Государевъ совѣтникъ. Книга 2

Работа — лучший антидот от паники. Это я вам как бывший тимлид говорю, переживший падение продакшена в «черную пятницу». Когда твой мир рушится, а мозг подкидывает картинки виселицы или горящего подвала, нужно просто занять руки. Мелкая моторика чудесным образом глушит сигналы бедствия в лимбической системе.

Я вгрызся в работу с остервенением маньяка, дорвавшегося до любимого дела. Страх, тот самый ужас, что еще не так давно сжимал горло, трансформировался в звенящую концентрацию. Я не просто строгал дерево — я вырезал из своей памяти запах гари и хруст сломанной шеи.

На верстаке, как три спящих дракона, лежали стволы. Тульская сталь, матовая, хищная, ждала, когда ее оденут. И одевать ее мы собирались не в абы что.

— Хороша чертовка, — пробормотал я, проводя ладонью по темному, тяжелому бруску.

Орех. Настоящий, выдержанный, мореный орех.

Эту древесину мы с Карлом Ивановичем добыли неделю назад в ходе спецоперации под кодовым названием «Утилизация». На складе списанного дворцового имущества гнили остатки какого-то гарнитура екатерининских времен. Огромный, помпезный шкаф, который, видимо, вышел из моды еще при Потемкине. Карл Иванович, озираясь, как воришка, лично помог мне отпилить от него массивные боковины.

«Варварство, Максим, чистое варварство!» — причитал он тогда.

«Это не варварство, герр Карл. Это будущее», — ответил я, сдувая опилки.

И вот теперь этот благородный, маслянистый на срезе материал лежал передо мной. Он был плотным, как кость. Никаких сучков, волокна шли ровно, обещая, что приклад не треснет при отдаче, даже если мы переборщим с навеской пороха.

Я взял в руки рашпиль. Грубый, с крупной насечкой инструмент впился в дерево.

Вжик. Вжик.

Звук успокаивал. Стружка, темная и ароматная, падала на пол, смешиваясь с грязью моих сапог. Я выводил шейку ложи. Самое узкое, самое опасное место. Ошибешься на миллиметр — и винтовка станет неухватистой, чужой для руки. Ошибешься с направлением волокон — и при первом выстреле приклад останется в плече, а ствол улетит вперед.

Потап, сопевший рядом, покосился на мои манипуляции. Он работал над второй заготовкой, используя шаблон, который я вырезал накануне.

— Баловство это, герр Максим, — проворчал он, не прекращая движения стамеской. Стружка из-под его резца вылетала длинными, закрученными лентами, хоть сейчас на выставку. — Береза нужна. Она удар держит, как пьяный ямщик. А этот ваш орех…

Он пренебрежительно щелкнул ногтем по темной доске.

— …мебель барская. Красиво, спору нет, но не по-нашему это. Хрупко с виду.

— Английские оружейники с тобой бы поспорили, Потап, — отозвался я, не отрываясь от разметки паза под замок. — Орех вязкий. Он вибрацию гасит, а не передает в скулу стрелка. Нам же снайперская винтовка нужна, а не дубина, чтобы медведей гонять.

— Ну, англичане известно кто, — буркнул мастер, выдувая пыль из только что выбранного углубления. — У них и ружья, небось, овсянкой чистят. А нам бы покрепче. Ладно уж, орех так орех. Красиво выходит, врать не буду.

Несмотря на воркотню, работал он божественно. Он обращался с инструментом с какой-то невероятной деликатностью. Он чувствовал дерево. Знал, где надавить, а где пройтись легонько, «по шерстке». Шаблон, который я ему дал, был лишь ориентиром — Потап подгонял форму интуитивно, и я видел, что копия выходит даже лучше моего оригинала.

На соседнем верстаке священнодействовал Кузьма.

Ему досталась самая тонкая часть работы — врезка замка. Металлические пластины, пружины, курки — все это должно сесть в дерево так, словно там и выросло. Никаких зазоров. Никакого люфта. Влага не должна попасть внутрь, иначе порох на полке отсыреет, и вместо выстрела мы получим позорный «пшик».

Кузьма использовал копоть. Старый, дедовский метод. Он коптил металлическую пластину над свечой, прикладывал ее к дереву, смотрел, где остался черный след, и аккуратными движениями срезал лишнее крошечным резцом.

— Как там, Кузьма? — бросил я, вытирая пот со лба рукавом.

— Тютелька, — отозвался он, не поднимая головы. — Садится плотно, герр Максим. Как влитая. Только вот с шепталом боязно… Пружина тугая больно.

— Пружину мы потом отпустим, если надо. Главное — геометрия.

Я отложил рашпиль и взял наждачку. Точнее, ее местный аналог — шкурку акулы (да, Карл Иванович и такое нашел! Дорого, зараза, но эффективно) и мелкий песок, наклеенный на холстину. Началась полировка.

Дерево под моими пальцами теплело, наливаясь глубиной. Текстура ореха проступала сквозь пыль, как древние письмена. Я тер его до онемения в кисти, вкладывая в каждое движение всю накопленную злость и отчаяние.

«Ты убил человека», — шептал голос в голове.

«Я делаю приклад», — отвечал я, нажимая сильнее.

«Тебя найдут».

«Я заполирую эту царапину так, что ее под микроскопом не увидишь».

Работа поглотила меня. Я растворился в запахе орехового масла, которым мы пропитывали готовое дерево, в металлическом привкусе стали, в сопении Потапа. Мир сузился до размеров верстака. Не было ни Тайной канцелярии, ни заговорщиков, ни Ламздорфа. Был только Штуцер. Номер Один.

К обеду в дверях появился Николай.

На этот раз он не влетел вихрем, как обычно, а вошел тихо, почти торжественно.

Он замер на пороге, вдыхая густой аромат мастерской.

— Готовы? — спросил он шепотом.

Вместо ответа я поднял с верстака то, что у нас получилось.

Это было уже не просто три куска железа и деревяшка. Это было Оружие. Ствол лег в ложу идеально, стянутый ложевыми кольцами, которые мы воронили до черноты. Приклад, темный и благородный, хищно изогнутый, переходил в шейку.

Я протянул винтовку ему.

Николай принял ее обеими руками. Вес. Баланс. Он прижал приклад к плечу, прикрыл левый глаз, ловя мушку в прорезь целика.

— Легкая… — выдохнул он удивленно. — Легче моего карабина.

— Центр тяжести смещен назад, Ваше Высочество, — пояснил я, чувствуя, как гордость (черт возьми, настоящая гордость инженера!) теснит страх. — Ближе к телу. Поэтому держать легче, рука не устает маятник гасить.

Он опустил ствол, провел пальцем по полированному ореху.

— Это…искусство, Максим. Потап, Кузьма… Вы волшебники.

Потап зарделся в густую бороду, но виду не подал, лишь буркнул что-то про «старались, чай не дрова рубить».

Николай поднял на меня взгляд.

— Когда стрелять будем?

Вопрос повис в воздухе. Стрелять. Испытания. Главный экзамен, который либо вознесет нас, либо размажет.

— Порох есть? — спросил я.

— Есть. Французский, охотничий. Лучший, что нашел.

— Пули?

— Полный ящик.

Я посмотрел в окно. Серые сумерки начинали сгущаться над Петербургом.

— Завтра будем доделывать, — твердо сказал я. — Ну а потом уже и на полигон за Невской заставой можно будет выбраться. Там, где никто не помешает. И где никто не услышит, если ствол все-таки…

Я не договорил. Мы все знали, что может случиться. Разрыв ствола — это не просто неудача, это увечье или смерть.

— Не разорвет, — вдруг сказал Потап веско, откладывая стамеску. — Я за этот металл зубом клянусь. Там вязкость такая — молотом не расшибешь. Стрелять можно смело, Ваше Высочество.

Николай кивнул. Он бережно, словно ребенка, положил штуцер обратно на верстак.

— Полигон, — повторил он. — Я договорюсь о выезде, когда закончим всю работу. Скажу, что хочу потренироваться в стрельбе.

Он ушел, а я остался стоять над готовым оружием. Три штуки. Скоро мы узнаем, чего стоят наши бессонные ночи. И чего стоит моя жизнь, которую я поставил на этот проект как последнюю фишку в рулетке.

***

Дверь мастерской открылась почти беззвучно, но я дернулся так, словно туда бросили гранату. Нервы за последние сутки, никуда не делись — мозг все еще работал на повышенных оборотах, ожидая жандармов, убийц или самого Господа Бога с ордером на арест.

Но на пороге стоял Николай.

Не Наследник-Цесаревич, закованный в парадный мундир с золотым шитьем, от которого у нормального человека рябит в глазах. Нет, передо мной стоял обычный подросток, сбежавший с уроков к любимым игрушкам. На нем была простая полотняная рубаха, расстегнутая у ворота, и штаны, которые явно видали лучшие времена. Но главное — глаза. Они горели азартом.

Я перевел взгляд на его руки. Пальцы были перепачканы чернилами. Синие, въевшиеся в кожу пятна, которые не смыть ни мылом, ни пемзой. Видимо, с самого утра он честно «грыз гранит» латыни, строча переводы Цицерона, как проклятый, только чтобы вырвать у судьбы (и учителей) право быть здесь.

— Успел, — выдохнул он, закрывая дверь спиной и скидывая с плеч шинель. — Аделунг в восторге, Дюпон в шоке. Я свободен до вечера.

Он даже не стал ждать приветствий или расшаркиваться. Вся эта дворцовая шелуха отлетела от него в тот момент, когда он переступил порог нашего «завода». Он был дома.

Николай мгновенно оценил обстановку. Увидел Кузьму, колупающего спусковую скобу, и его лицо озарилось улыбкой мастера, видящего фронт работ.

— Кузьма, подвинься, — бросил он, подхватывая со свободного верстака личный напильник — с тонкой насечкой и ручкой, которую он сам же и выточил неделю назад.

Мастер покорно сдвинулся, освобождая место у тисков. Николай уселся на табурет, привычно сгорбился, зажав деталь, и принялся за дело.

Вжик. Вжик. Вжик.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня разжимается тугой, ледяной узел, затянувшийся там прошлой ночью. Вот он. Живой и счастливый. Высунул кончик языка от усердия, смешно морщит нос, когда металлическая пыль летит в лицо. Он не знает, что я совершил ради того, чтобы он мог вот так спокойно сидеть и пилить железку. Не знает про подвал, про хруст шейных позвонков и запах паленого тряпья. И слава богу.

Пока он здесь, пока он улыбается своим мыслям и проверяет пальцем гладкость металла — всё не зря. Мой личный ад оправдан. Я — щит. Грязный, окровавленный, но надежный щит, за которым растет будущее Империи.

— Осторожнее с углами, Ваше Высочество, — пробурчал я, стараясь вернуть голосу обычную ворчливую интонацию наставника. — Скоба должна быть гладкой, чтобы палец не натирала. Солдат вам спасибо не скажет, если после десятого выстрела у него мозоль будет.

— Знаю, Максим, знаю, — отозвался он, не поднимая головы. — Я фаску снимаю радиусную. Как ты учил.

Работа закипела с новой силой. Теперь мы были полным составом. Оркестр снова играл тутти.

К полудню на главном верстаке лежало чудо. Первая единица. Номер 001.

Ствол лег в ореховое ложе, словно меч в ножны. Мы закрепили его клиньями, простучав их деревянной киянкой, чтоб сели намертво. Приклад, который я подгонял лично под анатомию Николая — чуть короче стандартного, с изгибом под его пока еще узкое плечо, — казался продолжением механизма.

— Замочную доску, — скомандовал я.

Кузьма подал механизм. Я вставил его в паз. Щелк. Идеально. Ни зазора, ни люфта.

— Фух, — выдохнул Потап, вытирая пот со лба рукавом. — Хорошо вошел, зараза.

Николай смотрел на винтовку так, как влюбленные смотрят друг на друга у алтаря. Он протянул руку и коснулся полированного дерева, потом холодной стали ствола.

— Она наша, — прошептал он.

Но времени на любование не было. Конвейер не ждет. Пока мы собирали первенца, работа над вторым и третьим стволом не останавливалась ни на минуту.

Я отошел в сторону, чтобы взять ветошь, и замер, наблюдая за нашими «тульскими медведями». Потап и Кузьма изменились. Исчезла та суетливость и неуверенность, что была в начале нашего пути. Они больше не спрашивали меня о каждом шаге. Не ждали понуканий.

Потап брал ствол, Кузьма уже протягивал ему подготовленную ложу. Один держал, второй загонял штифты. Они двигались синхронно, как части единого организма. Четыре руки, две головы, одна воля. Они поймали ритм. Тот самый производственный поток, о котором мечтал Генри Форд, но который мы реализовали здесь, в пыльном сарае 1810 года, на чистом энтузиазме и русском «авось».

***

В любой сложной архитектуре есть тот самый несущий узел, на котором держится, казалось бы, идеальное здание. У нас таким узлом стал кремневый замок.

Я стоял над верстаком, разглядывая наши безупречные стволы, любовно выглаженные ореховые ложа, и чувствовал себя идиотом. Мы сделали невозможное: притащили спецзаказ из Тулы, выточили дерево, которое не стыдно показать лондонским оружейникам, отлили пули, опережающие время на полвека. Но без замка всё это великолепие было лишь дорогой дубиной.

Изготовить кремневый замок «на коленке»? Ха-ха. Три раза.

Это вам не гвоздь выковать. Здесь нужна ювелирная точность и, главное, правильная термообработка. Полка, на которую сыпется затравка, должна быть идеально подогнана к крышке огнива. Боевая пружина должна иметь такой закал, чтобы не лопнуть на морозе и не «сесть» после сотого взвода. А само огниво? Попробуй науглеродить железо так, чтобы оно давало сноп искр при ударе кремня, но не выкрошилось к чертям собачьим.

В нашем распоряжении были только мои теоретические знания, руки Кузьмы и печь, которая годилась разве что для плавки свинца и разогрева супа.

— Не выйдет, — глухо сказал я, бросая на верстак искореженный кусок металла — нашу пятую попытку выковать пружину. Она лопнула с сухим треском, похожим на смешок судьбы. — Мы уперлись в потолок, Николай Павлович. Ствол есть, приклад есть, а искры нет. А без искры это просто красивая железная труба.

Николай, сидевший на своем любимом табурете, перестал крутить в руках штангенциркуль. Он не выглядел расстроенным. Скорее, задумчивым. Он смотрел на проблему не как ремесленник, у которого кончился материал, а как администратор, у которого есть доступ к ресурсам.

— Нам нужен готовый донор, — продолжил я, вытирая руки ветошью. — Качественный, проверенный механизм. Английский или тульский, старой школы. Но где его взять? Ламздорф нос сует в каждую щель. Если мы запросим выписку из арсенала через канцелярию, он узнает к вечеру. И тогда плакали наши стрельбы.

Мальчик медленно поднял на меня глаза без тени сомнения.

— Зачем нам канцелярия? — спросил он спокойно. — У нас в малом охотничьем арсенале, в том, что в третьем запасном коридоре, висят три старых егерских штуцера. Кажется, еще павловских времен. Тяжелые, неудобные, никто ими лет десять не пользовался. Они там пылью заросли так, что их под описью едва видно.

Я замер. Три штуцера — это три замка. Уже готовых и списанных историей в утиль, но главное — живых.

— Карл Иванович, — сказал я. — Ключи у него?

— У него.

— Он побоится, — покачал я головой. — Старик и так на «валерьянке» сидит после истории с учителями. Если мы попросим его выдать казенное оружие без ведома генерал-адъютанта… он решит, что мы готовим дворцовый переворот. Или сразу побежит к Ламздорфу страховать свою шкуру. Старая бюрократическая крыса почует неладное.

Николай усмехнулся. Но это была не его обычная, мальчишеская улыбка. Уголки губ дрогнули едва заметно.

— Он не побежит, Максим.

Николай встал, отряхнул стружку с колен и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Я сейчас пойду к нему. И прикажу выдать эти штуцеры.

— Николай, — я шагнул к нему, понизив голос. — Это риск. Если он пикнет…

— Он будет молчать, — перебил он меня.

В его голосе зазвенел металл. Тот самый, из которого мы не смогли сковать пружину, но который, похоже, был в избытке в характере этого подростка.

— Я объясню ему разницу, Максим. Разницу между просьбой дворового шута, от которого можно отмахнуться, и прямым приказом Великого Князя. Он немец, он понимает разницу. Если я скажу, что это секрет государственной важности — он язык проглотит. А если нет… Тогда он узнает, что гнев Романовых бывает страшнее гнева Ламздорфа.

Он вышел, не хлопнув дверью, а аккуратно притворив её за собой.

Я остался стоять посреди мастерской, чувствуя смесь восхищения и легкого озноба. Кажется, мой «педагогический эксперимент» зашел куда дальше, чем я планировал. Я учил его физике и баллистике, а он попутно выучил урок о природе власти.

***

Ждать пришлось недолго. Минут сорок, не больше.

Дверь отворилась, и в мастерскую вплыл Карл Иванович. Он был бледен, губы его были плотно сжаты, а в руках он нес длинный, завернутый в сукно сверток, прижимая его к груди, как младенца. За ним, с абсолютно невозмутимым видом, следовал Николай.

Управляющий положил сверток на верстак. И неуверенно развернул ткань.

Там лежали три старых, покрытых благородной патиной времени штуцера. Кое-где тронутые ржавчиной, с царапинами на дереве, но замки… Замки были великолепны. Тульская работа конца прошлого века, массивная и надежная, сделанная на века.

— Вот, — выдавил из себя Карл Иванович. — Как приказано. Из старого фонда. Списаны… кхм… для нужд обучения механике.

Он покосился на Николая. В глазах управляющего плескался суеверный ужас пополам с благоговением. Я не знаю, что именно сказал ему мальчик в том кабинете, какие струны немецкой души он затронул, но старика проняло до печенок.

— Спасибо, Карл Иванович, — кивнул Николай. — Вы свободны. И помните: об этом знаем только мы и… стены.

Управляющий щелкнул каблуками — рефлекс, не пропьешь, — и почти выбежал из сарая, бормоча что-то на ходу.

Мы остались одни. Потап, наблюдавший за сценой из угла, крякнул и одобрительно покачал головой.

— А теперь за дело, — скомандовал я, глядя на старые штуцеры.

Это была хирургия. Трансплантация органов. Мы разбирали старые механизмы, вычищая вековую грязь, полируя трущиеся части до зеркального блеска. Кузьма подгонял посадочные места в наших новых ложах так, словно всю жизнь только этим и занимался. Стамеска в его руках порхала, снимая стружку толщиной с папиросную бумагу.

Николай не отставал. Он уже не боялся испачкаться. Засучив рукава рубашки, он возился с пружинами, смазывая их гусиным жиром, проверял ход курка.

Щелк. Щелк.

Звук взводимого курка звучал в тишине мастерской, как музыка.

Работа поглотила нас целиком. Мы забыли про еду, про сон, про то, что за стенами этого сарая существует какой-то там двор, интриги, тайная полиция и прочая шелуха. Существовали только мы, запах оружия и цель.

К концу второго дня, когда за мутными стеклами окон уже сгущались ранние петербургские сумерки, мы закончили.

На верстаке, в ряд, лежали три готовых изделия.

Они были прекрасны. Хищные, вороненые стволы сливались с темным орехом ложа. Старые замки, отчищенные и смазанные, сияли новой жизнью на своих местах. Это было уже не кустарное творчество. Это было оружие. Настоящее и грозное.

Я провел ладонью по прикладу крайнего штуцера. Орех был теплым от наших рук.

Я поднял глаза на Николая. Он стоял напротив, опираясь о верстак, вымазанный сажей и маслом, уставший до черных кругов под глазами, но абсолютно счастливый. Он смотрел на винтовки так, как скульптор смотрит на законченную статую.

И в этот момент, в тишине нашего сарая, я вдруг отчетливо понял одну вещь. Точка невозврата пройдена. Мы прошли её давно, еще когда плавили первый свинец. Но сейчас… Сейчас перед нами открывалась совсем другая перспектива.

Это был не конец проекта. Это было только начало. Линия горизонта, до которой мы так стремились, вдруг раздвинулась, и я увидел, что за ней лежит целое поле битвы. Битвы за технологии, за умы, за саму историю этой страны.

И у нас в руках теперь были аргументы. Весом в чуть больше шести фунтов каждый, калибром семь линий.

— Завтра, — тихо сказал Николай, касаясь пальцем спускового крючка. — Завтра они заговорят.