ГОСТ

Системе не важен ни голос, ни стаж,

Мы — цифры в отчётах, не более.

Любой человеческий в ней персонаж

Сотрётся лишь в прах поневоле.

Призрак лежал на нарах и изучал трещины в потолке с тем же энтузиазмом, с каким археолог изучает карту затерянной цивилизации. Спина ныла. Тонкие металлические ленты лежака впивались в плоть, напоминая о том, что эргономика — это лженаука, придуманная людьми, которые никогда не пытались уснуть на гигантской терке для овощей. Даже подложенная под матрас зимняя куртка не помогала: она лишь добавляла в общую симфонию боли нотки колючей синтетики и запах старого вокзала.

В последнее время Призрак превратился в подобие дефектного китайского будильника, у которого шестеренки крутятся в обратную сторону: он подрывался на рассвете, хотя засыпал глубокой ночью, когда даже демоны под кроватями обычно уходят на перерыв, чтобы пропустить по стаканчику серы и пожаловаться на варикоз. Недостаток сна он компенсировал днем, проваливаясь в тревожное забытье в коротких промежутках между бесконечными просчетами заключённых тушек и раздачей хозовской баланды.

Снаружи из рупоров соседней колонии донеслись первые торжественные звуки гимна. Гимн в СИЗО — это как гонг в боксе, только вместо перерыва он объявлял начало очередного двадцатичетырёхчасового раунда в чемпионате «Попробуй не сойти с ума», и дефилируют не по рингу смазливые фигуристые девицы с табличками, а по продолу обтянутые камуфляжем охранники с дубиналами. Медь оркестра из динамиков была такой хриплой, будто в жерло каждой трубы засыпали по ведру битого кирпича, а хор стенал так, словно их скопом натянули на вертикаль власти и теперь Родина обязана слышать предсмертные хрипы исполнителей.

За дверью, которую здесь ласково именовали «роботом», на глянцевом бетоне продола, послышалась твёрдая поступь постового. Щелкнул выключатель. Лампы в старинных плафонах, запертых в стальные клетки, вспыхнули с неохотой. Стекло было таким мутным и грязным, что свет сквозь него пробивался с трудом, словно боялся увидеть то, что ему предстояло освещать.

Призрак поднялся и окинул взглядом свою резиденцию размером пять на три на четыре. Побелка на стенах и потолке имела благородный серо-бурый оттенок — цвет застарелого отчаяния и копоти от тысяч выкуренных сигарет. На полтора метра от пола стены покрыты жёлто-коричневой краской — идеальный цвет для тех, кто хочет впасть в депрессию.

Вдоль стен приварены двухъярусные нары. Металлический стол и лавка выглядели так, будто их ковали в аду специально для пыток копчиков — дизайнеры явно вдохновлялись инквизицией. У противоположной стены примостилась раковина, рядом с ней в углу — «очко», а прямо напротив него, вверху — глазок видеонаблюдения, чтобы никто не чувствовал себя одиноким в минуты глубоких раздумий.

Когда-то в эту камеру, рассчитанную на четверых, забивали пятнадцать, а то и двадцать человек. Спали, ели и отдыхали по очереди, в три смены, напоминая игру в «тетрис», где проигравших отправляют на «каникулы» в карцер. Баланда в те времена была похожа на серую слизь из дешевых ужастиков, которая начинает переваривать тебя раньше, чем ты её.

Сейчас стало «цивилизованно». Приемлемое трёхразовое питание — по понедельникам, средам и пятницам — и почти никакого массажа дубинками. Раньше били вдохновенно, от пяток до лопаток, превращая заключённых в подобие отбивных, успевай только голову прикрывать, чтобы не прилетело. Теперь же, под бдительным взором видеокамер, охранники стали скромнее: бить предпочитают только в «мёртвых зонах» или «боксиках» — из чистого уважения к искусству операторской работы.

В железном чреве двери что-то лязгнуло, словно гигантский робот-пылесос подавился болтом. «Кормяк» выплюнул порцию воздуха, и в прямоугольном отверстии материализовалась физиономия продольного.

— Селезнёв… Ты тут ещё, не дематериализовался? — проскрипел надзиратель.

Призрак, чьи суставы издали звук, подозрительно похожий на хруст сухих веток, поставил ногу на батарею — единственный тёплый предмет в этом царстве бетона — и, вцепившись в оконную решётку, сполз с нар с грацией подбитого птеродактиля.

— Здесь я. Куда мне деться? Разве что просочиться сквозь канализацию, но там сейчас пробка из вчерашней каши, — буркнул он.

— По сезону с вещами. Давай, ГОСТ, собирайся. Нагоняют тебя, — продольный осклабился и с грохотом захлопнул окошко.

Призрак застыл. В голове у него воцарилась тишина, какую можно встретить разве что в эпицентре ядерного взрыва за секунду до того, как всё взлетит на воздух. Мир вокруг зашатался. Сокамерники тут же облепили его, как мухи — свежевыпавшую росу. Посыпались объятия, похлопывания по спине, от которых он чуть не выплюнул лёгкие, и поздравления, звучавшие так, будто он только что выиграл джекпот в лотерею, где главным призом было право дышать воздухом, не пахнущим хлоркой и немытыми телами.

Он начал медленно переодеваться, с подозрением глядя на свою гражданскую одежду, которая за это время явно успела обзавестись собственной экосистемой.

— Слышь, Призрак, — подал голос один из сокамерников, Аброрхон — незваный постоялец из слишком средней Азии. — Давно хочу поинтересоваться, расскажи, пока ты не испарился в тумане свободы: чего тебя режимник и вся эта братия «ГОСТом» кличут? Ты что, соответствуешь государственным стандартам качества?

Призрак замер с носком в руке. Он выглядел как человек, которому предложили объяснить квантовую физику на пальцах, используя только три матерных слова.

— Ну, это… давняя история, — выдавил он. — И долгая. Как очередь в аду за бесплатным мороженым.

— Да ладно тебе, не тяни кота за подробности, — подхватил Мухаммад — ещё один бородатый гость из солнечного Узбекистана. — Расскажи вкратце. Нам же тут нужно чем-то забивать головы, кроме мечтаний о жареной картошке и знойных красотках.

— Я тогда в КБ работал, — начал Призрак, пытаясь запихнуть в тонкую папку толстенную пачку документов.

— В «Красном-Белом»? — с искренним удивлением переспросил Мухаммад. В его понимании КБ могло быть только порталом в мир бюджетного алкоголя, а не местом, где люди добровольно занимаются ещё чем-то, кроме выбора дешёвого бухла, например, умственным трудом.

Призрак посмотрел на него так, словно тот только что предложил съесть свои тапочки под соусом бешамель.

— В конструкторском бюро, гений. Видишь вон тот новый корпус СИЗО, который торчит посреди двора уже несколько лет и в котором живут только крысы и призраки?

— Ну да. Каждый божий день его созерцаю. Почему он пустует?

— Потому что он рухнет, если в него заселят толпу бедолаг. Часть работ по подготовке и контролю проектной документации поручили нашему КБ. Сам проект состряпали еще при «совке», когда архитекторы считали, что лучшая форма для человеческого жилья — это коробка из-под обуви, только из бетона и с решетками. Но когда в девяностых власть сменилась, в тюрьмы вкладываться никто не собирался. Все были слишком заняты покупкой малиновых пиджаков и дележом алюминиевых заводов.

Призрак вспомнил бывшее рабочее место, свой огромный чертёжный кульман и вкус дешёвого ячменного кофе.

— Здания обветшали, старый корпус рухнул. Осталась только гора строительного мусора и дыра в бюджете. Новый проект тюрьмы стоит столько, что на эти деньги можно купить небольшой тропический остров и поселить там всех заключённых с коктейлями, поэтому, чтобы не тратиться, они подняли из архивов старые советские папки. Пыль с них летела такая, что половина нашего отдела чихала гимном СССР.

Он усмехнулся, вспоминая этот бюрократический балет.

— Но была загвоздка. Нормативы сменились, появились новые материалы, и проект нужно было «доработать». Это как пытаться вставить запчасть от современного «Мерседеса» в паровую машину девятнадцатого века, используя только синюю изоленту и веру в светлое будущее. Вот мы этим и занимались — пытались сделать так, чтобы старый советский ужас соответствовал новым стандартам качества.

— Так ты чё, на стройке начальником был? — Джамал — туркменский барбер-строитель — подозрительно прищурился, пытаясь совместить образ инженера с реальностью, где ценились только умение заточить ложку и вовремя промолчать.

— Не вникай, — Призрак отмахнулся, словно от назойливой мухи, которая пытается объяснить ему смысл жизни. — Короче, крови я им попил столько, что хватило бы на небольшой банк для трансильванских беженцев. В этом проекте нарушений было больше, чем грехов у порнозвезды. Я тыкал им в морду этим ГОСТом при каждой встрече, как фанатичный проповедник Библией в баре для грешников. Вот они и стали называть меня «ГОСТом» — сначала в насмешку, а потом привыкли.

Он застегнул сумку, которая издала звук, похожий на предсмертный вздох.

— В итоге тогдашний хозяин СИЗО решил, что мои расчёты — это художественная литература в жанре фэнтези. Он сэкономил на всём, на чём можно сэкономить, не нарушая законов физики... хотя и их он, кажется, слегка погнул. В ход пошли обломки старого корпуса и другие стройматериалы сомнительного происхождения. Корпус слепили из говна и палок, а чтобы эта куча мусора не пугала прохожих, её облепили новеньким кирпичом. Снаружи — элитная недвижимость, внутри — декорации к фильму о конце света.

— Да ну нафиг! — восхищенно выдохнул Джамал.

— Ну да. Деньги попилили так ловко, что опилки осели на счетах в швейцарских банках. Но, как говорится, шило в мешке не утаишь, особенно если это шило размером с пятиэтажный тюремный блок. Завели уголовное дело. Начальник СИЗО, конечно, оказался единственным, кто не успел вовремя притвориться фикусом в кабинете, и пошел «паровозом» за всю компанию. Теперь он сидит в одиночке. В том самом новом корпусе, который сам же и построил.

Призрак закинул сумку на нары и криво усмехнулся.

— Ирония судьбы, да? Но не обольщайся насчет высшей справедливости. В его камере есть душ, диван и телик с плоским экраном, на котором он, вероятно, смотрит кулинарные шоу. И сидит он там только тогда, когда из Москвы прилетает проверка с лицами, полными праведного гнева. Всё остальное время наш «заключенный» живет на даче у бывшего губернатора. Тот ушел на повышение в Москву — видимо, за особые заслуги в области художественного распила бюджета — и оставил домик нашему начальничку за хорошее поведение и умение хранить секреты глубже, чем радиационные отходы.

— Слышь, — Джамал почесал затылок, на котором волос было меньше, чем здравого смысла в тюремном меню. — С ГОСТом-то всё ясно, ты у нас ходячий СНиП. Но как ты из официального документа в Призрака-то мутировал?

Призрак посмотрел на сокамерника с усталостью профессора, вынужденного объяснять алфавит табуретке.

— Молодёжь нынче пошла такая, — вздохнул он, — что по-английски лопочут бодрее, чем на родном великом и могучем. Да и мигрантов вроде тебя тут уже две трети СИЗО — скоро в меню вместо серой слизи появится хумус и фалафель, если повезёт. Был тут один марокканец, пешком через всю Европу к нам притопал, так пока срок мотал — русский выучил, но в процессе, видимо, перепутал все провода в голове. Услышал он, как меня режимник кличет, и невзначай перевёл мою «погремуху» на международный лад.

Призрак криво усмехнулся, затягивая молнию на куртке.

— Ghost по-ихнему — это «призрак». Парень решил, что это чертовски глубоко и символично, а местная братва подхватила. Всем зашло, прижилось. Так я из сухой государственной бумажки превратился в мистическое существо. Был стандартом качества — стал привидением с мотором.

Засов грохнул так, будто кто-то выстрелил в цистерну. «Робот» распахнулся с неохотным скрипом старой качели на заброшенной детской площадке.

— Ну чё, ГОСТ, созрел? Айда на волю, пока начальство не передумало и не решило, что ты слишком хорошо вписываешься в интерьер, — продольный улыбался так широко, что, казалось, его лицо сейчас треснет по швам.

Призрак в последний раз нырнул в объятия сокамерников — коллективный ритуал прощания для тех, кто прогулял жизнь.

— Я там «мульки» и грузы на общаке под шлёмками прикопал, — шепнул он Мухаммаду на ухо. — Вечером отправьте пацанам по «дороге», там чай, барабульки. Вещи из баула на общее пустите. А у меня сегодня будет чифир со вкусом свободы, а не жжёной ветоши.

Он вышел на продол. Ритуал «лицом к стене, руки в гору» прошел почти формально. Обыскали его с грацией ленивых театральных критиков: похлопали по карманам чисто для галочки, словно проверяли, не захватил ли он с собой на память кусок казенного бетона. Затем последовало долгое шествие через весь корпус под конвоем опера на «вокзальчик».

В допросной, где стены впитали столько лжи, что могли бы сами давать показания, вершилось таинство бюрократии. Бумаги шуршали, печати лязгали, как зубы голодного пса. Ему вернули паспорт, на фото в котором он выглядел как жизнерадостный покойник, ключи и деньги, изъятые при задержании. Сверху насыпали горсть мелочи на автобус в эквиваленте одной поездки по городу. КПП, лязг последней решетки, и… тишина.

Призрак поплелся к пустынной остановке. Свежий воздух наполнял лёгкие. Телефона у него не было, но это не огорчало: в этот район таксисты заезжали только в сопровождении спецназа или в приступе суицидальной меланхолии.

Час мучительного ожидания на лавке — и, наконец, из марева выкатился автобус: ржавая жестянка, державшаяся на честном слове и слоях прошлогодней грязи. Кондуктора внутри не наблюдалось.

Водитель — мужик с лицом, напоминающим помятую географическую карту, — долго и пристально смотрел на Призрака. Он видел специфическую бледность и этот взгляд «человека, который видел дно колодца». Призрак протянул купюру.

— Спрячь фантики, — хрипло бросил водитель и отвернулся к лобовому стеклу. — Так езжай.

Автобус дёрнулся, и Призрак поехал навстречу миру, который за время его отсутствия явно не стал лучше, но определённо стал желаннее.

***

Этот рассказ — фрагмент романа «Сообщение». Если вас заинтересовали герои, приглашаю продолжить чтение основной истории здесь: https://author.today/work/555320