Госпожа Саяко и её наследство

Весна выдалась удивительно ранней в этом году. Второй месяц не успел ещё закончиться, как деревья начали оживать. К концу третьего месяца все острова уже укрывала нежная зелень, а многочисленные плодовые сады белели своим цветом.

А потом пришло лето.

Госпожа Саяко, сидя в ветвях древней груши, качала головой. Ветер, пришедший из-за бескрайних морей, только крепчал, но в нём чувствовалась угроза. Чувствительная к переменам госпожа Саяко не одобряла грядущих бурь, хотя во втором месяце лета они были так же естественны и привычны, как поклонение людей. И раньше в них не было настолько сильного привкуса… но, поболтав ногами, госпожа Саяко решила: может, в этом году сильно пострадает порт, склонятся священные рощи и застонут древние горы, а буря, накрыв Мидухо но Куни, безжалостно пройдётся по островам — и, растеряв половину силы, обрушится на Континент. Как обычно, как всегда.

— Саяко-доно! Саяко-доно!

Госпожа Саяко ловко перебралась на крупные ветки пониже и всмотрелась в лицо бегущего молодого человека. Одет он был по моде далёкого Ллоэгира: чёрные прямые брюки, чёрные остроносые и лакированные ботинки, белые до рези в глазах носки и рубашка, чёрный жилет — но с тонкой вышивкой, очень красивой и полной едва заметного дыхания магии — и чёрный плащ. Последний на левой руке, а правой придерживалась шляпа. У молодого человека были глаза младшей внучки госпожи Саяко и неукротимый огонь тени со стороны отцовских предков.

Остановившись под деревом, он поклонился как истинный сын своей земли.

— Выпрямись, сын Райко, — сказала госпожа Саяко. — Что ты так бежишь по моему дому?

— Саяко-доно, в порт Иокохамы прибывает делегация Когурё. Тра…

— Я прибуду, — прервала его госпожа Саяко. — К закату.

Посланник вновь поклонился. Поскольку солнце ещё не было в зените, госпожа Саяко пригласила его передохнуть. Отказ она не приняла бы, и посланник прекрасно это понимал. Госпожа Саяко спустилась на землю и сопроводила гостя в дом.

На островах Мидухо но Куни люди, да и маги, никогда не главенствовали. Здесь, если быть откровенным, правили потомки древних богов. А люди… ну, они здесь жили и одаряли поклонением, верой и кровью. Большего ни одно нечеловеческое создание никогда и не требовало.

Мидухо но Куни, в отличие от Циданя, в самом деле достигла баланса. Все силы здесь находились в равновесии. Для чужаков с континента могло казаться иначе, однако они старались не приносить свои взгляды и не судить опрометчиво.

Госпожа Саяко была на восьмую часть человеком, как сказали бы чужаки с огромных земель на заходе. Но дома говорили, что на семь восьмых она кицунэ. И это накладывало свои обязательства по отношению к каждой части: как человек, она жила недалеко от крупных человеческих поселений, как кицунэ — представляла интересы своего клана. К ней обращались с вопросами представительства и посредничества, она разрешала споры, которые касались пограничных земель, или помогала с обращениями к другим ёкаям — как кицунэ. Как человек, она оставила потомство, чтобы не ходить в земли людей самой: даже нечистокровные были связаны ограничениями для нечеловеческих созданий. И один из её потомков теперь взял на себя обязанность навещать её и передавать разные просьбы.

Посланник, разделив обед со своей прабабушкой, вкушал теперь прелести сна. Госпожа Саяко держалась непривычных для людей традиций гостеприимства. Правнук их принимал как должное, а о согласии госпожи Саяко явиться на встречу сообщил через зеркало. Таким образом, обратно отправляться было не к спеху, потому он не стал возвращаться сразу и остался, к удовольствию госпожи Саяко — она привязывалась к тем, кто навещал её, вне зависимости от причин.

Проверив, что ничто не потревожит покой гостя, госпожа Саяко забралась на раскидистый дуб, из которого и вырос её дом. Сам дуб был даром для её бабушки, привезённым с зелёных холмов Айриэннаха тысячу, а то и больше, лет назад. А ещё он достался госпоже Саяко от матери, как и дом, и сад, в качестве дара на совершеннолетие — окончательные же права владения были вручены как подарок на свадьбу. Так повелось издавна, и госпожа Саяко никогда не считала подобное несправедливым. Вот от бабушки в наследство достались всего лишь воспоминания и шкатулка с украшениями.

И сейчас, сидя высоко в ветвях, госпожа Саяко вертела в пальцах туманный шарик бабушкиных воспоминаний. Этот, нежно-серый, был её любимым. Именно по этой причине она редко брала его и изучала. Остальные были либо не так увлекательны, по мнению госпожи Саяко, либо их время ещё не пришло. Бабушка, вручая госпоже Саяко наследство, так и сказала: «Всё увидишь тогда, когда следует».

Это произошло во времена микадо Утико. Люди отмеряли время иначе и говорили, что это произошло двенадцать сотен лет назад, во времена Томихито-но мико, который правил живущими.

В тот год на пристани Номо, города с вратами для мира, ожидались необычные гости. Чаще всего сюда приставали корабли утари, осевших на континенте, тогда ещё высокомерных хань или корё, закладывающих основы нынешней Когурё. Иногда с ними приплывали торговцы из ещё более далёких мест; говаривали, что микадо Утико притягивает таких чужаков, чтобы прирастать знаниями. Но в тот год ожидали не случайных посетителей, но делегацию других островов, с другой стороны мира.

Госпожа Кимико стояла третьей по левую руку от Томихито-но мико, когда бы тот ни явился. Знаток общества Мидухо но Куни сразу сказал бы, что госпожа Кимико — чистокровная кицунэ, прожившая три тысячи лет, из знатного рода, связанного узами крови с родом микадо. Только такая дама могла стоять на её месте, в солнечно-жёлтых и алых шелках; и напротив, третьей по правую руку, тоже стояла чистокровная кицунэ равного статуса, но в скромных сине-белых одеждах. Так или иначе, госпожа Кимико находилась там, где ей и надлежало быть; госпожа Саяко преклонялась перед своей бабушкой, которая даже в ожидании мико и делегации чужаков выглядела утончённо и изыскано, при этом придерживалась предписанного весьма строго: многие другие позволили бы себе маленькую вольность и перебросились бы несколькими словами с соседями, но никак не госпожа Кимико.

Небо затягивали тонкие облака, а солнце сияло в зените, когда у пристани мягко замер чужеземный корабль, укутанный туманом. Опущенный трап негромко ударился о просоленные доски. По нему сошли вниз люди, в которых ощущалась кровь нечеловеческих созданий; огненно-рыжие, растрёпанные, они смотрели вроде бы невнимательно, однако чувствовалось: ничто не укроется от их глаз. И если они сочтут что угодно угрозой, то не остановятся, пока её не устранят.

Когда люди замерли, в тающем тумане послышались шаги. На свет вынырнули такие же рыжие, но с едва заметно сияющими глазами, в зелёных чужеземных одеяниях.

Они несли открытый паланкин. И несли его так, будто внутри находилось нечто невероятно хрупкое и ценное. Едва они вышли на пристань, замерли.

Тэнгу Сора, как предписывал обычай, вышел вперёд и первым поклонился гостям. Те безмолвствовали, как будто жизнь ушла из них, сделала камнем. Так требовал тот же обычай, а гости обычай знали — не могли не знать, ведь другие из их земли клялись передать в точности.

И неимоверно медленно поклонились в ответ. Как один.

Госпожа Кимико не вслушивалась в слова тэнгу. Приветствие оставалось неизменным тысячи лет, ответ на него — тоже, потому госпожа Кимико ожидала, что вскоре выйдет госпожа Мито и принесёт традиционные изысканные извинения, что мико не встречает гостей лично, после чего гостей пригласят…

— Перворожденная госпожа говорит только с равными себе.

Голоса рыжеволосых чужаков звучали как один, накатывали волной и исчезали. Они не обращали внимание на лёгкое внешне возмущение: как, эти люди смеют прерывать, смеют не соблюдать!.. Госпожа Кимико прикрыла лицо веером и всмотрелась, по-настоящему всмотрелось в создание, безмолвно сидевшее в паланкине.

На краткий миг госпожа Кимико почудилось, что она смотрит на солнце сквозь вишнёвый цвет, так сияла там магия.

Рядом дрогнула земля, и госпожа Кимико, опустив веер, склонила голову в поклоне перед прибывшим Томихито-но мико. Он неторопливо шагал мимо них, спокойный и величественный. Возможно, он предвидел, что на встрече будут проблемы. Возможно, он счёл наилучшим встретить чужаков здесь, на пристани Номо. Возможно, в нём не угасло человеческое любопытство, хотя крови людей в нём была капля.

Чужаки плавным жестом опустили паланкин на доски и сами опустились на одно колено, склонив головы.

— Мико этой земли приветствует гостью из страны на краю мира.

Из паланкина вышла… девушка. Она была одета в зелёное кимоно, которое словно бы дышало свежестью травы то покрытой росами, то укутанной туманами, то согретой солнцем — так много переливов цвета порождало даже дыхание девушки. Чистые светлые волосы, похожие на солнечные лучи, были едва схвачены простыми на вид заколками и свободно ниспадали почти до земли. Лицо чужеземки не было красиво по канонам Мидухо но Куни, но притягивало взгляды: тонкий носик, мягкие губы и сияющие глаза.

Девушку окутывала магия, нет, она сама была магией в глазах госпожи Кимико, невероятным, невозможным созданием, чей ореол могущества не давал различить больше черт лица, чтобы запомнить.

— Перворожденная из Дома Фиаха приветствует тебя, властелин островов на краю мира.

И девушка поклонилась, зеркально отобразив позу мико.

Клочок туманных воспоминаний вновь свернулся клубочком в руках госпожи Саяко. Она посмотрела сквозь листву на небо и спрыгнула на землю. Следовало уже готовиться к традиционной встрече — хвала микадо, встречи делегаций из давно известных стран стали короткими и не слишком требовательными к соблюдению протокола. Однако требовалось одеваться определённым образом, вести себя определённым образом и ни на волосок хвоста не отходить от протокола. Даже фразы давно уже утвердились, а ведь как ругались самые рьяные сторонники традиций! Госпожа Саяко была слишком мала и не застала этого, но бабушка, будучи в хорошем настроении, любила рассказывать о всяком. А уж покойная госпожа Кимико за свою долгую жизнь повидала очень и очень многое.

Госпожа Саяко забралась в свои комнаты, где одним движением сбросила привычные одежды. Протокол требовал встречать в строгом, но исполненном величия; для таких целей некогда у клана камаитати из Ноцукэуси заказывали огромное количество ткани, а у нескольких мастериц из нечистокровных — пошив. Но одежды требовали времени, чтобы найти, и времени, чтобы в них облачиться.

К моменту, когда госпожа Саяко засеменила к выходу из сада, солнце опустилось ещё на три пальца, а правнук ждал у дороги. Поклонившись, он буднично сообщил, что вызвал цукумогами: идти пешком в протокольном одеянии слишком долго. Посмеявшись, госпожа Саяко попросила не беспокоиться о мелочах и поезжать домой самому, она же без лишних проблем явится вовремя. Даже пешком, указала она, она быстрее, чем кажется.

Редко кто удостаивался чести разделить трапезу с Томихито-но мико. Обычное требовалось совершить нечто невероятное или стать главой рода, чтобы обратить на себя внимание двора мико.

Госпожа Кимико, тем не менее, прекрасно знала, как вести себя при дворе. Когда-то она была придворной дамой у дочери микадо, но удалилась, как говорили, «по своим причинам». Никто не сказал бы вслух и никак не намекнул, что госпоже Кимико пришлось занять место своей матери, госпожи Ацуко. А матери рода, матриарху и старейшине, невозможно служить при дворе — разве что её призовёт к себе микадо.

Госпожа Кимико сидела по правую руку мико, второй из чистокровной знати. Первой сидела амэ-онна Хитоми, о которой говорили так: амэ-онна служит в доме микадо и исполняет поручения, а ещё смотрит за тем, что происходит в смертных землях, чтобы поведать микадо. Напротив госпожи Кимико сидел один из чужаков, который то и дело оглаживал непослушные рыжие кудри. Он иногда улыбался от всего сердца, но его окутывала тревога за их госпожу из Дома Фиаха.

Рядом с мико сидела гостья, по левую руку. Госпожа Мито сидела ровно напротив амэ-онны Хитоми и изысканными движениями без слов показывала, как следует держать себя в доме Томихито-но мико. Чужеземные гости старались следовать этикету, пусть и допускали ошибки…

Воспоминание окутывало ладонь клочком тумана. Госпожа Саяко рассеянно поглаживала его и думала, что же именно бабушка хотела показать своими воспоминаниями. Подобные дары редко делали нечистокровным и, как считалось, должны были направлять их по путям совершенно нечеловеческих созданий. В «Фуруко-то фуми» говорилось о некоем человеке, чьей матерью была придворная дама из двора микадо Когёку; дама была высокого рода и не могла признать ребёнка, однако по совету микадо она на три важнейших дня отправляла в дар человеку-полукровному воспоминания — и через несколько десятилетий он прошёл путями своей матери и был признан достойным для брака с младшей химэмико. Ещё в Хондо-фудоки писалось о подобных случаях; но госпожа Саяко не была полукровной, потому ей казалось: бабушка хотела сказать что-то другое. Может быть, даже просто показать былые времена, как сказали бы люди с другого края континента.

Госпожа Саяко покачала головой. Гадать можно до обращения в ветер и горы, а у неё обязанности перед родом. Встретив делегацию из Когурё, госпожа Саяко приветствовала их строго и формально, и делегация отвечала ей давным-давно установленными фразами, после чего они церемонно раскланялись и госпожа Саяко представила их уже господину Энно и его свите; официально на этом её дела заканчивались — делегация была торговой, — но обычаи дозволяли пройтись до конца портового района, поскольку иногда прибывшим требовалось объяснять, как нужно себя вести.

В своё время волей микадо Ютоку земля изогнулась, отделяя порт от города, и госпожа Саяко очень любила смотреть с вершины холма на непривычный пейзаж. Иокохаму отдали для жизни и пребывания чужаков, и потому она отличалась от других городов Мидухо но Куни, где трудно было разделить леса и сады от домов. Каждый раз, глядя с высоты вниз, госпожа Саяко удивлялась, как можно жить без песни лесов вокруг, в одном безжизненном камне, из которого собраны улицы и жильё; внутри чужеземных домов было сразу и много, и мало места — жёстко фиксированного стенами, и это тоже неизменно удивляло.

Закатное солнце одевало Иокохаму в багрянец осенней листвы, облачало в туманное золото и делало по-своему прекрасной. И всё же в уходящей прелести вечера чудилось госпоже Саяко эхо мрачной бури. Её ещё не было, она собиралась где-то над водами Восходного океана, а может, и ещё дальше, однако отзвуки грядущего уже сотрясали хрупкий мир. Люди, кем бы они ни были, не умели настолько тонко чувствовать изменения в природе.

Возможно, через несколько дней будет понятнее. Возможно, стоит обратиться к старшим в роду, к чистокровным кицунэ — или вовсе взмолить матриарха о собрании кланов лис.

Госпожа Саяко задумчиво держала в ладони сферу из тумана бабушкиной памяти и хотела погрузиться в неё ещё раз, когда за спиной мир словно бы выдохнул с облегчением, а солнце оказалось в двух местах одновременно.

Она развернулась, опуская взгляд в землю, и поклонилась.

— И правда, что Кимико отдала наследство тому, кто унаследовал её тонкий ум, — услышала она.

Как будто говорила сама ткань мироздания.

Как будто земля обрела голос.

Как будто Исчезнувшие отозвались.

— Сюдзё Итоку, — кланяясь так, как положено нечистокровной высокого рода, сказала госпожа Саяко.

Она физически ощущала улыбку микадо. Но смотреть на микадо запрещено — это верная смерть. Только те, кого призывают к его двору, защищены от неизмеримого могущества извечных правителей Мидухо но Куни.

— Грядёт буря, — и в словах микадо госпожа Саяко слышала печаль. — Созови свою кровь. Разнеси эту новость на ветрах и хвостах. Готовьтесь к удару цунами, которое невозможно остановить.

— Сюдзё Итоку, — она склонилась ещё ниже, — ваши слова будут исполнены.

— Береги своё наследство, нечистокровная, — услышала она, — и твои пути никогда не разойдутся с живыми.

Забывшись, госпожа Саяко подняла взгляд… чтобы ничего не увидеть. Микадо исчез так же внезапно, как и появился.

Туман в руке дышал прохладой и осенью.

Госпожа Саяко спрятала его в карман и, опустившись на одно колено, сложив вместе ладони, отвернувшись от города чужаков и близких, зашептала:

— Матерь Харуко, пусть мои слова достигнут твоего слуха и не оскорбят его. Потомок Кимико взывает к тебе…