Госпожа с сюрпризом

Аркадий Свидригайлов. 27 Лет. Рост 1.98. Широта плеч внушает уважение. Напряжённые мышцы рук откровенно пугают. В этот момент он мрачно и в полной тишине пилит человеческую берцовую кость. Тот, кому он её пилит, давно в отключке.

Морфин закончился ещё три человека назад, к счастью, неудачливый солдат отключился ещё при виде кровавой пилы. Поэтому дикий вопль раненого не мешал Аркадию делать свою работу.

По белому халату, что сидит на Аркадии буквально внатяжку, стекает градом пот вперемешку с грязными разводами пыли и крови.

Его длинные чёрные волосы перевязаны желтушного цвета шнуром. Лицо напряжено. Глаза дикие от усталости. Внутри палатки больше никого нет. Отряд выживших бойцов покинул лагерь два часа назад. Аркадий Свидригайлов, старший полевой медик, остался в лагере один. Он и с десяток раненых бойцов, что не имеют возможности отступить. Они лежат в палатке соседней, чуть большей чем эта.

Здесь же полевая хирургия: кровавый стол, стеллажи с инструментарием и остатком инъекций, что вряд ли уже кому-то пригодятся.

Раздаётся свист. Полог палатки натягивается, и сворачивается в сторону под диким наклоном… его срывает со свай, петель и кольев. Взрыв. И шипящие осколки металла пробивают всё в радиусе ста метров.

Последняя мысль Аркадия, перед взрывом:

«Вот и допилил… теперь нужно зашивать».

***

Состояние неизвестно. Перед глазами лепнина. На меня смотрят ангелы и демоны, деревья красивые по углам, в середине солнце, сверху облака, а у самого низа черти тянут свои руки к солнцу; у самого же верха ангелы порхают и улыбаются чертям в ответ, в их руках стрелы, на наконечниках сердца, они с усмешками метят ими вниз, прямо в сторону скрюченных загребущих лап.

Мозг вновь посылает импульс к телу в попытке узнать информацию о самочувствии. Но серую жижу в голове тут же настигает боль. Яркая сильная боль. От резкости из глаз выбивает слёзы. Лепнина на потолке смазывается. И всё вокруг озаряется красным. Слышу противный звук, близкий к сирене скорой помощи, только тоньше, это почти визг, но на грани слуха.

Рядом падает что-то деревянное. Падает о что-то мягкое из-за чего звук удара теряется в обстановке. Больше всего по звуку похоже, словно об толстый махровый ковёр грохнулся стул – никакого грохота, лишь мягкий шлепок.

— Госпожа, создатель и демоны… – прерывистое кислое дыхание, чьи-то испуганные глаза встречаются с моими, я фокусирую на них взгляд. Это девушка. Лицо её не только испугано, но ещё и очень влажное, со лба стекает капелька пота, шлёпается мне на нос. Мои глаза невольно, но весьма угрожающе щурятся. Не нравится мне чужой пот на своём теле ощущать. Я за полную стерильность всегда и во всём, мне лишние микробы на лице вообще не всрались, особенно когда я лежу обездвиженный и в состоянии лишь моргать и угрожающе зыркать. И В СМЫСЛЕ ГОСПОЖА?!

— Ох… эт-о правда… создатель… нужно, господам… Нужно сказать!

Топот, что тонет в мягком ковре. Лязг тяжёлой двери. И вновь тишина. Только перепуганный едва уловимый топот за дверью. И алым до сих пор мерцает в глазах. Скашиваю глаза вбок, там что-то яркое, оно и светит красным. Лампочка что ли какая? Разглядеть не удаётся. Скашиваю глаза в другую сторону, там свет более тусклый, его почти нет.

Резкий грохот дерева и скрежет словно лопнул металл. В комнате разом стало более пыльно. Быстрые и короткие шаги. На кровати, на которой я лежу без сил падает что-то небольшое. Ползёт ко мне. Новые глаза. На меня вновь падают капли. На этот раз слёзы. Вижу серебряные кудри. Красные глазюки. Аккуратный нос. И слёзы…

В его глазах неверие, на губах тень робкой улыбки. Он ребёнок лет десяти. Он потными ладонями хватает меня за лицо и робко наклоняется ниже.

Я с трудом разбираю его горячий влажный шёпот:

— Сестрёнка… ты жива… правда?

Вопрос и рыдания. Он утыкается в мою грудь. Я ощущаю что-то странное. Словно парень положил голову на подушку, которая часть меня. Ненормальное ощущение. И в смысле СЕСТРЁНКА?

Анализ ситуации почти невозможен. В голове каша. Возможности пошевелиться всё так же нет. Парень шумно и тяжко рыдает, не то от радости, не то от сброшенного напряжения. В коридоре слышатся голоса и многочисленные шаги, они чуть ли не бегут сюда.

Всё смыкается разом и тишина. Парень затравленно косится в сторону, откуда прибежал. С той же стороны раздаётся жёсткий мужской голос:

— Агнер, быстро отошёл от сестры.

Голос не терпит возражений. Он тих и спокоен, но полон власти и тихого бешенства. Так генерал Шереметьев общался обычно с подчиненными. На меня эта бравада никогда не действовала. Я штопал и резал с тысячу таких мрачных и уверенных в себе мужчин, знаю, как их собрать по кусочкам и при нужде разобрать, но мне интересно кто так давить голосом на ребёнка… жаль обзора не хватает…

Приподнять голову что ли?

Тело хрустит. Что-то в позвоночнике отказывается шевелиться. Со скрежетом и треском заставляю тело повиноваться. Глаза сдавило от внутренних усилий, от напряжение голова угрожает взорваться как переспевший арбуз (ощущение такое же, словно вместо башки огромный, кило под двадцать, растительного наполнения, плод).

Адским усилием, под кривым углом, я наклоняю голову в сторону входа в комнату. Из глаз моих текут слёзы, из носа сопли (судя по привкусу железа, с кровью).

В дверях с десяток мужчин и женщин, одетых цивильно в чёрно-белое: на каждом из них униформа; кроме седовласого мужчины, замершего по центру. Он красными тяжёлыми глазами смотрит на мальчишку, замершего у моих ног, но тут же очи его расширяются. Рот чуть раскрывается, и хмурый взгляд его направлен лишь на меня. Обводит моё приставшее тело бешено и мямлит:

— Люсинда, девочка моя, создатель… так это правда?!

Этот суровый мужчина бросился в комнату, замер на середине в немой позе. Одетые в безукоризненный и очень старомодный бордовый костюм, он руки тянет ко мне, но его идеально прямая спина словно оттягивает его назад, и нога нерешительно сомкнулась в колене. В уголках глаз замерли слёзы.

Миг. Второй.

Он берёт себя под контроль. А мальчишку на моих коленях хватает за руки и как нашкодившего щенка стаскивает на пол. Мальчик тут же вспоминает о каких-то правилах и выпрямляется по стойке смирно рядом.

Седовласый мужик во фраке оборачивается в дверной проход, где замерла в нерешительности (видимо) прислуга, и выдавливает из себя властно:

— Родового медика. Сюда. Живо.

Смотрю на них. Мальчик во все глаза на меня. Мужчина пялится на что-то светящееся алое сбоку.

Один глаз у меня закрылся от перенапряжения. Ощущаю, как стремительно утекают силы, как настигает меня холод и тревога, вот-вот будет отключка, и я ощущаю всем нутром как близка моя смерть…

Но перед самым чёрным забытьём я успеваю посмотреть на источник алого света. Эта чертовщина врезается в мозг нереальным, но ярким образом:

Полупрозрачный идеальный кристалл. Размером метр в длину. Полметра в обхвате. Середина пульсирует алым. Он висит в воздухе и яростно, и мрачно дрожит. От пульсации алого света, колеблется огонь на свечах и канделябрах, и алая пелена словно затягивает реальность в себя… что, впрочем, неважно.

Ведь чёрное забытьё всё же поглотило меня.

***

Реабилитация процесс долгий и тягостный. Моя же задача сделать его методичным и эффективным, ведь я самое заинтересованное в этом лицо, ведь именно мне эта реабилитация и нужна, но видит бог...

Да что он к чёрту видит, если устроил мне всё это дерьмо?!

Был Аркадием. Полевым медиком. А стал Люсей. Герцогиней ёпта!

В своих покоях я разминаю мышцы. Моя личная служанка Клава стоит в стороне и с непониманием таращится. Я же поражаюсь гибкости своего тела и сокрушаюсь на счёт слабости. Движения легки и очень выверены, тело хорошо слушается, но как же хочется лечь и больше не шевелиться. Нет. Нельзя!

Продолжаем.

Спускаюсь на пол, на колени и... пытаюсь отжаться, хотя бы три раза. Каждый раз даётся лишь на чистой воле. Эффективности ноль, тешу своё самолюбие, что ещё что-то могу, а титьки свисают к полу… зрелище тягостное... второй размер, а на шею давит ощутимо.

Зачем и за что меня засунули в это тело? Не ясно. Ясно лишь одно — это сделал бог, больше не кому. Никогда я в эту сущность не верил, лишь в людскую волю и характер.

Но сейчас, оказавшись в миниатюрном, ослабленном и весьма хрупком тельце, в мире не нашем и явно магическом, я словно на каплю уверовал и возненавидел ту тварь, что меня сюда запихнула.

Одно радует — живой.

— Госпожа, Люсинда, м-может... хватит уже, а? — робкий вопрос Клавы выбил из мрачной задумчивости и похерил всю концентрацию, и я прекрасной физией чмокнулся об толстый махровый ковёр. Руки и так не к чёрту, мышцы отсутствуют как данность, а ещё лезут тут всякие со своей мнимой заботой!

Переворачиваюсь на спину, чтобы не дай бог не задохнуться в пыльном ворсе с перепугу, и глядя на лепнину (ту, что на потолке) учу нерадивую служанку этикету:

— Не стоит тебе ничего советовать, и тем более ни о чём не стоит просить у своих господ, Клава! Это могут же не так понять... ты давно по спине розгами малиновыми не получала?

Слышу испуганный вздох. Проняло девочку. Она со мной забывается с этикетом, я же на пять лет младше... (Люсе всего 16, надо же было угодить в тело ребёнка)

С потолка плавно перевожу взгляд на Клаву, та на меня старается не смотреть, щёки от стыда покраснели, стоит у стеночки, с ноги на ногу мнётся.

— Да не скажу я ни кому, чего ты... Просто не нужно говорить дворянам слово "хватит", я же сама этикету учусь, ещё не столь много вспомнила, но тебе то уж об этом забывать точно не стоит! Вон книжка лежит на комоде, "правила этикетства для господ и прислуги "Эммануила Десканта, ознакомься если хочешь, а то меня эта книга, если некультурно выражаться, задрала уже!

— Госпожа Люсинда вам не...

Клара прикрыла рот дрожащими пальцами.

— Вот-вот, и я о том же. Чего мне не стоит делать тебе знать не полагается.

Гнетущая робкая тишина, в которой я плавно перехожу к приседаниям. Что-что, а ноги у меня сильные. Гнутся великолепно, если перейти на растяжку, то... почти идеальный шпагат, не хватает сантиметров десяти до пола, и это без всяких тренировок. Это тело не лишено как оказалось и своих плюсов... Жаль только ничего не болтается между ног.

— Госпожа, я... я не умею читать.

Что...

— И я рань-ше… говорила так с то… с вами госпожа, и вы были не против...

Она очень сильно покраснела. Мнёт пальцами белый передник своей униформы. Рядом с ней несколько мягких и удобных кресел. Но она стоит. Не смеет садится. И чудовищно смущена.

— О чём это ты, Клава… какой я вообще была для тебя раньше?

БылА. ГОСПОЖА, МАТЬ ТВОЮ!

От этого вопроса самому становится тошно.

Служанка мямлит что-то, про мягкую и робкую госпожу, про то, что мы были почти подругами.

Слушаю в пол уха.

Я перестал делать упражнения. Тело всё взмокло. На сегодня оно выдало всё, на что способно, мышцы приятно болят. Можно сделать ещё немного, но... Это больше навредит, чем принесёт пользы.

Подойдя к огромному высокому окну, и смотря на туманный утренний двор, я думаю о том, как очутился здесь, и в голове мелькают образы мегаполиса, бесконечная череда машин. Затем магазины, со всякими интересными вещами, едой, что красиво упакована и лежит на бесконечных полках...

Внизу, во дворе, в отдельном углу, конюх Эдд, перерезает горло ягнёнку и ждёт пока кровь сбежит в отдельную ёмкость. Козлик почти не шевелится, лишь дёргает задней ножкой, Эдд крепко держит его, не позволяя последним конвульсиям, выбить животное из рук и заляпать плитку двора.

Я вспоминаю войну, и сотни раненых тел, осколки, и пули... палёные раны, раздробленные ноги и руки, бесконечные стоны и крики.

Я скучаю поэтому от части.

Порой я боюсь этого, как кошмара, что был очень реален и приснился однажды ночью, но мне всё не удаётся его забыть.

Два месяца... Я здесь уже два месяца. И за этот срок я успел понять многое. И самое главное — девушка дворянка здесь не больше, чем предмет, у моей служанки, Клавы, прав побольше будет.

Доказательством этого стал стук в дверь. Вошёл седовласый паж матушки, и тройка девиц, они несли с собой платья, шелковые мешки с неизвестным содержимым, бадью для того, чтобы меня помыть...

Суки!

Сижу в воде. Меня моют. Мягкими губками, в тёплой воде. Приятно. Можно расслабиться и отдохнуть. Если не думать, что я вещь, то жить вообще великолепно получается.

Только вот не думать — не получается.

Всё началось с того дня, как я здесь очнулся. Бесконечное число странностей, до которых я постепенно стал доходить.

Если вкратце, то Люсинда Кархаммер была дочерью герцога и герцогини Кархамеров. У неё был младший брат, он же наследник в возрасте десяти лет. У мелкого был дар... Местные называют это магией, силой, одарённостью... Для меня же странная и непонятная жуть, которая как мутация передаётся из поколения в поколение, причём у каждой семьи мутация особенная. У Кархамеров вот дар крови...

И в возрасте десяти лет, мелкий Кархаммер соизволил пробудиться. Зрелище страшное, часто бесконтрольное, учитывая на сколько у носителя силён этот самый дар. У мелкого дар был ого-го...

Сука!

А ещё у мелкого Агнера было родовое кольцо, сдерживающее дар в момент высвобождения, кристаллизуя его. Что и произошло при высвобождении: дар резво вырвался наружу, и почти тут же запечатался в кристалл, чтобы мелкий потом его спокойно поглотил обратно...

Да только в момент выброса, Люсинда Кархамер (то бишь моя бедная тушка, ещё с прежним – чистым и невинным разумом) читала мелкому братцу сказку на ночь, и просто попала под раздачу... в результате её шибануло кровавой волной, и чуть не убило.

Вернее убило. Гарантировано и наверняка. Но только её разум, тело же отправилось в кому, и пролежало там два месяца.

И когда надежда, казалось бы, иссякла, и на Люсю все махнули рукой... на свет божий родился я.

Вернее, пришёл в себя… в чужом, да ещё и женском теле...

Суки.

Меня, кажется, переодевают и причёсывают целую вечность.

А я сижу и думаю, с чего бы такая щепетильность?

Ответ служанок короток и внятен: вечером бал.

И время пусть медленно, но ползёт, и непонятное событие всё ближе. А это именно, что целое Событие (по словам прислуги). В дом лордов Кархамеров приедут соседи. Все влиятельные. Все родовитые. С наследниками. По мою сладкую симпатичную задницу.

Забавно, но все махнули на Люсинду рукой, когда стало понятно, что она не очнётся. Все, кроме младшего брата Агнера. Ну и скупая слеза отца порой мелькает в моих воспоминаниях. Не показалось ли? Я вообще очень остро реагирую на чувства и эмоции этих людей… но они не моя семья, не мои родные. Здесь всё должно быть мне чужим, но почему-то всё ощущается так ярко… не будь я медиком, то решил бы, что душа Люсинды частично осталась в её теле… её эмоции, её чувства… такие резкие, такие сильные и спонтанные… я словно порой ощущаю их так ярко: они наплывают сплошной волной и я не могу продохнуть, словно ком в горле, в уголках глаз слёзы, и я всё глуше, всё тяжелей задыхаюсь от внутренней боли.

При этом стоило Люсинде очнуться, и… её тут же сватают. Эти планы были уже давно. Ждали пока девушке исполнится шестнадцать лет отроду, здесь это возраст совершеннолетия. Необходимо как можно скорее найти супруга и желательно в первую же брачную ночь от него залететь… об этом шепчутся служанки, об этом душными вечерами со мной пыталась поговорить Клава… она всё трепалась о том, какие видные парни приедут ко мне свататься, какие они красавчики, сколько денег у их родителей, какое роскошное за меня готовы отдать приданое…

Столько всего на меня одного. Или ОднУ? Сложно…

Я только сейчас, в моменте, узнал, что меня готовятся сватать этим вечером. И два последних месяца родичи готовились к этому, налаживая утерянные контакты, и приглашая гостей.

Меня не просто так пичкают этикетом. Меня не просто так заставляют вспоминать манеры. Со мной не просто так общаются лишь служанки, и остальные уж точно неспроста краснеют и бегут подальше, стоит заприметить меня в общем коридоре...

Я же медленно восстанавливаюсь, день ото дня, силы приходят ко мне. Разум пробуждается. Я всё больше ассимилируюсь в этом теле, всё более, всё стремительней понимаю кто я, что я и почему так много эмоций внутри…

Я кажется и правда теперь Люсинда Кархаммер. Всё же она. Я в её теле. Мне теперь жить её жизнь. Нужно приспосабливаться, иначе сдохну.

И всё же сама ситуация изрядно бесит. Бесит отношение. Я не вещь. Бесит заискивание слуг. Я не считаю себя выше остальных. Бесит то, что нужно выбрать супруга, и позволить себя поиметь, а потом до конца дней быть ничем… красивой обёрткой без наполнения. Куклой с плюшем внутри. Нет уж хрен!

А всё же… есть что-то роскошное в моём платье.

Я сижу на золотистом табурете. Вокруг порхают горничные. В отражении мутного посеребрённого зеркала отражается девушка с пепельными волосами, белыми бровями, и ярко красными глазами. Альбинос, как все Кархаммеры. Мало того… внешность у девушки такая, что заставляет окружающих смотреть не отрываясь, заглядывать во след, и мечтать… мечтать, что заговоришь, мечтать, что удастся понравится, удастся подружиться… нет… не может быть никакой дружбы… всё и так очевидно. Люсинда Кархамер похожа на ангела.

Однажды в начальной школе, в том мире, я был влюблён до дрожи и смущения в девчушку похожей наружности, как тихий ангел, как воробышек, она заставляла моё сердце дрожать, а мелкую голову то и дело её вспоминать…

Я был в этом не одинок. Прекрасное нравится многим. Вот и та девочка нравилась половине школы. Все приставали к ней. Все жаждали её внимания. Многие не принимали отказа и злились, травили её…

Это вынудило её уехать. И больше я никогда не видел её.

Но сейчас в зеркале вижу её тень… в себе самой.

Так странно. И мне почему-то это безумно нравится.

Нравится наблюдать, как на меня наносят макияж. Ресницы становятся чернее, глаза ярче. Губы краснее, щёки белее. Я похожа на королеву вампиров. Похожа на ту, о ком мечтает сам сатана. Ну же, подставьте мне шею… я желаю напиться вашей крови… испить вашей жизни до дна.

И ведь подставят! Выстроятся в ряд!

Когда служанки закончили… с неким трепетом они расступились. Руки на груди. Глаза у каждой смотрят в немом восхищении… и кажется с завистью. Все смотрят в мутное посеребрённое стекло.

А я глупо смеюсь, при этом причмокивая и хрюкая, напрочь разрушая магию момента.

Вспомнил вдруг так глупо, что вампиры не отражаются в стекле… да и серебро им явно не на пользу. А на мне колье с кровавыми топазами, и кольца с изумрудами, и всё беленькое, серебряное.

— Ух-хаха-ха-ха-ха-ха….

За спиной шепотки. Лица у слуг кислые.

Да-да, госпожа чокнутая.

— Пойдёмте уважаемые, покажете, где у вас тут пируют! – с этими словами я поднялся и прошелестел длинным алым подолом в сторону выхода.

Чуть обернулся. Бровь белую издеваясь приподнял:

— Или вы предлагаете госпоже самой выбирать путь? Не боитесь, что заплутает?

Лица побледнели, скуксились. У Клавы, которая будет сопровождать меня на балу, аж губа нижняя затряслась.

— У-ха-аха-аха-ах — мой бешеный смех гудит в душных толстых стенах.

Смех того, кого попытаются этим вечером продать… он вскоре быстро гаснет.