Господин следователь. Книга 13

28 апреля 1885 года

— Аня, ну прости. Я и вправду забыла… Заторопились, карета уже во двор въехала, тетушка плачет, горничные ревут, чемоданы с сундуками надо увязывать, растерялась — все в комоде осталось, в нижнем ящике.

— Ка-нешна… забыла она, — шипела Анька так, что ей позавидовала бы королевская кобра. — Ну да, Лена уже большая, взрослая, замужняя дама, а Аня маленькая…

Вот так вот. Приехали старший брат с молодой женой — подругой Анечки, а вместо радости с порога получают нагоняй. Нас даже еще и чаем не напоили. Только и успели, что занесли вещи (не сами, разумеется, а с помощью прислуги), сбегали в некое укромное место, да умылись. С дороги, как-никак. Душ бы принять, но это в другой реальности.

А что делать, если прибыли, а дома никого нет? Батюшка в министерстве, Анька с маменькой в Медицинском училище. Ладно, что прислуга меня в лицо знает, а то бы вообще не впустили.

И вот, явилась сестренка, но вместо приветствий приступила к разборкам.

Понимаю, мы с невест… нет, теперь-то уже с женой, пора привыкнуть, крупно провинились перед Анькой. Я сплавил Маньку какой-то малознакомой тетке, а Леночка, забыла в Череповце некие вещи, очень важные и нужные Ане. Какие именно, девчонки мне отказывались сказать. Правда, я догадывался, что оказалось забыто в суматохе, но сказать вслух остерегался. У женщин же свои тайны, в которые мужчинам не стоит лезть.

Сейчас ходим кругами вокруг младшей сестрички, вымаливая прощение, хотя надо бы просто поддать девчонке по заднице, как иной раз делает маменька. Кстати, помогает. Но на маменьку Анька не обижается, а на нас обидеться может.

— Анька, прощай быстрей — все равно придется мириться, — предложил я, но в ответ услышал шипение.

М-да, сочетание козы со змеей — убойная штука. И что за зверь-то получится?

— Анечка, я тетушке письмо напишу, она все пришлет.

— М-да? — недоверчиво спросила Анька. — Точно пришлет?

— Пришлет, — подтвердил я. Смело укусив ноготь большого пальца, поклялся страшной клятвой моего детства: — Зуб даю!

— Что ты даешь? — вытаращилась барышня, а Лена поспешно заверила: — Пришлет-пришлет. Сегодня же за письмо сяду, в Череповец оно дня через три придет, а обратно посылочку будем ждать. Неделя, не больше.

— Ну, где неделя, там и две, — вздохнула Анька. Исподлобья посмотрев на подружку, улыбнулась и распахнула объятья. — Ладно, уж так и быть, прощу я тебя. Иди ко мне, взрослая дама. Соскучилась я…

Фух, слава богу. Одну простили.

— А меня обнять? — жалобно спросил я.

— А ты не заслуживаешь, — сурово отрезала Анька. — Я для Маньки у твоего дедушки место присмотрела, а Николай Федорович работницу для козы нанял, хотя я и сама могла оплатить. А ты… Зла на тебя не хватает! Не был бы ты мне братом, так бы и убила!

— Козу к дедушке? — хмыкнул я. — Вы с дедом бы опять взрывные работы затеяли. Вас-то, подрывников не жалко, а безвинная скотинка бы пострадала.

— С чего бы она пострадала? — подбочинилась Анька. — Я для нее старую дворницкую присмотрела — все равно пустует. А дворницкая внутри дома, уж его-то дедушка точно сносить не станет.

Я уже знал историю «сноса» старого флигеля. И родители, и сама барышня, рассказывали, когда на свадьбу приезжали. Анна генералу все расписала, даже составила схему — где нужно ставить заряды, чтобы взрывная волна не разнесла флигель, а аккуратно завалила стены внутрь. Но исполнители, среди которых был старый сапер, забухали всю взрывчатку по центру.

А вообще — может, этот флигель стоило не сносить, а отреставрировать? Если это памятник архитектуры Петровской эпохи? Но теперь уже не разберешь.

— И как бы мы с козой в столицу поехали? — возмутился я. — В карете? Потом бы от духа козлиного не отмылись. Между прочем, могла бы сама свою Маньку забрать.

Конечно же Анька, приехав в Череповец на два дня, чтобы поприсутствовать на свадьбе, подержать над головой Лены брачный венец, не смогла вникнуть во все дела. И то надо, и это — отца с мачехой надо навестить, маленькой Нюшке Сизневой подарки оставить, Петьку немножко пристрожить, с соседями покалякать, с подружками по гимназии повидаться. Вот, пыталась на нас Маньку свалить. А нам с Леночкой в дороге и Кузьмы хватило. Кот на каждой остановке норовил удрать, ловили его. Я бы, этого рыжего паразита оставил где-нибудь, но жалко. Зато, благодаря Кузьке, мы еще больше сблизились с юной женой — беда сближает.

— Ага, как же… — пробурчала Анька. — Александр Иванович пообещал — мол, пешком пойдешь, вместе с Манькой. И матушка заступаться не стала. Пообещала мне по заднице дать, если стану с козой приставать. Вся надежда была на тебя, на душегуба. Дедушка, между прочем, тоже на козочку хотел посмотреть. Если бы я в Череповце подольше была, что-нибудь да придумала. И в кого ты у меня такой бестолковый? Батюшка у тебя умный, матушка тоже, и жена досталась толковая, а ты?

— Не всем же такими умными быть, как ты, — миролюбиво сказала Лена, пытаясь не засмеяться.

Мне было смешно, но одновременно начал злиться. Разумнее было бы Маньку под нож пустить, а тут, вишь… Но пока пытался убедить миром.

— Аня, тетя Нина — очень ответственный человек, — пустился я в рассуждения. — Маньку она не во дворе держит, а в хлеву — сам проверял. Пойло для твоей рогатой подружки делать умеет, сама не сможет — моя бывшая кухарка поможет. И пенсион я козлушке оставил аж на четыре года.

Надеюсь, в банке, где я оставил распоряжение выдавать Нине Николаевне Вараксиной по четыре рубля в месяц, не узнают, что эти деньги предназначены для козы? Да на такую сумму можно целое стадо можно кормить. Пусть думают, что будущий наследник заботится о своей родственнице. Узнают правду — не то, что банковские служащие, вороны смеяться станут! Но там, у тети Нины, не только коза, но и Ефросинья с ребенком. Фрося отказалась переезжать в столицу — в деревне родители, а в Питере жить страшно. Возможно, если поуговаривать, так и поехала бы, но уговаривать я не стал. У самого пока в Питере ни кола, ни двора, значит, и кухарка не нужна. Пока будем жить у родителей, а там и посмотрим — купить ли что-то, или в аренду взять. Или, если мы уживемся под одной крышей с родителями, тут и останемся. Хотя, я бы предпочел жить самостоятельно. По деньгам, разумеется, потруднее, но деньги у нас имеются. Зато сами себе хозяева.

Наверное, глупо заботиться о крестьянке, которая работала на меня всего-то два месяца, но все равно, просто так, бросить женщину на произвол судьбы, не смог. Пока Ефросинья поживет у тети Нины, по хозяйству ей поможет, за Манькой присмотрит (м-да…), а как только откроется Дом трудолюбия, ей работу подыщут. На портниху выучится, или вышивку освоит. Я заикался Милютину о кружевоплетении, но с этим сложно. В Череповецком уезде оно не развито, понадобится мастерица-наставница, а где ее взять? Если только в Вологодскую губернию ехать, но смысла нет.

Ивану Андреевичу пока не до того. Топографы уже трудятся вовсю, есть надежда, что к осени Александровскую железную дорогу наметят, а уже на следующий год приступят к строительству. Глядишь, годика через три, мы в Череповец по "чугунке" приедем.

Анька притихла, перевела дух. Выдохлась? Неужели все претензии исчерпались? Да быть такого не может!

И точно.

— Да, Ванечка, а дом ты почему про… — Анька топнула копытцем, собиралась сказать иное слово, но воспитание одержало верх над деревенским прошлым, поэтому употребило почти нейтральное… — прокакал?

— Анна! Что за слова? — возмутилась в Леночке ее педагогическая составляющая.

— Н-ну ладно, пусть профукал Ванечка дом, — хмыкнула Анька. — Какая разница? Прокакал он или профукал, дома-то нет. Рассчитывала, что Ваня его рублей за пятьсот продаст. Я, как последняя дура, в ремонт вкладывалась, плотников искала. А ты, подруга, куда смотрела? Ленка, бестолочь, ты же себе столько платьев могла купить! Вот, что один бестолковый, что второй, вторая, то есть. Одни убытки от вас.

— Ваня, тебе не кажется, что наша сестричка совсем распоясалась? — подмигнула мне Леночка. — А еще слов плохих в столице набралась. Придется за ее воспитание браться.

— Придется воспитывать, — согласился я. — Давай отлупим?

— Давай!

У Леночки аж глаза загорелись, а Анька и мявкнуть не успела, как мы ухватили ее с двух сторон, усадили на диван, слегка придавили подушками и принялись щекотать. Барышня захихикала, а потом, от избытка чувств, заверещала.

Конечно же, раскрылась дверь и в гостиной показалась маменька.

— А что тут происходит? — строго спросила госпожа министерша вместо приветствия.

— Маленьких обижают! — немедленно нажаловалась Анька.

Леночка сразу смутилась, встала, потупив глазки. Зато я ответил весьма жизнерадостно, продолжая тиранить барышню:

— А мы Анечку лупим, чтобы не задавалась. Ишь, не успели приехать, как наехала.

— Анечку бить нельзя, — строго сказала маменька, обнимая Лену и целуя ее в обе щеки. Посмотрев на меня, вздохнула: — Думала, ты у меня серьезный человек, а теперь еще и семьянин. А ведешь себя словно гимназист. Подушку оставь. Иди ко мне, подросток великовозрастный…

Пришлось бросить увлекательное занятие — душить Аньку подушкой, подойти к маменьке, обнять ее.

Маменька ухватила одной рукой меня, второй Леночку, а Анька, хитрюга такая, подошла к нам со спины, и тоже обхватила.

— Бестолковые они у нас, но все равно, мы их любим, — сделала вывод барышня.

Наобнимавшись, нацеловавшись, маменька спросила:

— Аня, ты распорядилась, чтобы Лену с Ваней накормили? Или сразу ругать принялась?

— Конечно распорядилась, — фыркнула Анька. — Я сразу, как из училища вернулась, велела кухарке обед готовить, а пока мы их чаем напоим, закуски легкие подадут. Я хотела сама заняться, но меня из кухни выгнали …

Сестричка произнесла это с легкой тоской, а маменька усмехнулась. Понятно, кухарке дана соответствующая команда — барышню гнать, если та не своим делом начнет заниматься.

Отлепившись от нас, сестричка сказала:

— А после чая я Леночку мыть поведу, а уж Ваня как-нибудь сам помоется. Мы рядом с кухней ванную комнату обустроили, чтобы теплее было и воду недалеко таскать.

Ну да, водопровод в Питере уже есть, а канализации нет. Но все равно, воду пока приходится греть на плите, а потом вручную носить и заполнять ванну.

Между прочем, Лену я сам могу помыть. Только, она мне себя не доверит. Вроде, женаты уже три недели, а жена меня до сих пор стесняется.

Но это я так, к слову.

— Вот и ладно, — улыбнулась маменька. — Пойдемте в столовую.

Мы уже собрались идти, как Анька забеспокоилась:

— Ваня, а Кузьма где?

— Кузьма… — хмыкнул я. — Он, бедолага, под диван забился. Прочухается, вылезет, территорию осмотрит. Надо только ему мисочки поставить, покормить с дороги, а еще придумать — куда он свои э-э кошачьи дела будет делать.

— Придумаем, — с подростковым оптимизмом заметила Анька. Добавила с удовлетворением: — Зато теперь моей гувернантке работа будет — станет воспитанием нашего Кузьки заниматься. Как-никак, у Людмилы опыт большой, в Смольном институте служила, с котом справится.

Сложный вопрос. Вот, с Анькой горничная-гувернантка не справилась, а уж с котом, с тем и подавно.

Мы расположились в столовой, куда прислуга уже тащила всякие закуски, и я спросил:

— Аня, а ты откуда про дом знаешь?

То, что коза осталась в Череповце, это и так понятно, но как сестричка узнала, что свой дом я подарил городу, вместе с землей? Все документы оформили неделю назад, почти перед самым отъездом. Даже писать об этом не видел смысла — приеду, сам расскажу.

Анна Игнатьевна снисходительно на меня посмотрела и сообщила:

— Ваня, так я же с нашими девочками переписываюсь. А Катя Ярцева — племянница господина Кадобнова по матери. Мне от нее вчера письмо пришло. Сообщила, что Иван Александрович свой домик городу пожертвовал.

А, вот оно как. Федор Иванович Кадобнов — помощник Ивана Андреевича Милютина. Через его руки проходит вся деловая переписка. Он-то и готовил дарственную на дом.

— Аня, я подумал-подумал, и решил, что заморачиваться с продажей дома нет смысла, — сказал я. — Быстро продавать — это дешево, а ждать того, кто правильную цену даст — долго. Пусть этот дом городу достанется. Иван Андреевич уже решил, что туда архив Городской управы переедет. Память обо мне останется. К тому же, не забывай, что Череповец твою учебу оплачивает.

— Учебу я могла бы и сама оплатить, — фыркнула Анька, пытаясь цапнуть с подноса пирожное, но была остановлена маменькой.

— Аня, — строго (как ей казалось) сказала госпожа министерша. — Сначала винегрет скушай, или заливное, а потом станешь сладкое есть. Ты же с утра ничего не ела.

— Да, заливная рыба хороша, — подтвердил я. Посмотрев на Аньку, назидательно сказал: — Дело-то не только в стипендии, а в тебе самой. Вот, как прославишься, на этом доме табличку повесят — здесь в период с такого-то по такой год, жила Анна Игнатьевна Сизнева — выдающийся взрывотехник.

— Ваня, ну сколько можно?! — возмутилась Аня.

Понимаю, что барышню уже и так достали, но как удержаться? Тем более — первая на меня наехала.

На выручку воспитанницы немедленно ринулась маменька.

— Ваня, я же тебе писала, что флигель Аня взрывала с разрешения дедушки, как она и обещала профессору Бородину, а инцидент с лабораторией уже забыли. Тем более, там теперь и мебель новая, и прочее. Господин военный министр интересовался у батюшки — может, ваша воспитанница Главному штабу поможет? Мол, давно нужно стекла заменить.

— Ань, поможешь министру? — поинтересовался я. — Главный штаб труднее взорвать, но ты же сумеешь?

— Не буду, не заслужил, — покачала головой Анька. — Пусть Петр Семенович сам свое министерство, штаб и все прочее взрывает, и новые стекла на свои деньги ставит. У него, небось, жалованье побольше, чем пенсия Николая Федоровича. И лишнего много болтает.

— А ты что, успела с военным министром познакомиться? — удивился я.

— Анечка даже успела с ним поругаться, — улыбнулась маменька. — Господин Ванновский как-то решил наше Медицинское училище навестить — все-таки, прежде женские курсы в его подчинении были, здание его министерству принадлежит, а сейчас вопрос возникает — не стоит ли и при Военном министерстве подобное училище открыть? Не зря ли курсы МВД отдали? Походил, посмотрел, а потом в присутствии наших учащихся брякнул — мол, барышням образование не нужно, и все беды от женщин. Так Аня его и спросила — за что он так свою матушку не любит? Барышни дружно зааплодировали, а Петр Семенович только глаза вытаращил, потом поехал дедушке жаловаться. Он-то думает, что Анечка его внучка.

Ишь, успела с министром поругаться. Ну, Анька и это может.

— И что дедушка? — полюбопытствовал я.

— Дедушка, как положено, Анечку поначалу поругал — пока у него министр был, потом, когда тот уехал, посмеялся и простил. Правда, нынче он на Аню обиделся, уже неделю разговаривать не желает.

— А что так?

Маменька перевела взгляд на воспитанницу, которая, воспользовавшись ситуацией, лопала второе пирожное. Ну, мартышка! Потом станет на пузико жаловаться!

Анечка, сделав невинный вид — пирожное само к ней в тарелку запрыгнуло, она не при чем, пояснила:

— Николай Федорович собирался на меня завещание переписать — раз Ванька… не стану повторять, каким словом он Ивана обозвал, не желает офицером стать, то имение, и дом в столице, пусть воспитаннице дочери достанется. А я господина генерала попросила, чтобы он попусту бумагу не переводил — все равно от наследства откажусь в пользу его законного внука. Сказала, что Ивана старшим братом считаю, а где это видано, чтобы сестра у брата что-нибудь отнимала? Нет, — поправилась барышня. — Видеть-то конечно, я видела, но ничего хорошего из этого не выходит. Теперь вот, разобиделся дедушка на меня.

— Простит, — улыбнулась маменька. — Дедушка вспыльчивый, но отходчивый, а еще справедливый. Тем более, что на самом-то деле он тебя еще больше уважать стал, только не признается пока.

— Тогда в Череповце на памятной табличке другое напишут, — хмыкнул я. — В этом доме жила выдающийся медик, или великий химик. Глядишь, и меня, как хозяина дома историки вспомнят. В истории города напишут, что Анна Сизнева трудилась кухаркой у мелкого чиновника окружного суда.

Маменька отмахнулась — мол, ерунду-то не говорите.

— Ваня, ну ты мебель-то городу не подарил? — поинтересовалась Анька.

— Нет, мебель я не дарил, — покачал я головой. — Письменный стол, витрину, книжный шкаф, кровать — это позже привезут.

Там у меня еще зимние вещи, постельное белье, книги. Анькин портрет кисти Александра Прибылова. И у Леночки какие-то сундуки. В общем — много чего еще. Анна Николаевна проследит, чтобы все упаковали и увязали, а городской голова обещал, что тарантасы и возчиков своих пошлет. Но это потом, когда определимся, где жить станем. Мы с собой только самое необходимое взяли.

Это самое необходимое у меня уместилось в один чемодан и саквояж. Разумеется, еще коробка с коллекцией. А все остальное Леночкино. Четыре дорожных сундука, четыре чемодана! Офигеть!

Я раньше думал, что постельное белье, сорочки с полотенцами, приносят в дом мужа только крестьянки или простые горожанки. Оказывается, что нет. Помимо документа, удостоверяющего, что Елена Георгиевна Бравлина, став супругой коллежского асессора Чернавского, обладает приданым в размере энного количества десятин леса, а еще десяти тысяч рублей (тетушка по секрету сказала, что Елена присовокупила к отцовским деньгам еще и свои), в приданое вошли еще и сундуки с простынями, наволочками и пододеяльниками. Можно подумать, что у родителей постельного белья нет? Или, мы его сами купить не сможем?

— Ваня, а ты мне свой письменный стол правда подаришь, как привезут? — хитренько прищурилась Анька. — Или поменяем на что? Правда?

— Не подарю и не поменяю, — твердо заявил я. — Я к этому столу привык, сроднился, можно сказать. Зачем бы я иначе его в столицу волок? Да, — спохватился я. — Ты же себе мебель заказывала?

— Ну, Ваня, твой столик лучше, — начала канючить Анька. — Когда ты на службе был, я за него садилась. Он такой удобный! Ва-ня… Ну, пожалуйста…

— А ведь недавно сама говорила, что младшие сестры у старших братьев добро не отбирают. А ты на святое замахиваешься - на письменный стол?! Лучше соглашайся на дедушкино наследство. Это не жалко.

— Хочешь, я тебе новый стол куплю? Вань, не будь жадиной.

Я обвел взглядом маменьку и жену. Надеюсь, они-то меня поддержат? В конце концов, я литератор, мне письменный стол важнее, нежели учащейся Медучилища. Ну да, пусть Анька дедушкин дом забирает, он здоровенный, что мне с ним делать? Еще и имение какое-то!

— Ваня, ну подари ты сестренке стол, — попросила матушка, а супруга поддакнула: — Да, Ваня, что тебе стоит? Мы и так с тобой перед Анечкой провинились.

— Конечно, опять все Анечке… — пробурчал я. — С детства так повелось. Как вспомню, как она у меня лошадку выпросила — до сих пор обижаюсь. Красивая лошадка была, с розовой гривой. А Анька у лошадки всю гриву выдергала.

— Ваня, какую лошадку? — встревожилась маменька.

— А это он в образ входит, — хихикнула Анька. — Репетирует роль старшего брата, которого младшая сестра обижала.

Маменька посмотрела на мою жену, с беспокойством спросила:

— Леночка, ты еще не надумала сбежать от моего сына? Скажу честно - если надумаешь вернуться к родителям, я стану очень переживать, но осуждать я тебя не буду. Такая умная и красивая барышня, как ты, заслуживает более серьезного мужа, чем этот ... балбес.

Леночка попыталась спрятать улыбку, но карие глаза ее выдали. А за подружку ответила Анька:

— Нет, Леночка не сбежит. Ваня у нас балбес, но Лена его все равно любит. Да и где она себе лучше, чем наш Иван мужа сыщет?

Эх, придется все-таки отдать маленькой вымогательнице стол. Ладно, я себе новый куплю.