Гостиница старой Нэн

Всё вокруг причиняло старой Нэн беспокойство.

Вот уже несколько дней она бросала любые дела, за которые бралась, а к тем, что требовали отлучиться в погреб или на кухню, не притрагивалась вовсе.

Осень давно взмахнула над долиной своими рукавами цвета охры, но никто так и не приехал сеять озимую пшеницу. Поля по краям широкого тракта, перепаханные ещё год назад, поросли буйными травами и превратились в луга, и теперь нельзя было точно сказать, касались ли их когда-нибудь человеческие руки.

Каждый день старая Нэн спускалась с крыльца своей гостиницы, одиноко стоящей у дороги, и оборачивалась к югу. Она ловила взглядом хвост узкой тропинки, убегающей от неё по лужам за вековой лес туда, где пряталась единственная в округе деревня, но всё было впустую: даже вечерами, когда изо рта старой Нэн вырывались облачка пара, не виднелось над деревьями ни одного дымного следа. Упрямо кутаясь в потемневшую от времени шаль, она стояла и смотрела на юг до тех пор, пока глаза её, давно растерявшие свой васильковый цвет, не начинали слезиться. «Наверное, берегут дрова к зиме... Да и не так уж холодно нынче», — приговаривала тогда старая Нэн, утирая глаза онемевшими пальцами. Потом особенно глубоко вдыхала дурманящий острый запах сырой земли и ставила точку в немом споре сердца и разума: «Никто сегодня не придёт. Пора возвращаться». И плелась назад, ведомая огоньком единственной свечи, которая горела в окне обеденного зала. В скрипе каждой ступеньки широкого крыльца, будто успевшего подрасти за время, пока она зябко переминалась у тракта с ноги на ногу, ей чудилась насмешка.

Указом графа танберрийского именно жители южной деревни должны были возделывать поля в долине. «Они уже потеряли два урожая, — снова и снова думала старая Нэн. — Потеряют и третий, если озимые не засеют на этой неделе. Чего они ждут?» И в сотый раз, по словечку и по косточке перебрав в уме всё, что знала о земледелии, она отвечала сама себе: «Долину могли забросить на целый год лишь затем, чтобы поля “отдохнули”. Вернув ненадолго власть природе, в следующем с них надеются собрать двойной урожай одним махом...»

Эта разумная причина не только согревала душу, но и не давала разрастись обиде, сидевшей внутри, будто нарывающая заноза, — ведь, не предупредив её, жители южной деревни поступили не по-соседски. Старая Нэн и без того была не особенно ими довольна: как ни зазывай и ни сбавляй цену, после работ в полях они всегда уходили спать по домам. Зато платили за воду из её колодца — единственного источника воды на всю долину — и горячую еду с её кухни... Совсем развеять обиду не позволяла и гаденькая мыслишка, что деревенские могли хотя бы пасти коз на траве, выросшей почти по пояс, а навоз удобрил бы землю ещё лучше. Но, видимо, это пришло в голову только старой Нэн: наравне с пахарями мальчишки-пастухи в долине так и не показались. А ведь она, как назло, ещё с весны отложила последний золотой, чтобы купить у них молочную козочку взамен прежней, которую пришлось забить в особенно голодное время.

Уже больше года назад, после уборки последнего урожая в долине, уехал и последний постоялец её гостиницы — юный Альтор, виконт танберрийский. Он, младший внук и единственный прямой наследник графа, был настолько пьян, что с трудом держался в седле, и его огромная свита чувствовала себя немногим лучше. Всего через две недели сын старой Нэн починил сломанные кровати, столы и лавки, вырезал новые деревянные миски и кружки взамен расколоченных в дикой попойке — даже украсил узором, — но больше некому было ими восхититься. Сама она до недавнего времени каждое утро взбивала тюфяки и раз в месяц велела невестке перестирывать все скатерти, пускай никем со времени последний стирки и не тронутые... По всему выходило, что дурное слово знатного сопляка, обиженного вежливой просьбой уехать, — при том что он даже не заплатил за погром, который устроил со своей свитой! — перевесило все добрые слова простого люда, который она приютила за одиннадцать лет.

Понимая, что после этой некрасивой истории с виконтом доброе имя её заведения запятнано, на когда-то оживлённый, а ныне пустой тракт, рассекающий долину с востока на запад, она уже и не смотрела. Не ждала больше тех, кто ехал бы из Имтуна в Танберр или обратно и мог бы остановиться у неё. Не сомневалась, что граф по просьбе своего драгоценного Альтора сделал какую-то подлость в отместку именно ей, пожилой хозяйке скромной гостиницы. Может, даже велел слугам пустить слух, что еда здесь на вкус как помои, а крыша протекает... «Все теперь ездят северной дорогой, пускай та гораздо длиннее, — с горечью думала она. — И встают на ночлег в каком-нибудь новом, только построенном постоялом дворе с большой таверной».

Старая Нэн тяжело села за стол, накрытый на одного, и, сжав в узловатых пальцах черенок деревянной ложки, принялась за жидкую похлёбку. Кусок хлеба, что полагался к этой нехитрой трапезе, она давно велела себе не подавать, а поберечь муку для пахарей, если те вдруг объявятся.

В краткие моменты отчаяния старая Нэн ловила себя на мысли, что даже рада отсутствию постояльцев, ведь кормить их было нечем: свита юного Альтора съела и выпила всё подчистую, и с того времени её погреб, обычно забитый доверху нехитрой, но разнообразной снедью, пустовал. У заезжего торговца, — единственного, кто за весь год остановился у порога гостиницы старой Нэн, — удалось достать только самое необходимое, и то — пришлось бросаться под колёса, чтобы заставить его натянуть вожжи. Торопился, будто за ним черти гнались... Отказался не то что зайти выпить вина, а даже напоить лошадей колодезной водой, хотя старая Нэн вместо денег просила только поболтать с ней минутку о делах за пределами долины.

В мутное окно у её стола заглядывали звёзды и узкий полумесяц, который наливался серебром на тёмно-синем, будто шёлковом, небе. Окончательно замёрзнув в нетопленом обеденном зале, старая Нэн клевала носом над недоеденным ужином. Так бы она и уснула — сын потом отнёс бы её в комнату, как делал не раз, — но со двора хрипло завыла собака. Дряхлый охотничий пёс, давно потерявший нюх, спал почти всё время и голос подавал совсем уж редко…

«Чужие, значит, — сквозь сон пробормотала старая Нэн. И тут же вскочила на ноги, едва не опрокинув миску с похлёбкой. — Чужие?!» Она выбежала на улицу, озираясь по сторонам, и разглядела вдалеке огонёк, который приближался с запада. Дробь копыт по меньшей мере трёх лошадей разносилась по всей долине.

Старая Нэн взлетела по ступеням обратно в дом. Что было сил, она крикнула в темноту: «Гости на пороге! Затопить и согреть ужин, быстро!», а сама трясущейся рукой стала зажигать все свечи, какие были в доме, — иначе с тракта могло показаться, что гостиница закрыта. Некоторые из них падали на пол, не желая держаться в подсвечниках. С трудом подбирая их, старая Нэн всё отмахивалась от своих растрёпанных волос... И тут же с ужасом поняв, в каком она виде, кинула свечи обратно в сундук и поторопилась к себе в комнату, где сменила платье, повязала волосы белым платком и надела лучшие бусы, что нашлись в шкатулке.

Снова выйдя в обеденный зал, где в очаге уже весело трещал огонь, а над ним грелся котёл с оставшейся от ужина похлёбкой, старая Нэн крикнула в спину невестке, уходящей на кухню: «Вина неси, быстрее!». Тучная женщина с глупыми глазами обернулась и, не изменившись в лице, кивнула и скрылась за дверью. Старая Нэн в который раз за десяток лет скрипнула зубами, мысленно жалея, что спрятала её тогда от пьяных солдат юного Альтора — уж они бы её расшевелили наконец!..

Надрывный лай со двора иногда прерывался, и в эти краткие моменты ночной тишины топот и храп подгоняемых лошадей слышались даже из дома. «Слишком гонят, — со страхом подумала она. — Неужто проедут мимо?» И, схватив зажжённый фонарь, поспешила на крыльцо.

И вовремя: завидев её, всадник в чёрном плаще осадил перед домом так резко, что его великолепный серый в яблоках конь встал на дыбы. За ним остановились ещё две лошади: грязно-белый тяжеловоз, который с трудом выдерживал такой бешеный темп, и вороная, почти не уступавшая в стати коню в яблоках — она шла легко, будто плыла по воздуху. На ней, вцепившись в поводья одной рукой, а второй держа фонарь, сидел стриженный под горшок монах лет восемнадцати, одетый в тёмно-серую рясу. На секунду задумавшись о том, что всадникам следовало бы поменяться местами, чтобы одежда перекликалась с мастью лошадей, старая Нэн вдруг поняла, что молчание затянулось. И, стараясь перекричать заходящегося лаем пса, поприветствовала путников:

— Доброй ночи, уважаемые! Может, хотите остановиться на ночлег?

Они не проронили ни слова — только монах бросил быстрый взгляд на второго всадника. Тот же, не отрываясь, смотрел на старую Нэн, которая не сдавалась:

— Ночи-то теперь холодные, а лошадка ваша белая совсем выбилась из сил. Я прошу только полгульдена за чистую постель и горячий ужин, стало быть, всего один за двоих!

Спустя несколько тревожных мгновений раздался звонкий, ласковый голос молодого монаха, которым только и петь церковные гимны:

— Доброй ночи, хозяюшка. Мы издалека. Направляемся в Танберр и до сей минуты поспать и не надеялись, потому что не знали, что в долине кто-то живёт.

— Да как же?! — возмутилась она. — Уже одиннадцать лет я сторожу тракт в обе стороны как пугало огородное, все глаза на него высмотрела... Ирис, да уймись ты!

Пёс затих не сразу: ещё немного поворчав, он наконец отправился к себе под навес, — звенья цепи загремели о дерево — и настала тишина.

— Не расценивайте моё молчание как оскорбление, — вдруг сказал человек в чёрном плаще. Голос его был негромкий, но властный. — Как вас зовут?

Судя по лошади, одежде и говору, он был, по меньшей мере, из горожан. «Значит, дурные слухи, что распустили граф с виконтом, могли дойти и до него, — пронеслось у неё в голове. — Но начинать с обмана...»

— Я... я старая Нэн. Моя гостиница по этому имени и известна.

— Что ж, старая Нэн. Ночи теперь и правда холодные, поэтому мы принимаем…

— Ой, так заходите скорее! Только…

Всадник, уже спрыгнув на землю, резко обернулся, чем изрядно её напугал. Он был очень высок и тонок, но слабым совсем не выглядел.

— …лошадей вам придётся распрячь самим, у нас никого, кто бы мог с этим управиться, — быстро закончила она, заглядывая снизу вверх в глаза под чёрной широкополой шляпой с высокой тульей. И ей показалось, что взгляд их смягчился. — Поэтому и цена за ночь такая низкая, нигде такой не найдёте! А мы пока соберём ужин и приготовим тёплой воды, чтобы умыться с дороги…

— Мы?

— Ну да. Я и невестка моя. Она хоть и глупая, но готовит вкусно.

— Вот как... Что же, раз есть невестка, есть и сын?

Старая Нэн насторожилась. «Какое ему дело? — подумала она. — Тоже, что ли, хочет погром устроить?» А вслух сказала:

— Конечно, есть. Только спит он. Весь день топором махал, — и как бы невзначай добавила, — силищи-то в нём немерено. Кочергу голыми руками может согнуть…

— Не кузнец случайно?

Поняв, к чему был вопрос о сыне, она тут же сникла.

— Нет. Простите... Чего не умеет, того не умеет.

— Как и обращаться с лошадьми? — насмешливо переспросил человек в чёрном плаще.

— Да если бы умел, что с того? — проворчала старая Нэн, задетая его словами. — Я бы всё равно велела не касаться ваших лошадок. Думаю, они стоят ненамного меньше всей земли в долине.

— Это преувеличение.

— Тогда пойду разбужу. Но если!..

— Нет-нет. — Он вскинул руку в кожаной перчатке. — Признаться, я никому не доверяю своего коня, поэтому в любом случае сделал бы всё сам. Я просто хотел получше узнать нашу гостеприимную хозяйку.

Взмах его обнажил меч в красивых ножнах, что висел у него на поясе под плащом. Перекрестье было украшено тремя небольшими золотыми сферами, блеснувшими в свете фонаря старой Нэн. «Надо было по целому гульдену просить», — с досадой подумала она. Но вспомнив, что возьмёт ещё сверху за постой лошадей, повеселела. Вслух же сказала, куда их отвести и что напоить животных можно из колодца. Человек в чёрном плаще забрал у спутника фонарь и попросил того идти в дом, а сам, взяв под уздцы вороную и коня в яблоках, повёл их во двор. Тяжеловоз, привязанный к седлу вороной длинной верёвкой, фыркнул и поплелся следом.

Миновав прихожую, старая Нэн толкнула тяжёлую дверь. Впервые за год обеденный зал был наполнен ярким светом и робким теплом, но она хмурилась, потому что невыносимо стыдилась скудной трапезы, которую могла предложить долгожданным гостям... Однако стол выглядел на удивление неплохо: Рамина успела расстелить чистую скатерть, вынести посуду, румяный хлеб и бутылку лучшего вина из тех, что остались. Заметив всё это, старая Нэн немного успокоилась и даже мысленно похвалила невестку.

Оказавшись в тепле, молодой монах ещё сильнее заулыбался. С интересом оглядевшись и тряхнув светлыми волосами, он положил свой заплечный мешок у очага, встал посреди зала и вслух прочёл молитву, благословляя этот дом и его хозяев. Она была какой-то слишком уж длинной и заунывной, так что, с трудом дождавшись, пока монах закончит, старая Нэн предложила:

— Посидите пока на лавке у огня, погрейтесь.

— Обращайтесь ко мне на ты, прошу вас.

— Ни в коем случае. Ну что ж... Вода для умывания скоро будет.

«Если Рамина не истратила весь пыл, чтобы накрыть на стол», — мысленно добавила она.

— Не утруждайтесь, подойдёт и холодная, — с улыбкой сказал монах в спину старой Нэн, пока та, отставив в сторону фонарь, снимала с огня котёл с похлёбкой. — А что до барона, я уверен, он умоется из колодца.

Услышав, что к ней в гостиницу пожаловал не кто-нибудь, а барон, старая Нэн покачнулась, но успела повесить котёл обратно на крюк и тяжело опустилась на лавку.

— Б-барона?

— Ах да, он же не представился, — продолжил юноша. И спохватился: — Ведь я тоже! Простите, дорогая хозяйка. Меня зовут Виктор. Я служу в монастыре Святой Марии Магдалины в Имтуне.

— Кхм. И зачем вам в столицу? Если мне можно такое знать.

— Так случилось, что полгода назад я, по просьбе настоятеля, переплёл и украсил Библию для одного графа. В миру я был сыном ювелира и в этом смыслю. Он неожиданно высоко оценил мои навыки, и сейчас я еду показать свою новую работу, а барон милостиво согласился сопроводить меня... И будь на то воля Господа, — добавил он и перекрестился, — граф отдаст меня в обучение одному из придворных мастеров. Но вместе с тем, конечно же, я продолжу служить святой Церкви.

Старая Нэн чуть поморщилась.

— Надо же. Для графа... А какого, если не секрет? Того самого, графа танберрийского? А то графьёв у нас, знаешь ли, как котят у кошки.

— Да, для него — старшего графа танберрийского, главы рода и бургомистра столицы. Именно он сделал заказ. Но, как я понял, это будет подарок для его единственного внука, Альтора, виконта танберрийского.

— Ах вот оно что… — протянула она, и, представив юного Альтора за чтением Библии, не сдержалась и фыркнула. Мысленный взор тут же дорисовал рядом с ним несколько пустых бочонков вина для причастия. — И как, красивая получилась?

— Очень! Корешок из чеканного золота и слоновой кости со сценами из жития святых, а крест на обложке выложен турмалинами, лазурью и хрусталём. Показать вам?

— Чего? Нет! — Старая Нэн замахала руками. — Это же сколько она стоит, подумать страшно! Заляпаем ещё и чего делать будем?.. Не вздумайте!

— Да мы аккуратно, — не унимался Виктор и даже повернулся, чтобы добраться до своего заплечного мешка. — Вы вряд ли такую видели! Инициал я придумал сам, хотя до этого мне разрешали только переписывать текст, и получилось очень…

— Гордыня же вроде смертный грех? — с широкой улыбкой спросила старая Нэн, и монах, уже запустивший руку в мешок, тут же осёкся. — Да и никакая Библия этому пьянице Альтору не поможет, сколь ни старайся... Вы меня простите, но я пойду лучше посмотрю, как дела на кухне.

Удивлённый, Виктор не успел спросить то, что собирался — дверь за ней уже закрылась.

В узком помещении без окон было совсем темно, а из-под двери, ведущей во двор, тянуло холодом. Сделав ровно два шага вперёд, старая Нэн на ощупь зажгла над столом огарок свечи и увидела, что Рамина, уронив голову на руки, сидела тут же на топчане и мирно посапывала. Обычно она с раздражением будила невестку, но в этот раз решила не трогать: напоминание о мерзавце Альторе неожиданно сильно взволновало её, и, погружённая в неприятные мысли,старая Нэн принялась за работу. Сперва развела огонь и, пока грелась вода, не без труда отыскала в кладовой сушёный мыльный корень, — варёного мыла у спешившего торговца не нашлось — положила в небольшой деревянный таз и залила водой. После, перекинув через плечо чистое полотенце, аккуратно вынесла в обеденный зал.

Барон уже сидел возле очага и о чём-то негромко беседовал с Виктором. Плащ, перчатки и шляпа лежали на лавке рядом, и отсветы пламени прыгали не только по пряжкам его ботфортов, но и по смоляным волосам, собранным в хвост чёрной атласной лентой.

— Наконец-то принесла вам воды, чтобы умыться, — сказала старая Нэн. — Пожалуйте, а я пока разолью похлёбку. Еда, конечно, простая, ну уж чем богаты.

Монах встал и помог пристроить таз и полотенце на специальной треноге, после чего закатал рукава и начал умываться.

— Всё же тёплая? — Виктор ласково улыбнулся, подняв на неё взгляд чистых, светлых глаз. — Так, конечно, лучше, но вам и правда не стоило.

— Мне совсем не трудно, — смущённо ответила она, взявшись за котёл с похлёбкой.

— Наш орден проповедует умеренность, а барон, как я и говорил, умылся из колодца…

— Барон, который не представился, — подхватил мужчина и в упор посмотрел на хозяйку. Его карие глаза были слишком уж цепкими, и не виднелось в них ни капли усталости. — Меня зовут Густав фон Цвейг.

— Рада познакомиться. К сожалению, я слышу это имя впервые.

— Неудивительно. Знати, тем более низшей, в этой стране как грязи, — усмехнулся он. — Так что с вашим замечанием про котят и кошек, которое Виктор мне пересказал, я вполне…

— Это не было замечанием. — Старая Нэн, не выпуская из руки половник, хмуро к нему обернулась. — Куда уж мне.

— Но со стороны всегда виднее, разве нет?

— Нет! Сколько надо королю, пусть столько титулов и жалует.

— Не волнуйтесь, хозяюшка. Я пошутил. — Он улыбнулся одними губами. — Не обращайте внимания, на меня иногда находит.

Тем временем Виктор чинно сел за стол, но при этом рыская по нему глазами в поисках съестного. Выглядел он словно голодное дитя, а не как будущий столичный ювелир или монах ордена, который проповедует умеренность.

Барон поднялся, звякнув мечом в красивых ножнах, и сел напротив своего спутника.

Старая Нэн наконец выловила гостям всю капустную гущу и мясные крошки, оставив в котле одну воду, и собралась уйти с ним на кухню, но мужчина её остановил:

— Что же, вы с нами не поедите?

— Простите, но у меня ещё много дел.

— Тогда будьте добры, положите третью порцию и позовите свою невестку. Пусть она составит нам компанию... Ничего такого я не имею в виду, всё исключительно ради беседы за ужином.

— Э-э... моя Рамина? С бароном за одним столом? — Она не сдержалась и хихикнула. — Помилуйте.

— Обеденные залы гостиниц обычно полны народу, но здесь никого, кроме нас, нет. Так что мы скорее гости вашего дома, чем постояльцы вашей гостиницы.

— Опять шутите?

— Я совершенно серьёзен.

Не зная, что ему возразить, — к тому же, ей страсть как хотелось послушать о том, что сейчас происходит в графстве — старая Нэн быстро вылила остатки похлёбки в свободную миску, повесила котёл возле очага и уселась рядом с монахом.

Когда Виктор сложил руки на груди и опустил голову, чтобы вслух прочитать молитву перед трапезой, она послушно повторила эти жесты, но, пользуясь моментом, приоткрыла один глаз, чтобы рассмотреть барона. Впалые щеки и острый подбородок мужчины покрывала щетина, но это нисколько не портило странную красоту его лица. Росчерки густых чёрных бровей, длинные ресницы и орлиный нос наверняка запали в сердце десяткам благородных дам... Вовремя отведя взгляд на слове «аминь», старая Нэн кашлянула и, не дожидаясь, пока Виктор нарежет хлеб, а барон нальёт всем вина, принялась за еду. Когда она ела в одиночестве, ей показалось, что похлёбка недосолена, и нужно было понять, бежать сейчас за солью или нет…

Но, видимо, Рамина и правда готовила неплохо, — или гостям нравились простые и пресные блюда — ведь они ели и не кривились, и сердце старой Нэн успокаивалось с каждой съеденной ими ложкой. Вскоре она завела разговор.

— Как вашим лошадкам понравилось наше стойло?

— Более чем. Это же не ехать всю ночь по осени и темноте.

— Могу понять. Тем более вы их так подгоняли.

— Надеялись миновать долину, коротко заночевать уже на той стороне и добраться в Танберр к полудню. — Пожал плечами барон и поднял тост: — За нашу гостеприимную хозяйку!

Старая Нэн, довольно покраснев, стукнула по его кружке своей и сделала пару внушительных глотков. Барон же слегка пригубил, но удивлённо крякнул:

— Крепкое!

— Конечно. Его разбавить можно, а некрепкое никак уже не исправить... А что за спешка? Граф не любит опозданий?

— Никто не любит, так что нам пришлось даже заплатить.

— Заплатить?.. За что?

— Сборщику налога за проезд по долине. Тракт обложен ещё с прошлой зимы, — ответил он, внимательно смотря ей в глаза. — И налог кусачий, скажу я вам, поэтому все теперь едут вокруг, пускай по северной дороге получается дольше. Зато она каменистая и распутица ей не страшна…

Наставшую тишину в обеденном зале нарушали только треск поленьев в очаге и молодой монах, который расправлялся с очередной коркой хлеба, размачивая её в остатках похлёбки. «Кусачий налог за проезд по долине, значит, — пронеслось в опустевшей голове старой Нэн. — Всё даже проще, чем я думала. Дурные слухи распускать и не понадобилось».

Барон наконец спросил:

— Что с вами? Вы разве не знали о налоге?

— Догадывалась.

— Не вижу повода волноваться. У вас вполне вкусно, и постояльцы…

— Вы первые за год, — глухо сказала она.

— Правда?.. И как вы тогда прожили? Насколько я успел увидеть, огорода у вас, считай, нет.

— С трудом, — сквозь зубы ответила старая Нэн, уверенная, что барон сейчас просто насмехается над скромной жизнью её семьи. Решив больше не давать ему поводов, она взяла себя в руки и, насколько могла, весело добавила: — Но вообще в долине полно народу и без путешественников. Есть и пастухи, и пахари с южной деревни. В этот год правда не сеяли, чтобы дать полям отдохнуть, и, видимо, пропустят озимые, но…

Барон перебил:

— …но вы наверняка давно их не видели и думали, куда они запропастились? — При этих словах старая Нэн замерла. — Что ж, если не ходить вокруг да около, по указу графа несколько особенно бедных деревень отправили возводить новую пристройку к монастырю Святой Марии Магдалины. — Монах в подтверждение этого кивнул. — Я разговаривал со старейшинами, и уверен, что один из них был как раз вашим соседом. Он жаловался, что урожаи в долине последние годы стали совсем плохи, и они боялись…

— Хватит! — Старая Нэн грохнула кулаком по столу, но рассмеялась и погладила скатерть перед собой, будто просила у мебели прощения. — Что об этом говорить, раз уже всё случилось? Зато теперь я всё знаю и не буду каждый день как дура топтаться на улице, вглядываясь вдаль... Давайте же порадуемся, что моих соседушек прибрал к себе монастырь, а не бубонная чума!

Она подняла кружку, но гости не стали ударять по ней своими — просто выпили. Барон, чуть помешкав, разлил на троих оставшееся в бутылке вино…

Раздался тяжёлый стук по дереву, сотрясший всю гостиницу.

Виктор вздрогнул, а барон вскочил, хмуро озираясь, рука его сама собой легла на рукоять меча. Старая Нэн от этого жеста отшатнулась, едва не свалившись с лавки, но тут же заулыбалась и принялась успокаивать:

— Ой, ну что вы вскочили, прямо напугали меня!.. Это невестка моя знак подала, что пошла спать, потому что стесняется показываться гостям. Наши комнаты с другой стороны дома, и она идёт туда через двор. А дом уже ветхий, от любого ветерка ходуном ходит.

Он медленно отпустил рукоять, сел и снова взялся за кружку, но, в отличие от Виктора к вину больше не притронулся. Спустя какое-то время барон — наверное, лишь бы прервать молчание, — спросил:

— Кстати. Вашу собаку зовут Ирис, верно? Красивое имя.

— Да. Славный пёс. — Явно думая совсем о другом, старая Нэн кивнула. — Можно считать, это подарок графа. Как-то на охоте Ирис повредил лапу и с тех пор плохо бегал, и я попросила отдать его мне.

— Ого, породистый, — хмыкнул он. — Я пытался выманить, но он только рычал и так и остался сидеть под навесом.

— Ему много лет, но работу свою знает и к чужому бы не вышел.

— А жаль! Я люблю собак. У меня в родовом замке есть большая псарня. Вокруг его обступает почти непроходимый лес, где я часто охочусь и, осмелюсь сказать, я в этом очень неплох.

Поймав на себе до странного холодный и цепкий взгляд барона, старая Нэн ничем не выдала накатившую внутреннюю дрожь — лишь чуть склонила голову и вежливо отозвалась:

— Это самая известная из всех знатных забав.

— Согласен. Хотя я люблю охоту не потому, что знатен. Наоборот: я знатен, потому что хорош в охоте... Мне доводилось составлять компанию и уже не раз упомянутому сегодня графу танберрийскому, который и пожаловал мне титул.

— Никуда от нашего графа не деться. Даже за этим столом, — вздохнула старая Нэн, на что барон с монахом искренне улыбнулись. Немного помолчав, она всё-таки осмелилась спросить: — Что ж, Виктор уже рассказал про его дела. А вы зачем едете? Только стережёте драгоценную Библию? Или опять будете охотиться на пару с графом? — Она внимательно посмотрела мужчине в глаза, но, несмотря на прошлые улыбки, сочувствия к себе не увидела. Робкая надежда, что барон согласится замолвить словечко перед ним или несносным Альтором, растаяла как дым.

— К сожалению или к счастью, меня не приглашали. — Он качнул головой. — А Виктор и сам может защитить Священное Писание.

При этих словах молодой монах, глядя в кружку, смущённо кашлянул. Барон же продолжил:

— В своих поездках я часто останавливался в монастыре Святой Марии Магдалины и сдружился с настоятелем. С Виктором я был знаком ещё со времён, когда он только стал послушником, поэтому, узнав, что его нужно проводить в столицу, легко согласился. К тому же мне было по пути.

— А, ваши земли где-то в окрестностях Имтуна?

— Нет, они гораздо дальше на запад, чем хотелось бы... но достаточно далеко от балов и знатных собраний, поэтому всё же меня устраивают.

— Вы разве не любите балы? Никогда бы не подумала! — Она оглядела его чёрный бархатный камзол с золотым шитьём и воротник белой рубахи из тончайшего льна, только самую малость запылённые с дороги. В вырезе блестел золотой нательный крест, украшенный россыпью рубинов, похожих на капли свежей крови. — Вы выглядите как настоящий щёголь.

Это замечание барона явно позабавило, потому что он снова улыбнулся:

— Дело ведь не только в одежде.

— Но ваше лицо…

— Так-так, я слушаю, — с притворной серьёзностью перебил барон и уставился на неё своими удивительными глазами цвета лесного ореха.

Старая Нэн почувствовала, что краснеет, и потупила взгляд.

— Э-э... ну я просто…

— Просто что?

— Эм-м…

— Смелее!

Тут она рассердилась и, вскинув голову, выпалила:

— Да чего смелее-то?! Вы выглядите как дамский угодник, и всё тут!

Барон искренне расхохотался — и так сильно, что едва не опрокинул свою кружку. Старая Нэн, не выдержав, тоже засмеялась, и напряжение, державшее её последние минуты, ушло. Даже Виктор хихикал, шкрябая ложкой по дну давно пустой миски.

— Поверьте, я выгляжу как обычный небогатый дворянин средних лет. Но я рад, что смог произвести на вас такое впечатление.

— Дело ведь не только в одежде, — передразнила она, невольно вспоминая, как слуги переодевали виконта танберрийского, меняя запачканные его же рвотой безмерно дорогие штаны и рубаху.

— Вы можете звать меня Густав.

— Ни за что!

— Знаете, вы слишком прямолинейны и умны для хозяйки скромной гостиницы посреди нигде, — посмеиваясь, заметил он. — Откуда вы родом, старая Нэн? И как оказались в одиноко стоящем доме посреди долины?

— Да что там рассказывать…

— И тем не менее?

— Я не…

— Я настаиваю.

— Даже так?.. Что ж, извольте. Земли, где я родилась, переходили от одних хозяев к другим так часто, что я уже не знаю, как теперь они называются. С юности я помогала лекарю, занималась травами, а после стала его женой. Он научил меня всему, что я знаю. Нас вечно мотало, потому что лекарем он был поистине талантливым и везде был нужен. Даже безнадёжных — тех, кого уже исповедали перед смертью, — ставил на ноги…

Тут старая Нэн на миг запнулась, нахмурилась, но всё равно продолжила, глядя в пол:

— За это его объявили колдуном. Причём те, кого он вылечил, кричали громче всех, мол, он заключил договор с самим дьяволом. Так что, когда мой муж преставился, никто, кроме меня, не горевал. Да что там — даже отпевать отказались. Он хотел только лечить людей, поэтому молча терпел всё, что ему выпадало, но благодаря злым языкам его душа была лишена покоя после смерти. — Она горько усмехнулась и покачала головой. — Потом я сама ещё помоталась, продолжая его дело... Скажу честно — мне не хотелось, но его слава шла впереди меня, так что от требования графа вылечить его последнего внука Альтора я, конечно же, не имела права отказаться. Альтор тогда был ещё совсем маленький, кудрявый, будто ангелок, и непонятно даже, как вырос в такого наглеца… Ровно двадцать дней я сидела над ним, ночами глаз не смыкала, а он всё на руки просился. Я брала его аккуратно, укутав в одеяло, напевала и говорила, что скоро он поправится, а сама представляла, как повисну на главной площади Танберра вместе с остальными неудачливыми лекарями, но вот поди ж ты, и правда выходила. В благодарность граф подарил мне эту землю и дом, и я сразу придумала сделать тут гостиницу. Ириса моего тоже подарил, чтобы стерёг, и с тех пор, полжизни не имея крова, я даю его другим.

— Воистину, неисповедимы пути Господни, — спустя несколько мгновений тишины, тихо сказал молодой монах, перекрестившись.

— Это верно... Как и то, что ему нет дела до тех, кто не причащается каждое воскресенье, — не сдержавшись, фыркнула старая Нэн. И отмахнулась, когда тот собрался возразить: — Не поучай. Я не для того вам всё рассказывала и не для того жизнь жила.

За столом опять стало тихо, и она поняла, что позволила себе грубость в отношении высоких гостей — целого барона, и, вероятно, будущего столичного ювелира. Но она не собиралась брать свои слова назад, поэтому буркнув, что принесёт ещё чего-нибудь пожевать, ушла на кухню. Невестки там уже не было. Огарок свечи, который старая Нэн зажгла над столом, потух — или был потушен, — но очаг ещё тлел.

В этом тусклом свете она откинула крышку сундука в углу. «Обиделись они на меня или нет?.. Надо чем-то загладить оплошность, пока они не передумали ночевать и не уехали», — думала старая Нэн, торопливо перебирая съестные припасы. Обнаружив нарядную миску, прикрытую льняной салфеткой, — где, судя по чудесному аромату, лежали коврижки с мёдом, — бережно её достала, закрыла сундук и, расправив плечи, поспешила в обеденный зал.

На звук открывающейся двери гости тут же повернулись, но по лицам их было не угадать, что они теперь о ней думают. Поэтому старая Нэн выбросила подобные мысли из головы и, водрузив миску на стол, стянула льняную салфетку с неровных треугольников янтарного цвета и довольно произнесла:

— Вот, смотрите, что нашла! Попробуйте! Медовые, очень вкусные.

— Спасибо, но мы уже сыты, тем более Виктору давно пора спать, — вежливо, но, как показалось старой Нэн, с прохладой в голосе ответил барон, и молодой монах в подтверждение его слов слишком уж широко зевнул.

— От одной хуже не будет! — не сдавалась она. — Выпечка у моей невестки получается лучше всего. Если откажетесь, завтра ни крошки не будет, потому что внучка моя без сладкого жить не может.

— …У вас есть внучка?

Лицо барона, слишком удивлённое, смутило старую Нэн — как будто детей в гостинице быть никак не могло.

— Ну да, моя Шани. Наверняка уже не спит, потому что слышала ваших лошадок. Она обожает крутиться вокруг постояльцев…

Говоря это, краем глаза она заметила, как что-то промелькнуло в темноте лестницы. Вздохнув, старая Нэн села обратно за стол и негромко позвала:

— Шани, милая, иди сюда. Я знаю, что ты здесь, и не буду ругаться. Выйди и поздоровайся, как положено воспитанным девочкам.

Над перилами второго этажа показалась растрёпанная макушка, а потом и лицо худенькой девочки лет семи. Она прогрохотала деревянными башмаками по ступенькам через весь обеденный зал, подбежала к старой Нэн и спрятала лицо у неё в коленях, обняв их обеими руками.

С нежностью проводя по мышиного цвета волосам, та спросила:

— Давно не спишь?

— Да как приехали. Ирис так уж лаял, так выл! Думала, ну всё, полон дом будет, а тут всего двое…

— Сколько бы ни было, это наши долгожданные гости.

Шани отскочила на шаг назад и сделала робкий реверанс в сторону барона.

— Кхм... Доброй вам ночи, — произнесла она, растягивая подол выцветшего сарафана. — Меня зовут Шани, я внучка хозяйки гостиницы. Если вам что-то надо, скажите мне, и я тут же позову маменьку.

Мужчина встал и, придерживая меч, с наигранной серьёзностью чуть поклонился:

— И вам доброй ночи, юная леди. Моего спутника, — он указал на монаха, — зовут Виктор, а я — барон Густав фон Цвейг.

— Барон? А чего вы весь в чёрном? Я сверху думала — священник, раз ещё монах с вами.

— О, от вашего острого ума ничего не утаишь. Я известен именно как Чёрный Барон.

— Мне не известен, — пожала плечами девочка, хоть и светилась от гордости.

— Поверьте, я этому только рад.

Усмешка, которая при этих словах промелькнула на его лице, старой Нэн очень не понравилась. «Почему только рад? Опять он шутит?.. Или всё же показалось?»

Она попыталась вспомнить, где слышала это прозвище... И её будто молнией ударило: ну конечно же, Чёрный Барон!

Не в силах произнести ни звука, старая Нэн выразительно глянула на Шани в надежде, что та всё поймёт, но девочку интересовал только гость:

— Вы же в Танберр едете, да? Там же ярмарка, да? Я страсть как люблю тамошние сладости, мне тут таких не дают. Даже те, что есть, и тех не дают!

— Шани…

— Ну чего ты перебиваешь, бабушка? — отмахнулась та, не отрывая взгляда от мужчины. Он уже сел обратно, но внимательно её слушал. — Вы представляете, мне маменька на днях такую затрещину отвесила, думала, голова на две расколется, а я всего-то хотела одну коврижечку, одну самую маленькую. Не должно быть у маменек таких тяжёлых рук!

— Шани, подойди ко мне! — с нажимом сказала старая Нэн.

Вдруг Виктор снова громко зевнул, и на этот раз вполне достоверно:

— Если я сейчас же не пойду спать, то выпаду из седла ещё до Танберра. Разреши, Густав? Хозяюшка?

— Э-э… Наверх. Ваша комната первая слева, — немного растерявшись, ответила она. И, указав на тень под лестницей, добавила, — нужник во дворе, дверь вон там.

— Спасибо, — кивнул юноша и встал.

Шани, пропищав: «Я провожу!», кинулась туда первая, но старая Нэн окрикнула:

— Стоять!! Совсем ты бестолковая, что ли?

Девочка обернулась:

— А чего?

— Иди сюда немедленно!

— Ну я же помочь хочу!

— Так, с меня хватит. Шани, ты останешься без сладкого до конца этого года!

— Чего? — Лицо Шани вытянулось. Она наконец подбежала к старой Нэн и со злости дёрнула ту за юбку… и вдруг схватила в руки по коврижке и за два лёгких прыжка выскочила с ними на кухню.

— Эй! — крикнула старая Нэн, но в ответ услышала только хихиканье и грохот деревянных башмаков по полу. Дверь за девочкой ещё не закрылась, когда стукнула вторая, ведущая из кухни во двор.

Гости едва сдерживали смех, прикрывая рты руками. Старая Нэн, красная до корней волос, схватила свою кружку и выпила до дна — благо, там оказалось на донышке. Когда Виктор всё-таки вышел, барон с улыбкой заметил:

— Какая она у вас шустрая. Сдаётся мне, вся в бабушку.

— Пожалуйста, простите за этот шум.

— Не извиняйтесь.

Через какое-то время монах вернулся, забрал с собой от очага все вещи и, пожелав старой Нэн спокойной ночи, ушёл по лестнице наверх.

Барон вдруг сказал:

— Это очень хорошо, что вас тут целая семья. Никогда не будет скучно. Есть и сын, и невестка, и внучка…

— И большая охотничья собака, — напомнила старая Нэн. И прищурилась. — Кстати, вы мне так и не ответили, зачем едете в Танберр.

— Да? — Он вскинул брови. — Я вроде уже говорил, что провожаю Виктора.

— А по-моему, вы сказали, что он может сам защитить Святое Писание, и вы едете вместе, потому что вам просто было по пути.

— Ах это. — Он улыбнулся и, кинув взгляд на лестницу, — убедиться, что его спутник уже зашёл в комнату — пояснил: — Признаюсь, я сказал так, чтобы Виктор не думал, будто просьба настоятеля мне в тягость. Я действительно просто заехал в гости и оказался в нужное время в нужном месте... — Барон чуть помолчал, барабаня пальцами по столу, и наконец, вставая из-за стола, произнёс: — Что же, мне тоже пора спать, дорогая хозяйка. Доброй вам…

— Подождите! — встрепенулась она, но не сразу решилась продолжить. Разгладив подол на коленях и кашлянув, старая Нэн всё-таки попросила: — Утром подморозит, и горячего вина на дорожку выпить было бы самое дело, но на кухне ничего не осталось… Не могли бы вы достать бочонок из подпола?Я сыну много раз говорила, а тот всё никак, бестолочь.

— Это не подождёт до утра?

— Он уж больно неуклюжий и громкий. Или вам спать помешает, или завтракать, — вздохнула старая Нэн. Но почти сразу же всплеснула руками: — Ой, видать, совсем я дура, просить о таком барона! Забудьте, пожалуйста, что я сказала, не утруждайтесь. Доброй ночи.

— Ну что вы, мне не трудно. — Мужчина в который раз за вечер пристально посмотрел ей в глаза, но потом мягко улыбнулся. — Я только схожу за Виктором, вы не против? Он мне поможет, всё равно пока не спит.

— Конечно, как вам удобнее, — закивала старая Нэн. — Сама хотела вам предложить... Я-то в случае чего помочь с такой тяжестью не смогу.

Вскоре оба гостя снова спустились в обеденный зал. Пока Виктор зажигал от очага свечу в своём фонаре, барон вынул из пазов прут, запирающий крышку подпола, откинул её и присел на краю, втягивая носом холодную сырость.

— Справа там, в самом углу. Отсюда не видать, — подсказала старая Нэн, подходя.

Жестом велев Виктору остаться наверху, барон начал спускаться. Свет фонаря делал темноту внизу ещё гуще — казалось, она словно покрывало скрадывала даже звук шагов… Но вот послышался глухой удар по чему-то деревянному, ругательство, тяжёлый вздох и тихий плеск вина в закинутом на плечо бочонке. Вскоре барон вернулся к лестнице и начал медленно подниматься — ступеньки отчаянно скрипели, но держались.

Показавшись из люка по грудь, он бухнул бочонок в сторону, довольно отряхнул ладони и кивнул своему спутнику. И вдруг взмахнул руками, в отчаянной попытке удержаться вцепился в ребро на крышке бочонка, но только опрокинул его на себя и рухнул обратно в темноту, не успев даже вскрикнуть. Раздался грохот, и сразу после — булькающий хрип из продавленной грудины.

Виктор запричитал, упал на четвереньки возле открытого люка и стал звать барона по имени, но тот не ответил. Монах вскинул на старую Нэн перекошенное злобой и ужасом лицо, а та, не дав подняться, пнула его под дых. Отлетев словно тряпичная кукла, юноша ударился затылком о край проёма и упал сверху на бочонок вина, придавивший барона. В последнем всполохе пламени фонаря, который Виктор так и не выпустил, мелькнула бледная тощая рука с длинными когтями и смяла фонарный каркас будто бумажный.

Старая Нэн захлопнула крышку и вернула в пазы запирающий прут, схватила свой фонарь, стоявший у очага, и бросилась в комнату, отведённую гостям. Перевернув один из мешков с вещами, она вытряхнула содержимое на пол и среди горы белых тряпок нашла моток крепкой верёвки, несколько кинжалов с посеребрёнными лезвиями, а ещё два явно не новых, но добротных кистеня.

На секунду оцепенев, она выругалась и снова принялась копаться в вещах. Гора тряпок оказалась испещрена латынью — от одного взгляда на письмена у неё заболела голова.

— Ну что там, бабушка? — влезла Шани, выглядывая из-за её плеча.

Не обратив на внучку внимания, старая Нэн торопливо полезла во второй мешок и выудила из таких же тряпок завёрнутую в алое сукно драгоценную Библию — ту самую, о которой говорил молодой монах, украшенную турмалинами и хрусталём… Увидев святой крест, Шани отпрыгнула к самой двери, с шипением в миг вскарабкалась по стене и притаилась в тёмном углу под потолком.

— Не суй нос, куда не просили, — устало сказала старая Нэн, заталкивая Библию обратно в мешок.

— Что это за гадость?!

— Очередной подарочек от графа... Этот сучий потрох не просто обложил налогом тракт в моей долине и забрал жителей южной деревни, он ещё и охотника на ведьм сюда прислал! А я-то, дура, уши развесила, думала, наконец-то приехали гости…

— Ты одна и виновата! Щенка этого, Альтора, от смерти спасла и вдруг решила, что граф теперь сквозь пальцы на наши дела будет смотреть. А вот сожгли бы столицу, как я предлагала, тогда бы и охотников некому было прислать, — хихикнула Шани. От её смеха свеча в фонаре вспыхнула ярче и сильнее прежнего.

— Дед твой во всём виноват, работал неосторожно. Без слухов, что он колдун, граф о нашей семье ни в жизнь бы не узнал, — поморщившись, ответила старая Нэн. — А за поджог Танберра на нас спустят Инквизицию и охотников со всего графства… Буди родителей. Скажи отцу, чтобы закопал это дерьмо как можно дальше от дома. Он покрепче Рамины будет, должен выдержать.

Шани, спрыгнув из-под потолка, сильно зажмурилась, а когда открыла, её глаза из янтарно-жёлтых с вертикальными зрачками стали обратно человеческими. Вместе с этим исчез звериный оскал и разгладилась хмурая складка между бровями, сделав лицо снова детским.

— А лошадей куда? Опять всё дедушке? — проворчала она, влезая в деревянные башмаки, из которых с перепугу выскочила.

— Это нам. Ему и тех двоих хватит… Пускай Рамина разбирается. Скажи, чтоб всем троим по-тихому свернула шеи, а упряжь прикопала, чтоб не нашли.

— Можно мне сперва покататься? — без особой надежды спросила Шани, комкая подол сарафана. — Я удержусь, даже когда они понесут, честно-честно!

Натолкнувшись на взгляд старой Нэн, она со словами «Да иду я, иду!» выбежала из комнаты, грохоча по полу. К этому шуму пришлось привыкнуть, потому что не было иного способа скрыть цокот её копытцев — ни тряпки, ни даже войлок, вложенные в обычную обувь, не помогали.

Старая Нэн, горько вздохнув, собрала вещи обратно в мешки и, взяв только фонарь, пошла к себе в комнату. Сев за письменный стол, достала чистый лист и размашистым почерком написала для графа танберрийского короткое письмо:

«Чёрный Барон и молодой монах, что был с ним, убиты. Если через неделю налог за проезд по долине не будет снят или я узнаю о слухах, что порочат имя моей гостиницы, Танберр сгорит дотла».

Чуть подумав, она приписала:

«Демоны, которых Альтор видит, напившись до белой горячки, его личные, никем не насланные. Все мои — при мне. Он обязан мне жизнью, но приезжает с солдатами и угрожает, придумав невесть что. Я сперва собиралась промолчать, но вот тебе урок: в эту же неделю жду сто гульденов за погром, устроенный твоим внуком и его свитой в моей гостинице год назад. И не приведи Господь я ещё хоть раз увижу на моём пороге юного Альтора или других охотников на ведьм».

Сложив и запечатав письмо, старая Нэн взялась за острую спицу, которая лежала тут же, и, наколов палец, капнула поверх сургуча. Прочитала наговор — теперь вскрыть его сможет только граф, и сразу после прочтения чернила выцветут, — тяжело встала и неторопливо спустилась в обеденный зал. Воронов, чтобы отнесли письмо, она призовёт завтра — после наговора сил на это уже не осталось. Всё же, колдуном в семье был муж, а она так и ходила ученицей.

— Фошади… лошади всё! — дожевав коврижку и запихав ещё одну в карман, радостно сообщила Шани.

При этих словах дом содрогнулся от нескольких тяжёлых ударов, и из подпола послышался хриплый надсадный кашель.

— Ой, бабушка! Кажется, дедушка гостями подавился!

— Конечно, подавился. Столько впроголодь сидел, даже от нетерпения стучаться начал, и тут ему пир горой устроили… Ох, бедный мой. Скажи матери, чтобы всё бросала и ведро чистой воды ему спустила.

На ходу жуя коврижку, Шани выскочила на улицу через кухню, а старая Нэн принялась убирать со стола.