Государевъ советникъ

Боже, как же холодно!

Сознание возвращалось медленно, словно кто-то дергал за невидимую веревку, вытаскивая меня из бездны. И первым, что пробилось сквозь черную пелену, была боль. Ноющая, будто меня пропустили через промышленный пресс и выбросили догнивать на мороз.

Нет, это была не та стерильная прохлада кондиционера в серверной. Это был холод, вгрызающийся в мясо клыками. Холод вонзался в кости, заставляя зубы выбивать дробь, которую я не мог контролировать.

Я попытался вдохнуть и ледяной воздух полоснул по легким ножом, обдав их запахом чего-то спёртого и давящего. Навоз? Деготь?

— М-м-гх… — из горла сорвался жалкий хрип, больше похожий на рычание подыхающего зверя.

Где мой офис? Где эргономичное кресло, стаканчик с остывающим латте, убаюкивающий гул кулеров? В сознании билась жизнь из 2026-го: дедлайны, мягкое свечение монитора, уютная стерильность опенспейса. А реальность же методично вышибала эти картинки грубым сапогом.

Я лежал на холодном камне, высасывающем последнее тепло из тела. Во рту застыл мерзкий привкус крови пополам с грязью. С трудом разлепив веки, я увидел, что надо мной нависал не привычный подвесной потолок «Армстронг», а закопченный каменный свод. Казалось, что темнота по углам шевелилась и дышала.

Звуки… Вместо городского шума доносилось натужное храпение, лязг цепи и злобное ворчание где-то в опасной близости.

Я попытался опереться на руку, чтобы подняться и замер, онемев от ужаса. Это была не моя рука!

В тусклом свете из узких бойниц я разглядел широкую ладонь с въевшейся грязью, обломанными черными ногтями и мозолями твердыми, как задубевшая кирза. Мои пальцы пианиста-кодера, привыкшие танцевать по клавиатуре, исчезли. Вместо них был грубые, рабочие ручищи.

Паника, вместе с отголосками сознания тела, в котором я оказался, ударила разрядом дефибриллятора прямо в мозг. Я дернулся, судорожно ощупывая себя. Одежда… Грубая, колючая шерсть, дерюга, насквозь пропахшая потом и псиной. Это не мой брендовый пуховик. Даже не нелепый костюм с корпоратива реконструкторов. Это было настоящее — домотканое, пугающе реальное.

Но всё это отходило на второй план… «ГДЕ Я?» Вот был главный вопрос!

Следующих несколько минут я старался принять одну, казалось бы невозможную истину.

Я не просто переместился хрен знает куда. Я точно в чужом теле.

Осознание ударило даже больнее холода. Дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра чужой грудной клетки, грозясь разорваться. «Спокойно, Максим, спокойно! Думай!» — заорал внутренний голос, пытаясь перекричать подступающую истерику. Инженерный мозг цеплялся за логику, как утопающий за соломинку.

Но времени на рефлексию мне не дали.

В бок врезался увесистый удар. Воздух со свистом вылетел из легких, я свернулся калачиком от боли, судорожно хватая воздух.

— Ишь, разлегся, падаль! — рявкнул над ухом пропитой бас. — А ну вставай, пока барин не углядел! Налакался, скотина, и дрыхнешь у псов!

Стараясь обуздать боль, я поднял взгляд. Надо мной нависал огромный мужик с всклокоченной бородой и засаленном тулупе. Вилы в его руках выглядели убедительно и угрожающе и что-то мне подсказывало, что следующий удар точно будет не древком.

— Не бей… — прохрипел я, не узнавая свой голос.

— «Не бей»! — передразнил мужик, сплюнув слюну к моим ногам. От него несло перегаром так, что можно было опьянеть от одного вдоха. — А как псарню-то чистить, ежели ты тут лежишь посередине? Вставай, говорю, морда пьяная! Да вали отсель.

Он замахнулся снова и инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли — я по-крабьи отполз к стене, вдавливаясь спиной в ледяную кладку. Холод от камня пробирал даже через плотную ткань кафтана.

Конюх? Псарь? Крепостной?

Я лихорадочно осматривал пространство. Эта обстановка, материал, одежда что на мне, что на этом мужике… Это не декорации театра. Декорации так не воняют. Слишком натурально.

Я в прошлом.

В теле какого-то бедолаги, которого мужик с вилами считает пьяницей.

Рука бессознательно дернулась к карману, чтобы проверить смартфон. Привычка человека XXI века, ищущего спасение в черном зеркале экрана. Гугл подскажет, карты выведут…

Но кармана на привычном месте не было. Я судорожно обшарил пояс, складки грубой ткани. Ничего. Ни гладкого корпуса, ни зажигалки, ни набора карточек.

Меня накрыл ужас абсолютного одиночества. Моя «личность» осталась там, в 2026-м, а здесь я… по всей видимости никто. Грязь под ногами.

— Чего буркалы вылупил? — мужик шагнул ко мне, явно готовый добавить пинка для ускорения. — Аль белая горячка схватила?

Я сжался, глядя снизу вверх. Первым делом перестать раздражать мужика. Слиться с этим миром прямо сейчас, немедленно, иначе этот бородач просто забьет меня насмерть и никто даже фамилии не спросит. А дальше… Играть.

— Встаю, дядька, встаю… — пробормотал я, заталкивая подальше свои интеллигентские замашки и копируя его интонации. — Голова гудит, спасу нет… Не губи…

Мужик хмыкнул, опустил вилы, но смотрел все еще с подозрением и брезгливостью.

— То-то же. Шевелись давай. Мне работать надо, а то плетей дадут.

Он развернулся и, гремя сапогами, потопал вглубь коридора, оставляя меня наедине с полу тьмой и холодом.

Я прижался к стене, ощущая дрожь в коленях. Значит псарня. Явно прошлый или позапрошлый век. В голове всплывали исторические факты, когда-то прочитанные для саморазвития, но сейчас они казались издевкой.

Я посмотрел на руки — грязные, в садинах. Сжал кулаки. Разжал. В них была сила.

— Ладно, — прошептал я в темноту, выдыхая белое облачко пара. — Смартфона нет. Помощи ждать неоткуда. Значит, работаем с тем, что есть.

Если это игра — уровень сложности тут явно «Хардкор».

Холод в этом каменном мешке ощущался как агрегатное состояние моего отчаяния. Я понимал, что если останусь здесь, то просто околею. Или тот бородатый с вилами вернется и добавит для профилактики.

Нужно тепло. Где тепло — там кухня. Где кухня — там жизнь. Логика примитивная, как код на «Бейсике», но другой у меня пока не было.

Я, пригибаясь и стараясь не шуметь своими дубовыми сапогами, стал двигаться вдоль стены к светлеющему проему. Снаружи доносились ритмичные и резкие звуки. Не шум города, не гул машин. Это было похоже на работу огромного, живого метронома.

Выбравшись из затхлого полумрака псарни, я оказался за углом какой-то хозяйственной пристройки. В лицо ударил свежий морозный ветер. Я замер, прижавшись плечом к шершавой каменной кладке, и осторожно выглянул наружу.

Картинка, открывшаяся мне, обладала пугающей четкостью 8К-разрешения.

Огромный, выметенный до последнего камушка плац. Свинцовое небо нависало над ним тяжелой крышкой гроба. А внизу, на этой серой сцене, разворачивался спектакль, от которого у меня, человека двадцать первого века, внутренности скрутило в тугой узел.

Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.

— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.

По живому коридору вели человека.

Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.

Самое страшное — это звук.

Вжик. Чвак.

Вжик. Чвак.

Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.

Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.

— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.

Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.

Офицеры.

Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.

Но один из них выбивался из общей картины.

Совсем мальчишка.

Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.

Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.

Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.

Пазл в голове сложился воедино.

Николай?!

Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?

Я незаметно подкрался поближе из интереса.

Сейчас передо мной был не бронзовый монумент и не суровый мужчина с бакенбардами из учебника истории. Это был напуганный, одинокий ребенок, психику которого ломали прямо здесь, на этом плацу, вместе с тем солдатом.

К нему наклонился высокий, сутулый старик. Генерал. Золота на мундире столько, что в XXI веке хватило бы закрыть ипотеку в Москве. При чем, внутри Садового.

— Ваше Высочество, — донес ветер его скрипучий и неприятный голос. Тембр был таким, словно кто-то тащил камень по стеклу. — Не отворачивайтесь. Смотрите. Это есть необходимая наука.

Мальчик едва заметно дернул щекой, но головы не повернул.

— Мягкосердечие — непозволительная роскошь для Романова, — продолжал генерал, и я узнал эти интонации. Так говорят токсичные начальники, упивающиеся своей властью. Ламздорф. Матвей Иванович Ламздорф, воспитатель великих князей. Садист, который, колотил будущих императоров, как сидоровых коз. — Взгляните же! Порядок держится на страхе и неизбежности кары. Вы должны видеть. Вы должны привыкнуть. Где ваша твердость? Плечи опущены, взгляд блуждающий… Стыдно-с!

Николай судорожно сглотнул. Я видел, как дрожит уголок его рта, единственный признак того, что он еще живой человек, а не оловянный солдатик.

— Я смотрю, генерал, — тихо, ломким подростковым басом ответил он. — Я смотрю.

В этот момент очередной удар шпицрутена совпал с тишиной, и звук разорванной плоти прозвучал особенно громко. Мальчишка моргнул, но не опустил глаз. Он «сохранял лицо», убивая в себе жалость, сантиметр за сантиметром.

Я был в этом чужом, вонючем теле и понимал: именно сейчас, в эту секунду, рождается тот самый «Николай I», которого будет ненавидеть половина интеллигенции моего будущего за превращение насилия в норму, а человека в винтик. И рождается он не из величия, а из страха и боли под присмотром старого садиста.

— Смотрите лучше, — наставительно прокаркал Ламздорф, положив тяжелую руку на плечо воспитанника. — Боль очищает. И того, кого бьют, и того, кто смотрит.

Меня едва не вырвало.

«Очищает. Ага. Пожилой дегенерат при власти».

Я отполз назад, в тень, стараясь не скрипеть снегом. Холод больше не казался таким страшным. Куда страшнее был этот ледяной взгляд подростка, и та бездна, в которую его толкали.

Ну-с, добро пожаловать в XIX век, Максим. Тут не просто бьют, а душу вынимают, чтобы вставить вместо нее устав караульной службы.

Но мой план по стратегическому отступлению рухнул быстрее, чем криптобиржа во время кризиса.

Стоило мне сделать шаг из спасительной тени, как мир вокруг крутанулся на сто восемьдесят градусов. Сильная, пропахшая луком и махоркой хватка сомкнулась на моем плече капканом.

— Попался, шельма! — гаркнули мне прямо в ухо, и барабанная перепонка жалобно пискнула.

Я дернулся, пытаясь сбросить захват. Ага, конечно. Тяжелый кулак просто припечатал меня между лопаток, вышибая остатки воздуха и самообладания.

Я рухнул на колени. — Гляди-ка, Митрич, кто тут у нас! — раздался второй голос, помоложе и позвонче. — Пока барин экзекуцией любуются, эта тварь по сараям шарит!

— Ворюга, — уверенно заявил «Митрич». — Или беглый. Тащи его к управителю, там разберутся.

Меня вздернули на ноги, как набитый соломой мешок. Я попытался что-то сказать, но язык, онемевший от холода и шока, выдал лишь невнятное мычание. Два дюжих молодца в дворцовых ливреях, надетых поверх тулупов, не были настроены на светскую беседу. Они поволокли меня прочь от плаца, где все еще свистели шпицрутены, в сторону хозяйственного крыла.

Ноги заплетались. Сапоги, казавшиеся кандалами, скользили по ледяной корке. Меня тащили быстро, как тушу на разделку.

— Документов нет, рожа опухшая, — переговаривались конвоиры, обсуждая меня как баг в коде, после того как на ходу обшмонали. — Точно с каторги сбежал. Шкуру сдерут.

Паника начала затапливать сознание. «Шкуру сдерут». Здесь это не идиома. Это, мать его, пункт в расписании дня. Если меня сейчас запишут в беглые холопы — пиши пропало. Забьют, как того солдата. Или отправят в Сибирь пешком, если повезет выжить.

Нужно что-то делать. Думай, Максим. Думай! Твой мозг — твое единственное оружие в этой варварской эпохе. Ты не воин, не саблист. Ты, черт возьми, «социальный инженер» поневоле.

Меня втолкнули в низкую дверь, и в нос ударил спёртый дух. Пахло щами, топленым салом, сургучом и дешевым табаком.

Тепло. Божественное, живительное тепло ударило в лицо, заставляя кожу покалывать.

— Чего там у вас? — лениво прогудел голос из-за массивного дубового стола.

Мы были в чем-то вроде канцелярии. По стенам — полки с гроссбухами, в углу чадит лампада. За столом восседал Голиаф местного разлива. Управитель. Лицо красное, щеки лежат на накрахмаленном воротнике, глаза маленькие, цепкие, как у налогового инспектора. Перед ним стояла недопитая штофная бутыль и тарелка с обглоданной костью.

— Да вот, Карл Иваныч, изловили у псарни! — отрапортовал Митрич, встряхивая меня для наглядности. — То ли вор, то ли из беглых. Одет как чучело, мычит, зенками вращает. Прикажете на конюшню — и плетей?

Управитель рыгнул, вытер сальные губы рукавом и уставился на меня. Взгляд был оценивающим, исподлобья. Так мясник смотрит на бракованный кусок говядины.

— Плетей… — протянул он. — Дело нехитрое. А ну, подь сюда, рыло.

Я понял: это мой единственный шанс. Пан или пропал. Если я сейчас промолчу или заблею что-то про «я из будущего», то меня убьют. После плетей. Если начну качать права как современная фемка — тоже убьют. Нужно врать. Врать нагло, масштабно и крайне убедительно.

Я выпрямился, насколько позволяли держащие меня руки, и расправил плечи. Сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою наглость тимлида… будь что будет!

— Руки! — рявкнул я. Голос сорвался на хрип, но прозвучал неожиданно властно. Командный тон прорезался даже сквозь чужую гортань. — Руки уберите!

Конвоиры от неожиданности ослабили хватку. Даже управитель перестал ковырять в зубах.

— Чего? — опешил Митрич.

— Я есть требую… сатисфакции! — я лихорадочно мешал в голове старорежимные слова с легким акцентом. Немецким. Немцев в России уважают, их много, они инженеры, врачи, ученые. Это идеальная легенда. — Вы смеете так обращаться с дворянином?! Я буду жаловаться самому… Герру Бенкендорфу!

Упоминание всплывшей у меня в голове фамилии (Александр Бенкендорф) и иностранный прононс сработали как дымовая шашка. Я лишь надеялся, что в этом времени он уже имеет вес.

— Ты кто таков будешь? — прищурился управитель, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. Вид у меня был довольно бомжеватый, но наглость — штучный товар. Крепостной так орать не станет. Да и вообще — мало ли кто как выглядит и при каких обстоятельствах. Вот, Билла Гейтса видели в простенькой одежде в очереди в Макдональдсе. И ничего — он всё так же Билл Гейтс.

— Мое имя — Максим фон Шталь! — выпалил я, глядя ему прямо в переносицу. — Инженер-механик! Я ехал в Санкт-Петербург по казенной надобности! На тракте… бандитен! Разбойники! Ограбили, раздели, ударили по голове! Я чудом выжил и добрался сюда, в надежде на помощь порядочных людей, а меня хватают как… как скот!

Я вложил в эту тираду всё свое негодование по поводу попаданства, холода и отсутствия, мать его, кофе! Получилось искренне, как мне показалось.

Управитель нахмурился, почесывая тройной подбородок. Мой внешний вид теперь укладывался в легенду о разбое. А странные слова и акцент — ну так немец же. Нехристь, что с него взять.

— Фон Шталь, говоришь… — протянул он, буравя меня взглядом. — Инженер… А документы где? Подорожная? Паспорт?

— Я же сказал! — я изобразил гневный жест рукой, словно отмахиваясь от мухи. — Разбойники! Всё забрали! Лошадь, бумаги, деньги, плащ! Я очнулся в канаве! Я требую, чтобы мне дали перо и бумагу, я напишу в коллегию!

В комнате повисла тишина. Слышно было только, как трещит фитиль в лампаде. Управитель колебался. С одной стороны, перед ним оборванец. С другой — а вдруг и правда какой-нибудь заезжий специалист? Немцев при дворе любят, выпорешь такого и потом самому шкуру спустят да в Сибирь отправят снег убирать весь остаток жизни. Но и верить на слово бродяге, да еще и без документов, он не мог. Бюрократ внутри него боролся с перестраховщиком.

— Ишь как поет, — наконец хмыкнул он, но уже без прежней злобы. — Гладко стелет… Да только рожа у тебя, герр Шталь, больно уж на нашу похожа. И руки… — он кивнул на мои, точнее, на руки этого тела, — рабочие. Мозолистые. Не похожи на барские.

Черт. Прокол. Я судорожно искал объяснение.

— Механика — есть не менуэты танцевать! — отрезал я, поднимая эти самые руки. — Я работать с железом, с машинами! Это… практика!

Управитель снова хмыкнул, переглянулся с застывшими конвоирами. Бить меня прямо сейчас передумали, что уже победа. Но и в гостиную с чаем звать не собирались.

— Ладно, — он грузно стукнул кулаком по столу. — Разберемся. Наверх о тебе докладывать пока не буду, там сейчас не до тебя. Но и отпускать нельзя. А вдруг беглый вор какой, а я уши развесил?

Он вдруг хищно улыбнулся, и мне эта улыбка совсем не понравилась.

— Говоришь, с механикой знаком? Тепло любишь, наверное? Вот и отлично. У нас как раз в печниках недобор. Истопник третий день в запое, печи чистить и топить некому.

— Я инженер, а не кочегар! — возмутился я для проформы, хотя внутри все ликовало. Живой! Не побили!

— А вот и проверим, какой ты инженер, — усмехнулся толстяк. — Митрич! Тащи этого… фон Шталя в подвалы. К печам. Пусть уголь кидает да золу выгребает. А там видно будет. Если врет и сбежать надумает — ноги переломать. Если работать будет, то пайку не жалейте.

— Слушаюсь, Карл Иваныч!

Меня снова схватили, но уже не так грубо, все-таки статус «спорного немца» давал некий иммунитет от зуботычин. Потащили прочь из кабинета, но не на улицу, а в глубь коридора, к темной лестнице, ведущей вниз.

Мы спускались все ниже. Воздух становился суше и горячее. Каменный холод дворцовых коридоров сменился душным жаром преисподней.

Подвал оказался огромным сводчатым залом, напоминающим декорации к фильму про инквизицию или начало промышленной революции. В полумраке, разгоняемом лишь отблесками пламени, стояли печи. Огромные кирпичные монстры. От чугунных заслонок веяло таким жаром, что у меня перехватило дыхание.

Это тебе не серверная с климат-контролем. Это сердце дворца. Его горячее и закопченное нутро.

Митрич толкнул меня к куче угля, где валялась огромная, погнутая лопата.

— Вон твой инструмент, «инженер». Давай, покажи что умеешь. А то замерзнут их высочества наверху, так тебе первому башку и оторвут.

Он хохотнул и захлопнул за собой увесистую, обитую железом дверь.

Я остался один. В красноватом полумраке, среди угольной пыли и рева огня.

Жар бил в лицо, высушивая пот. Я медленно подошел к ближайшей топке и взял лопату. Тяжелая и неудобная, хотя, черенок отполирован сотнями ладоней до блеска.

— Ну здравствуй, новая работа, — прошептал я, взвешивая лопату в руке. — Максим фон Шталь приступает к обязанностям.

Я зачерпнул уголь и с размаху швырнул его в гудящее чрево печи. Пламя взревело, принимая подношение.