крыльями. Я держала её за руку и не слышала, что она говорит.

— Леся, я видела твои рисунки, — собравшись с мыслями, сказала я.

Леська взглянула на меня тревожно, и я несмело продолжила:

— Ты несколько раз нарисовала… девочку в рамке. Это ты? Ты себя рисовала?

— Да.

— А… Тот дядя… Это кто?

Глаза Леськи наполнились ужасом, и она медленно пожала плечами, стиснув мою ладонь. Я едва не задохнулась от подступающего кошмара, сердце колотилось до тёмных пятен перед глазами и писка в ушах. Меня затошнило, но я понимала, что из нас двоих именно я должна быть сильной, именно я должна тянуть вверх, а не на дно. И всё-таки где-то глубоко внутри уже билась истерика, и я с трудом её подавляла.

— Леся, он тебя обидел? Этот дядя с твоего рисунка.

Она снова пожала плечами, и я, судорожно выдохнув, мягко продолжила:

— Ты не бойся, хорошо? Я тебя ругать не буду. И любить не перестану. — Голос предательски срывался. — Ты только скажи: может… он тебя… трогал? Или, может… показывал что-то бессовестное? Ты его знаешь?

Леся молча обняла меня и ничего не сказала. А я с огромным усилием подавила рвущийся вопль и сдержала слёзы. Надо было срочно вести её к психологу. Но мать, как назло, была на сутках, а без её подписей никто ничего делать не станет. Можно было обратиться в полицию, но это какой стресс для ребёнка. Тем более… вдруг этот верзила очередной её воображаемый друг? Как Жорж. Но Жорж её не пугал, про Жоржа она охотно говорила. Может… Может, это воплощение безразличия матери?

Я снова осталась с ночевой, снова легла с Леськой на одну кровать. Она снова прижалась ко мне и мягко постукивала пальцами по моим рёбрам. Я хотела рассказать сказку, но в голове плескалась каша, мысли состояли сплошь из тревог и малодушных оправданий. Я мечтала забыться, притвориться, что не было никаких рисунков, не было причин обращаться к психологу. Но причина была: огромная, в чёрном капюшоне.

— Я боюсь смотреть в зеркало, — вдруг сказала Леська.

Я вздрогнула от пробившего озноба.

— Почему?

— Он всегда стоит за спиной и каждый раз всё ближе.

— Кто? — насторожилась я.

— Господин из зеркала, — шепнула она совсем тихо.

Я думала, она так шутит, но Леська захныкала и тихо заплакала. Я молча гладила её по волосам, а потом решилась и начала утешать, что нет никакого господина, что она прочитала страшную историю и сильно впечатлилась. Но Леська мотала головой, отчаянно и зло, — понимала, что я ей не верю. А я уже дрожала от облегчения, потому что дядька с картинки оказался всего лишь страшилкой из детского воображения.

— Леся, тебе просто показалось — в зеркале никого нет.

— Я его видела много раз! Он там!

От того, с какой уверенностью, с каким неподдельным ужасом она говорила про этого господина, у меня по телу побежали мурашки. Она ведь никогда ничего подобного не выдумывала и даже смеялась надо мной, когда я спрашивала, как дела у Жоржа. Но я всё равно гнала от себя пугающие мысли и списывала всё на её фантазию или ночной кошмар, который она просто не запомнила, но зачем-то воспроизвела в реальности. Наверно, в тот момент я не искала объяснение, а просто пыталась себя успокоить — история про господина меня напугала.

Весь следующий день я внимательно наблюдала за Леськой и лишний раз убедилась, что она меня не обманывала. По крайней мере, она в существование господина верила и избегала всех зеркал, благо в квартире их было немного. С этим надо было что-то делать, тем более этот иррациональный страх охватил и меня: умываясь перед сном, я вдруг подумала, что сейчас подниму голову и увижу за спиной тёмный мужской силуэт. Да, я над собой посмеялась, но долго не могла взглянуть в зеркало, а когда всё-таки решилась, была уверена, что увижу проклятого господина. Но там было только моё отражение.

— Там никого нет, — сказала я, стоя перед зеркальной дверцей шкафа.

Леська смотрела на меня огромными глазами и мотала головой.

— Думаешь, я стану тебя обманывать? Там только я.

— Он ведь не за всеми охотится, — сказала она тихо.

— Охотится?

Леська беспомощно пожала плечами и жалобно спросила:

— А зачем тогда он подходит всё ближе?

Меня снова осыпало мурашками, и я вздрогнула от холодного страха. Взглянуть в зеркало сейчас мне не хватало смелости, хотя краем глаза я видела, что в нём никого, кроме меня.

— Лесь, пожалуйста, там никого нет, — сказала я, а голос мой прозвучал до безобразия жалко.

— Ему до меня осталось два шага! — истерично взвизгнула Леська и зарыдала.

— Но там никого нет! — разозлилась я. — Сама посмотри!

Я обернулась к зеркалу и жестом подозвала сестру. Она побледнела и едва заметно мотнула головой. Брови у неё изогнулись в немой мольбе, она стискивала пальцы и пятилась. С этим надо было заканчивать, и я, поддавшись нарастающему раздражению — или, может, страху, — схватила её за руку, дёрнула на себя и подтащила к зеркалу. Леська упиралась молча, а потом зажмурилась и тихо заскулила.

— Леся, посмотри в зеркало: там только мы с тобой.

Леська хныкала, пыталась выскользнуть из моих рук, отвернуться, но я держала крепко. В тот момент я чувствовала себя извергом, поступала совсем непедагогично и, быть может, наносила ей детскую травму. Но другого способа, как избавиться от этого наваждения, я не знала. Для меня было важно поставить точку в этой проклятой истории, и я дёргала Леську, как нашкодившего котёнка, пока она не сдалась и не открыла глаза. Вот тогда мне захотелось закрыть свои — в зеркале действительно стоял господин.

Леська заскулила, по щекам у неё покатились крупные слёзы. А я не могла отвести взгляд от мощной фигуры в тёмной накидке с капюшоном. Господин, наверно, тоже смотрел на нас, но его лица было не видно, там сгущался мрак, который, будто дым, окружал его всего. И вместо комнаты зияла чёрная пустота.

Наконец Леська вывернулась из моих ослабевших рук, убежала и запрыгнула на кровать. Господин исчез, и я безуспешно пыталась убедить себя, что мне привиделось, что я всё придумала. Но ведь… не могли мы обе его придумать.

Ночью я почти не спала: меня мучали кошмары. Один раз я вставала попить, а проходя мимо зеркала, как будто бы увидела далёкий мужской силуэт. У меня не хватило смелости обернуться, и я малодушно убеждала себя, что мне показалось. Но на обратном пути я отвернулась и, не в силах подавить дрожь, прижалась к Леське.

Она на меня обиделась, не сказала «доброе утро» и ушла умываться. Но так и не вернулась. Когда я зашла в ванную, там никого не было, а в зеркале, примерно в двадцати шагах позади моего собственного отражения, стоял господин.