Говори со мной

17 ноября 18…

«Дорогой Тони!

Позволь отложить рассказ о будничных делах вроде столичной погоды (как всегда, отвратительной) или лечения копыт Кареглазки (ей уже лучше, бедняжке). Не буду утомлять и пережевыванием давно протухших сплетен – ты наслушаешься их и сам, когда вернешься. Пусть это письмо позабавит тебя, а не навевает скуку… и еще пусть послужит напоминанием о том, что следует быть осторожным. Пожалуйста, друг мой, будь осторожен! Стоит мне представить, как ты пробираешься в темноте, то боком, то ползком червиными ходами пирамид, а над тобой громоздятся тонны скрипящего от древности камня… Вот и сейчас у меня перехватывает дыхание и пальцы холодеют от страха. Но прости, я отвлеклась.

Два дня назад произошло нечто в высшей степени необычное – и имеющее непосредственное отношение к твоим научным занятиям. Веришь или нет, у нас дома состоялось разворачивание мумии!

О, я вижу – ты сейчас закатил глаза и принялся раздраженно кусать губы. Я знаю, что тебе это невинное развлечение кажется варварством, но прошу, имей снисхождение. Во-первых, меня подговорил на это мистер Буллфрог – а ты знаешь, что легче убедить грозовую тучу втянуть только что выпущенную молнию, чем противостоять напору этого старика. Молния еще может повернуть вспять, но мистер Булфрог – он не успокоится, пока не добьется цели! Ну и во-вторых, только вспомни, как скучно бывает здесь ноябрьскими вечерами, когда солнца не видно так долго, что оно уже кажется выдумкой из детской сказки; когда промозглый туман пропитывает весь город от макушки до основания, как мыльная вода – забытую в лохани губку. Тебе хорошо – ты сбежал от этой сырой серой тоски к берегам Нила, к горячему песку и крокодилам, несущим на спинах медно-зеленую броню… Но я опять заговариваюсь; прости.

Итак, мистер Буллфрог, этот неистовый старик с бычьей шеей, недавно вступил в славные ряды коллекционеров древностей. Отдаваясь этому увлечению с той же кипучей энергией, с которой прежде охотился на лисиц, а еще раньше – обустраивал по всему острову свечные мануфактуры, он через сотню посредников выкупил у французов редчайший экземпляр мумии. Увы, теперь уже никак не узнать, где она была обнаружена (может, в Фивах? Ты говорил, там много мумий). По некой счастливой случайности ее саркофаг не вскрыли расхитители гробниц – и теперь мистер Буллфрог смотрел на этот тысячелетний гроб как ребенок на коробку с рождественскими подарками.

Да, ему не терпелось сорвать бант и пеструю бумагу, чтобы увидеть, какие сюрпризы скрываются внутри; однако произвести впечатление на публику хотелось не меньше. Поэтому старик подбил меня устроить небольшой обед «только для избранных интеллектуалов» (sic!) в Синей зале, ведь «она весьма атмосферна». Ты же помнишь Синюю залу? Ту, где занавеси из темного бархата, расшитые золотыми пайетками на манер созвездий в ночном небе? Если только ревнивый ветер пустыни не выдул воспоминания из твоей головы, как сор из палатки… Но прости, я опять сбиваюсь.

Позавчера утром, как только слуги Буллфрога доставили мумию, начались суматошные приготовления. Саркофаг, обернутый плотной тканью для сохранения интриги, установили на подушке из белого песка (садовник, кляня все на свете, принес пару мешков из оранжереи). Древний гроб был не столь огромен, как я ожидала, – выше меня разве что на голову. Буллфрог, заметив мое разочарование, тут же бросился заверять, что это лишь самый маленький, «внутренний» ящик, который, как орех из скорлупы, извлекли из циклопической гранитной оболочки. Та была якобы слишком тяжела для перевозки. Что ж, я оценила предусмотрительность старика: чего доброго, под такою глыбою провалился бы пол!

Рядом с мумией поставили столик с инструментами, необходимыми для разворачивания. Брр! Даже случайный взгляд на них вызывал у меня тошноту: слишком странно и ярко сверкали зазубренные усики, иглы и хвосты, напоминая не то о больницах, не то о длинных и тонких ножках насекомых. Но я нашла выход, велев осветить залу масляными лампами: тусклый теплый свет приглушил неестественный и неприятный блеск металла. А чтобы гости сослепу не проткнули друг друга вилками, на стол водрузили старинный подсвечник – девятиголовый, точно лернейская гидра. Вазы наполнили метелками сухого камыша; похож ли он на египетский тростник, Тони? Не знаю. Впрочем, не знали этого и гости, так что моя затея удалась. Среди приборов расставили алебастровые флаконы благовоний и глубокие тарелки из голубого фаянса; там, в прохладной воде, свободно плавали кувшинки. Конечно, блюда тоже были подобраны соответствующим образом: на первое – густой суп из речной рыбы, молочно-желтым цветом напоминающий илистую воду Нила; на второе – бедро теленка с пряностями; а на десерт – крупные черные финики, лиловые фиги и мед с круглыми лепешками, которые едят руками на восточный манер. Тебе, должно быть, скучно читать об этих женских хлопотах?.. Извини; я перехожу к описанию самого вечера.

В избранный круг «интеллектуалов» Буллфрога попали: мистер Жобер – широко известный в узких кругах магнетизер, последователь Месмера и Пюисегюра, у которого от опытов с электричеством волосы вечно стояли дыбом; леди Флоренс Кекет – почтенная вдова, прославившаяся как унаследованным богатством, так и тем, что после смерти мужа страстно увлеклась спиритизмом; и доктор Тоад Сьюворд. Он весьма любопытная личность, Тони! Занимаясь душевными болезнями, доктор вовсе не верит в душу – а также Господа Бога, церковь, et cetera; именно поэтому в компании гипнотизера, спирита и любителя Востока он совершенно необходим.

К семи часам гости прибыли и священнодейство началось. Чтобы слуги не нарушали суетой мистическое настроение вечера, все блюда были выставлены на столе разом. Пусть это и было против приличий, зато теперь казалось, будто мы сидим у алтаря с горами разнообразных приношений: пиалами меда, пышными хлебами и нежным, источающим розовый сок мясом. Занавеси на окнах были плотно запахнуты; при скудном свете масляных ламп потолок над головой стал почти черен – и можно было поверить, что он высоко-высоко, как ночное небо.

Гости обменялись положенными приветствиями, но разговоры быстро утихли; все взгляды обратились к саркофагу. Заметив это, Буллфрог воскликнул: «Что ж! Пригласим нашего гостя из далекой страны к столу», – и одним ловким движением сорвал покрывало.

Вздох – удивления? ужаса? – пронесся над столом; древний гроб был совершенно черен. На его поверхности не было ни пятен, ни потеков, ни трещин – как на спинке того пустынного жука, что ловит и пьет на рассвете капли тумана. Казалось, эту страшную вещь выточили из цельного куска темноты!

- Битум, - наконец произнес Буллфрог, довольный произведенным впечатлением. – Выловленный в Мертвом море и доставленный в Египет; а также немного древесной смолы, воска и масел. Этой жижей заливали мумии для сохранности, нимало не заботясь о чувствах мастеров, украшавших последнее прибежище мертвеца росписью и позолотой…

Он вытянул руку, веля смотреть внимательней. И правда, под слоем черноты проступала тончайшая резьба по дереву; волнистый узор, похожий одновременно на птичьи перья и змеиную чешую. Саркофаг словно спеленали от груди до пят два огромных крыла.

- Тонкая работа, - восхитилась леди Кекет. – Однако как же мы откроем его?

- Не беспокойтесь, Флоренс, это забота мужчин. Доктор, мистер Жобер – не поможете мне? Придержите, будьте любезны… Да, вот так.

Звонко щелкнули костяшки – Буллфрог размял внушительные кулаки; потом встал и, прищурившись, повел ладонью над заранее приготовленными инструментами. Выбрав увесистый лом, он с хрустом вогнал его под крышку саркофага; пока Жобер и Тоад держали гроб сзади, старик тянул на себя. Лысая голова Буллфрога взопрела и блестела, точно смазанная жиром; я уже решила, что из этой затеи ничего не выйдет, но тут тысячелетнее дерево хрустнуло и поддалось. Перед нами предстала мумия: обернутая слоями льняных бинтов, она белела внутри гроба, как гусеница в причудливом мрачном коконе. Голову, плечи и грудь трупа укрывала маска.

Ты, дорогой Тони, знаешь, что я не робкого десятка. Кто, если не я, отогнал от тебя в детстве стаю бродячих собак? Кто первым бежал прыгать с крыши конюшни в сугробы, если на Рождество ложился снег?.. Но в тот миг я застыла, как кролик перед змеей: таким живым было вылепленное из гипса лицо… Вот только глаза заливала уже знакомая черная жижа. И это не было случайностью: капли не протекли снаружи, как дождь через дырявую черепицу. Нет! Кто-то намеренно плеснул битумом на маску, чтобы ослепить ее.

Даже несгибаемый Буллфрог на мгновение замер с отвисшей челюстью… и вдруг с отчаянной решимостью клацнул лошадиными зубами, схватил со столика скальпель и соскоблил грязь сначала с левого, а затем и с правого глаза. Лучше бы он этого не делал, Тони: теперь не мы смотрели на мертвеца – он смотрел на нас, голубыми, как полуденное небо, глазами. Зрачки-точки будто следовали за каждым движением; невольно я поежилась и обхватила плечи руками.

- Не пугайтесь, Бэт! – пророкотал Буллфрог, утробно посмеиваясь. – Да, глаза выглядят весьма натуралистично. Но это всего лишь линзы из отшлифованного горного хрусталя, подкрашенные с обратной стороны известью и египетской фриттой[1]. Мне уже не раз попадались такие. Хотя вещица, конечно, редкостная!

Я согласно кивнула. Несмотря на потеки черноты, мумия была великолепна. Реальгар и аурипигмент[2] нимало не потускнели от времени и не утратили схожести со смуглой, привычной к солнцу кожей. Древний скульптор искусно и тщательно вылепил высокие скулы, прямой нос с изогнутыми наподобие ракушек ноздрями, приподнятые в легкой усмешке губы… Если маска была хоть немного схожа со своим владельцем, тот наверняка был человеком весьма необычным: столько воли, острого ума и утонченной жестокости было в этих чертах.

- Когда мой дорогой Ричард впервые явился мне, - вздохнула леди Кекет, - он был весь опухший, одновременно зеленый и пурпурный и с одышкой, даже несмотря на отсутствие необходимости дышать! В общем, точно такой же, каким отправился на тот свет, утонув во время катания на лодках. Только его непрезентабельный вид и уберег меня от печальной участи: ведь первым же делом муженек принялся уговаривать составить ему компанию. Но я посмотрела на его двойной подбородок со следами водорослей и пиявок и твердо сказала: «Вот уж нет, Дик! Не будь эгоистом. Я никуда не спешу – да и тебе спешить уже некуда». А будь он так же хорош, как этот египтянин, кто знает – сидела бы я сейчас вместе с вами?..

- И чем же душа вашего мужа занята теперь? – полюбопытствовал мистер Жобер.

- А! С тех пор он так за мной и увивается – и все ноет и ноет; прямо как в молодости, когда добивался моей руки. Иногда, в припадке дурного настроения, пакостит по мелочи: то перебьет фарфоровую посуду в шкафу, то украдет сахарную голову из буфета, то уронит за комод рамку со свадебной фотографией. Но это ничего; к такому привычны все практикующие медиумы.

- …Или просто хозяева нерадивых слуг, - пробормотал мистер Тоад в усы, чтобы не обидеть почтенную вдову, а затем уже во всеуслышание заявил. – Раз уж мы пригласили нашего гостя к столу, не стоит ли нам самим воздать должное труду повара? Как метко заметила леди Кекет, мертвецам некуда спешить – а нам стоит подкрепить силы.

Я и подумать не могла о том, чтобы есть под пронзительным взглядом мертвеца; но среди гостей предложение доктора было встречено бурным одобрением. Мистер Буллфрог принялся резать телятину и раскладывать сочные ломти по тарелкам, а мистер Жобер с ловкостью, выдающей привычку, открыл пару бутылок игристого. В красноватых отблесках огня заклубился пар от тарелок.

- Запахи – это пища души, - промычал Жобер, набивая рот мясом. – А эти пузырьки в бокалах… Думаете, это просто пузырьки? Отнюдь!

- А что же? – добродушно усмехнулся мистер Буллфрог: Жобер его забавлял.

- Взгляните на тысячи крошечных искорок, которые поднимаются со дна и пенятся на поверхности. Что это, если не духи, нетерпеливо рвущиеся из земных пут? Так проявляет себя в пене высшее начало, которое, освободившись от гнета материального и вольно расправив крылья, радостно воспаряет в небесные сферы[3]!

- А я-то думал, вы последователь скорее Месмера, чем Барбарена[4].

- О, мой друг! Я ни в коем случае не стану отрицать важности – и даже необходимости – телесного, - тут Жобер приложился наконец к бокалу и осушил его одним мощным глотком. – Ведь дух распространяется в мире и воздействует на него через тончайшие – и все же материальные! – флюиды. В этом и состоит секрет животного магнетизма, а потому желающий использовать его в полной мере не должен пренебрегать никакими инструментами…

- Вроде тех странных бочек со штырями, за которые вы предлагаете подержаться впечатлительным дамочкам? – не удержавшись, съязвил доктор Тоад.

- Эти бочки, как вы выразились… А точнее, баке – сосуды, заряженные мастером-магнетизером… порою исцеляли пациентов, от которых отказывались самые почтенные лекари. Воля, дорогой мой скептик! Могучая воля – вот краеугольный камень мироздания; а вовсе не порошки и пиявки. Например, недавно ко мне обратилась девушка – еще совсем юная, - тут Жобер зажмурился с животным сладострастием. Невольно мне вспомнились слухи о гипнотистах, пользовавшихся безволием жертв самым грязным образом; надеюсь, мой гость был не из таких. – Настоящая красавица, но полностью утратившая жажду жизни. Какими бы лекарствами ее ни пичкали, какие бы вонючие ванны ни назначали, она угасала день ото дня – а ночами в приступах сомнамбулизма бродила по саду, обнаженная, мраморно-бледная, как призрак далекой Эллады. Но стоило мне, человеку с более развитой волей, проникнуть в ее разум и уравновесить ток флюидов в организме, как от недуга не осталось и следа. Теперь девица мирно спит в своей постели, а на рассвете просыпается веселее и бодрее жаворонка.

- Простое самовнушение, - буркнул Тоад. Жобер пожал сухими плечами.

- Можете ограничиваться изучением материи, доктор, если вам так угодно. Но подумайте на досуге – чем была бы материя, если бы ее не пронизывала и не оживляла воля? Всего лишь куском мертвой глины, неподвижной пассивной плотью… как наш заморский друг.

Сказав так, магнетизер кивнул на мумию – и снова будто темное облако накрыло собравшихся; даже фитили в масляных лампах трусливо задрожали. По счастью, доктором владела жажда спора, а потому он скоро нарушил молчание:

- Я был чрезмерно прямолинеен. Простите меня, мистер Жобер. Однако я готов объяснить, почему упоминания о вещах сверхъестественных, или о теориях, уводящих нас от крепкой основы Природы к эфемерным горним высям, вызывают у меня столь сильное раздражение.

- Конечно, мы будем рады выслушать вас, доктор! Речи скептиков для людей тонкой душевной организации – как жгучая, но пикантная приправа к хорошему блюду, - снисходительно улыбнулась леди Кекет.

- Что ж! Вы, конечно, знаете о моей работе… Впрочем, занятия психиатров чаще всего представляют неверно: мы не держим больных на цепи и не обливаем холодной водой, как в прежние времена…

- А пользуетесь ли вы до сих пор качелями, что заставляют людей мочиться в штаны[5]? – будто невзначай спросил Жобер.

- Нет, - отрезал доктор. – Но это хороший пример того, как крепко впечатываются в память публики самые постыдные страницы из истории нашей профессии, пока принесенная ею польза остается незамеченной. Однако речь не о том: по долгу службы я ежедневно наблюдаю за безумием в самых разных его проявлениях и никогда не устаю поражаться тому, как легко наш мозг – вместилище разума – отделяется от питающего его тела; от всего, что дано ему в видимых и непосредственных ощущениях. Хуже того! Не просто отделяется – порою положительно объявляет войну. Так, у нас содержится парень с руками как дубины и ногами как колонны – такой крепкий, что его можно в телегу запрячь вместо вола. Но он боится собственной тени и прячется под одеялом, стоит мухе залететь в палату…

Или – к вопросу о мухах – вот еще случай. Есть у нас пациент лет шестидесяти; для удобства назовем его «Р»[6]. Р. – мужчина сангвинического темперамента, физически также очень сильный; при том болезненно возбудимый и круглые сутки поглощенный кипучей и, на первый взгляд, совершенно бесполезной деятельностью. Однако я сразу догадался, что за внешней бессмысленностью поступков Р. скрывается некая извращенная логика, навязчивая идея, которую можно выявить ,– и стал наблюдать.

Попав к нам, Р. попросил тетрадей и принадлежностей для письма. Получив в свое распоряжение несколько гроссбухов, он стал прилежно заполнять их колонками цифр – таинственными расчетами, уразуметь которые врачам не удавалось. Однако Р. скоро перешел от теории к практике. Начал он с ловли мух: оставив на подоконнике какой-нибудь зловонный кусок в качестве приманки, Р. с дьявольским проворством выхватывал насекомых прямо из воздуха и, оторвав крылья, помещал в некогда нарядную жестянку из-под леденцов. Другие пациенты и врачи не были в восторге ни от запаха тухлятины, ни от самой «коллекции». К счастью, скоро Р. сам избавился от нее, отдав мух обитавшим в больнице паукам. Когда пауки достаточно «отъелись», он начал прикармливать ими воробьев; убедившись, что птицы привыкли к нему и доверчиво летят на протянутую ладонь, Р. стал умолять о том, чтобы ему дали завести кошку.

- И вы позволили? – ахнула Флоренс.

- Нет. Ведь я к тому моменту уже разгадал его манию – самому поглотить как можно больше жизней, причем одним махом. Хотя, признаюсь, я испытывал искушение продолжить наблюдение и узнать, что будет дальше; хватит ли ему решимости совершить задуманное.

- Жестоко!

- Возможно. Но ради продвижения науки в одной из самых жизненно важных ее областей – в познании мозга? Вивисекцию порицали, а взгляните сегодня на ее результаты!.. Впрочем, это пустое. Я не дал Р. завести кошку.

- А что случилось с воробьями? – вклинился в беседу мистер Буллфрог.

- Воробьи однажды исчезли, а на подушке Р. обнаружились кровавые следы. В обед его вырвало перьями.

- Он съел воробьев? – с отвращением протянула леди Кекет, при том не забывая обмакивать пшеничные лепешки в мед и отправлять лакомство в мерно двигающийся рот.

- По всей видимости, да. И этот случай – поистине отвратительный – доказывает мою теорию о том, что фантазии вовсе не безобидны. Разум, отсекший себя от тела; закрывший глаза на «грубую» материю… Иными словами, разум, поглощенный сверхидеями – поистине ужасен. Задумайтесь: на какие еще мерзости способен Р?.. На какие преступления? Как высоко этот повелитель мух ценит человеческую жизнь? Впрочем, не уверен, что хочу знать ответы на эти вопросы.

Доктор угрюмо покачал головой. Вновь молчание воцарилось за столом… на этот раз прервавшись самым неожиданным образом: мистер Буллфрог оглушительно икнул.

- Прошу прощения, - заплетающимся языком пробормотал он. Пока остальные впустую расточали слова, старик успел опустошить несколько бутылок игристого – вот верный признак по-настоящему практичной натуры! – Однако мы поступаем крайне невежливо, когда едим и пьем – и обделяем яствами нашего гостя, которого сами и позвали к столу.

Сказав так, он подцепил на вилку последний кусок телятины, схватил бокал с вином и, пошатываясь, направился к мумии. Я испугалась, что старик замарает восхитительное – хоть и зловещее – сокровище, но Буллфрог только повел вилкой и бокалом перед губами маски и с пьяным смехом вернулся назад, рухнув на жалобно скрипнувший стул.

- Позвольте спросить, друг мой, - подал голос Жобер, пытаясь скрасить впечатление от этой неприглядной выходки. – Почему вы вообще заинтересовались древностями?

- Почему? – Буллфрог поднял на магнетизера помутневшие глаза. – А почему бы и нет? Не ищете в этом глубокого смысла, Жобер; иногда вещи просто случаются, и все. Например, вам не кажется, что этот восковый потек похож на крокодила?..

Палец с широкими суставами и желтым от табака ногтем указал на тарелку с лилиями. Струйки горячего воска, стекавшие с девятиглавого подсвечника, проливались то на цветы, то в воду – и тогда мгновенно застывали, порою в причудливых формах. Одна большая капля и правда напоминала рептилию с изогнутым хвостом. Буллфрог подцепил ее и принялся разглядывать на просвет.

- Странное вещество, - сообщил он и сунул находку в карман. – Изучу его состав досуге – хочу понять, отчего оно белое, как мел. Приличный воск должен иметь желтоватый оттенок, уж поверьте опытному человеку. Как-никак, производство свечей до сих пор приносит мне ренту… Но что ж! Не пришла ли пора встретиться с нашим гостем лицом к лицу? Доктор, может быть, окажете нам любезность? Хоть вы и занимаетесь не телами, а душами, но все же в анатомии должны разбираться лучше моего.

Тоад окинул мумию оценивающим взглядом.

- Разматывать бинты – занятие долгое и утомительное. Мое любопытство будет вполне удовлетворено, если мы снимем с него маску.

- Согласна, - поддержала доктора леди Кекет. – Хоть я, как практикующий медиум, и привыкла к созерцанию неприкаянных душ в самых пугающих формах и видах, но препарировать труп после такого чудесного обеда представляется мне кощунственным.

- Я не могу пойти против вашего желания, Флоренс, - льстиво улыбнулся Жобер. – Но что думает хозяйка дома?..

- Да, Бэт, - обратились ко мне все присутствующие. – Чего хотите вы?

Смертельная усталость уже пару часов давила меня, как пыльный мешок, – по правде, мне не хотелось ничего; потому я сказала:

- Долой маску – и хватит.

- Хозяйка решила! – многоголосо воскликнули гости. Доктор встал, широкими шагами подошел к мумии и стянул маску с черепа.

Вино и обильная еда притупили чувства собравшихся, но все же каждый из нас – даже мужчины – вскрикнул от ужаса. Настоящее лицо мертвеца было обезображено – нет, не так… Уничтожено. Разбито, как куриное яйцо. Похожие на скорлупу обломки костей торчали из массы застывшего черного битума.

- Бедняга, - прошептала леди Кекет. – За что его так?..

- Едва ли мы узнаем теперь… Если только на нем нет свитка с дневником или чего-то подобного.

Доктор ощупал льняные бинты и действительно выудил нечто сначала с шеи, а потом – с груди мумии; но не свиток, а подвеску из красного сердолика и жука-скарабея, вырезанного из бирюзы.

И тут я вспомнила твои уроки, Тони:

- Я знаю – это амулеты. Красный – «тет», или узел Исиды, – помогает покойнику заново родиться в ином мире. А скарабей защищает сердце; сердце египтяне считали самым важным из органов человека, вместилищем его разума… Еще таких жуков иногда использовали как печати. Может быть, с обратной стороны есть имя?

Тоад перевернул скарабея и уставился на плоское брюшко.

- Наверное, вы правы, Бэт. Здесь было имя – но посмотрите: оно счищено.

И он показал нам покрытую глубокими царапинами поверхность.

Смущенные неожиданным и жутким зрелищем, гости заторопились по домам. В Синей зале навели порядок: мумию унесли в экипаж хозяина; песок подмели; вместо масляных ламп зажгли обычные. Прощаясь, Буллфрог все настаивал на том, чтобы я приняла бирюзового жука в качестве подарка. По счастью, меня спас доктор Тоад.

- Отдайте скарабея мне, - сказал он. - Ведь он вместилище разума. А кому, как не психиатру, отдать разум на сохранение?

- И то верно! – расхохотался Буллфрог и со звучным хлопком впечатал амулет в ладонь доктора. Леди Флоренс в качестве подарка достался сердоликовый кулон; даже Жобер не ушел с пустыми руками – ему старик, заговорщически подмигивая, вручил лом, которым вскрыл саркофаг. - Считайте, дружище, что это жезл Великого Колдовства, Ур-Хекау! Вы можете заряжать им свои водяные бочки, хе-хе…

Жобер кисло улыбнулся обидной шутке, но подарок принял. Наконец все разъехались по домам.

Ты, должно быть, устал читать столь подробный рассказ о сборище столичных чудаков и спрашиваешь в нетерпении – что же тут интересного? А интереснее всего, дорогой Тони, продолжение, о котором я узнала вчера из газет.

Оказывается, на обратном пути кучер Буллфрога не то задремал от усталости, не то ослеп в потемках. Так или иначе, экипаж на полном ходу сорвался с моста и упал в реку! В том месте она не слишком широка: слугам не составило труда выбраться. Но сам старик, увы, был слишком пьян – и пошел на дно вместе с лошадьми и мумией. И представь себе: кучер не то от мук совести, не то от ужаса совсем тронулся рассудком и стал уверять полисменов, что хозяина утащил под воду крокодил – по словам бедняги, «огромный, как ствол столетнего дуба, и совершенно белый, от носа до хвоста»! Газетчикам такое пришлось по вкусу – они любят легенды о спущенных в канализацию золотых рыбках, вырастающих в китов-живоглотов. Крокодил-альбинос чудесно вписался в компанию – и не важно, в что в ноябрьской воде он околел бы быстрее Буллфрога.

Конечно, есть что-то странное в том, что старику за обедом тоже мерещились крокодилы, но стоит признать – это не больше, чем печальное совпадение. Как сказал сам Буллфрог, иногда вещи просто случаются, и все.

…Но ты будь осторожен, Тони! Я жду твоего возвращения.

Твоя Элизабет»

20 ноября 18…

«Дорогой Тони!

Я пишу тебе, не дождавшись ответа на предыдущее письмо; возможно, ты получишь оба моих послания одновременно. Что ж, тогда прочитай сначала первое, а это отложи, потому что речь в нем пойдет о событиях, напрямую связанных с недавним обедом… Хотя связанных ли? Не знаю! Может быть, тревога обманывает меня? Ведь говорят же – у страха глаза велики. Надеюсь, твое беспристрастие настоящего ученого поможет мне разобраться в случившемся.

Итак, сегодня состоялись похороны мистера Буллфрога. Полисмены два дня вспахивали речное дно сетями и баграми, но тела так и не нашли. Пустой гроб пришлось утяжелить брусками воска с печатями Буллфроговых мануфактур. На церемонии присутствовали и мистер Жобер, и леди Флоренс Кекет. Первый показался мне еще более худым и нервным, чем неделю назад; наэлектризованные волосы на его макушке не «прибил к земле» даже мелко моросящий дождь. Вторая беспрестанно плакала; ее веки и щеки опухли, как от пчелиных укусов, и приобрели неестественно алый цвет.

- Как странно, что доктор Тоад не пришел; конечно, они не были близкими друзьями, но это все же неприлично… - шумно сморкаясь в вышитый платок, заявила леди Кекет.

- Дорогая, он ведь врач – у них вечно куча дел, - примирительно протянул Жобер. - Быть может, в этот самый момент он ловит какого-нибудь буйнопомешанного, бегающего по городу без порток, но с топором?

Леди скептически хмыкнула. Признаюсь, я тоже удивилась забывчивости доктора и в тот же день стала наводить справки. И знаешь ли ты, Тони, по какой причине Тоад отсутствовал на похоронах? По самой уважительной из возможных: он был мертв.

Да, да! Тот сумасшедший, о котором доктор рассказывал во время обеда, затаил злобу на «обидчика». Как многие безумцы, Р. был дьявольски хитер: не выдав себя ни словом, ни жестом, он выкрал с больничной кухни нож и стал ждать удобного момента. Вчера они с доктором наконец остались наедине; и тогда Р. набросился на него, рассек горло и стал жадно глотать хлещущую из раны кровь, пока несчастный еще хрипел и вырывался. За этим ужасным занятием его и застали врачи, сбежавшиеся на шум. На Р. набросились со всех сторон, пытаясь остановить чудовищное преступление, – но поздно! Тоаду было уже не помочь.

В завязавшейся драке погиб и сам умалишенный. Поскольку не было никого, кто потребовал бы его погребения по христианскому обряду, тело и череп Р. вскрыли во имя науки. Бог знает, какие патологии нашли доктора в его извращенном мозгу! Но вот в желудке, помимо выпитой крови, обнаружилось множество свежепроглоченных тварей – мух, пауков, тараканов… и даже бирюзовый жук – тот самый, которого доктор снял с груди мумии. Неужели безумец сожрал его, приняв за настоящее насекомое?.. Кто знает! Труп и все его «содержимое» сожгли; от Р. теперь остались только копоть и пепел.

О, Тони! Этот жук, даже сгорев, явился мне в кошмаре. Помню, я все пыталась оттереть его от крови – то ли Р., то ли доктора – и прочитать имя на обратной стороне; но видела одни лишь царапины. Если бы ты был со мною сейчас, мне было бы не так страшно.

Прошу, возвращайся быстрее.

Твоя Элизабет»

21 ноября 18…

«Дорогой Тони,

Прости, что пишу тебе письма одно за другим. Я знаю, это неприлично; но говорить с тобой (пусть даже ты не отвечаешь) – это единственное, что помогает унять тревогу; будь же снисходителен.

Вчера я никак не могла выбросить из головы эту проклятую мумию с хрустальными глазами, и Буллфрога, и бирюзового жука. Весь день мне чудилось, будто я забыла что-то важное – что-то из тех далеких времен, когда мы вместе сидели в кабинете полковника Н. за скрипучим дубовым столом, заваленным картами, книгами и восточными диковинами. Ты так ловко перебирал эти маленькие сокровища в пальцах! Порою то были сущие безделушки, полученные вместо сдачи на базарах Каира; но в твоих руках они светились и освящались, как бусины в молитвенных четках. Показывая мне одну вещицу за другой, ты приговаривал: «Это, Бэт, статуэтка Исиды с младенцем. Разве не похожа на Мадонну?.. Нынче, кажется, женщины уже не способны так беззаветно любить своих детей – и тем более мужей, – как Исида любила Гора с Осирисом. А вот это нитка зеленого стекла, которому две тысячи лет. Красавицы при дворе фараона порою надевали на голое тело только сети из такого прозрачного бисера, и больше ничего, представляешь? Смогла бы ты так, а, Бэт?.. А это нож песеш-кеф – им жрецы пользовались в ритуале отверзания уст и очей мертвецов. Считалось, что душам в загробном царстве тоже нужно видеть, есть и пить – и произносить заклинания; а для этого нужны глаза и губы!»

Будто молния пронзила меня от пяток до макушки. Была глубокая ночь и весь дом уже спал, но я немедля бросилась в библиотеку. Как хорошо, что ты оставил мне столько прекрасных книг в надежде, что я хоть чуть-чуть поумнею! Признаюсь, раньше однообразные тома в серых обложках навевали на меня скуку; но теперь я жадно проглатывала страницу за страницей.

Внезапная догадка поразила меня: во время того проклятого обеда мы ненароком стали подражать древним жрецам! Посуди сам: мы выполнили ритуал почти в точности. Поставили перед мумией стол с подношениями благовоний, цветов, еды и питья; подали ногу недавно убитого теленка; вернули способность видеть… Единственное, чего мы не сделали – не назвали умершего по имени. Но как? Даже если бы неведомые враги не соскребли иероглифы с печати-скарабея, никто из нас не смог бы прочесть их!

Помнишь сказку о джине, которого выпустил из лампы бедный рыбак? Вместо того, чтобы отблагодарить спасителя, злой дух грозится убить его за слишком долгое ожидание; хотя в чем тут вина рыбака?.. Не потому ли дух мертвеца отомстил Буллфрогу и Тоаду – за то, что они пробудили его от тысячелетней дремы, осквернили прикосновениями… но не исполнили свой долг «жрецов» как следует? Как хорошо, что я не притрагивалась к мумии даже пальцем!

Или я просто схожу с ума?.. Сердце так бьется, Тони, и голова раскалывается. Я распахнула окно настежь, но в комнате душно, будто за окном не ноябрь, а июль. Мне нужно заснуть, но я боюсь снова увидеть во сне голубого жука, лежащего кверху брюхом в луже крови.

Возвращайся.

Твоя Элизабет»

23 ноября 18…

«Тони,

Вчера погиб мистер Жобер. Это случилось в особняке леди Л-к во время собрания столичного Общества Гармонии, где магнетизер председательствовал каждый четверг. В этот раз явилось почти три десятка человек, так что возникло подобие очереди. Женщины первыми заняли места у баке; мужчины решили подождать. Сам Жобер опоздал почти на четверть часа и, со слов очевидцев, был жутко рассеянным. К примеру, перед началом сеанса ему следовало зарядить воду в бочонке; для этого месмеристы используют изящный жезл, якобы проводящий «межпланетные флюиды» на манер электричества. Но представь: Жобер извлек из-под полы железный лом! Дамы охнули; джентльмены усмехнулись; однако магнетизер даже бровью не повел.

- Начнем, - провозгласил он и коснулся баке своим оригинальным инструментом. Остальные участницы действа послушно возложили руки на металлические стержни.

Тут-то и свершилось истинное чудо магнетизма: сидевшие у бочки изогнулись дугой, запрокинули головы, раззявили рты в беззвучном крике. Это длилось несколько секунд; затем женщины обмякли на стульях. Их подбородки безвольно ударились о грудь; глаза закрылись; губы – сомкнулись. Но при том они пели… или, точнее, мычали – не шевеля языком, одною утробой; и вдруг разом встали и двинулись к Жоберу.

Магнетизер пытался отступить, но его прижали к стенке. Первая из сомнамбул коснулась Жобера – ласково, почти нежно; он вскрикнул от страха. Это стало сигналом: женщины тут же пронзительно завопили и бросились на несчастного. Словно вакханки, раздирающие Орфея, они впивались ногтями в его лицо, рвали волосы и одежду, торжествующе возносили над головами куски окровавленной плоти – и тут же швыряли добычу под ноги. Мужчины пытались оттащить беснующихся, но тщетно! Погруженные в транс девицы стали сильнее львов; их руки и ноги сплетались крепче, чем виноградные лозы. Магнетизер в мгновение ока скрылся под волнами спин; скоро о нем напоминала только лужа крови, растекшаяся под шелковыми туфельками.

А потом все закончилось – так же внезапно, как началось. Дамы отпрянули от жертвы и, тяжело дыша, уставились на перепачканные платья. Ни одна из них не помнила, что натворила.

Изуродованный труп Жобера тут же унесли прочь. Представь – ему оторвали все четыре конечности и детородный орган в придачу, а мясо на щеках выщипали до костей! Неудивительно, что один его вид вызвал тошноту. Вместе с телом забрали и злосчастный лом – и, я надеюсь, выбросили куда-нибудь подальше, чтобы он без вести сгнил в земле.

Теперь столичные полисмены ломают голову: действовали ли дамы сообща, по жестокому умыслу? Или пали жертвой внезапного безумия? Или сам магнетизер случайно обратил их против себя? Пусть думают, Тони! Единственно верный ответ: Жобера настигло проклятие мумии.

Как хорошо, что я ничего не взяла из черного саркофага! Как хорошо… и все же мне страшно. Тони! Если бы я знала имя этого мертвеца, я немедленно завершила бы обряд. Я даже нашла в твоих книгах нужные слова[7]:

«О, имярек! Я приставил твой рот к костям твоим,

Имярек, я поднял небо - Нут над тобою,

Она вышла из твоей головы,

Она привела к тебе всех богов, чтобы ты спас их и дал им жизнь,

Ты ныне возродился в своей силе,

Твоя жизнь защищена богами, что вокруг имярека,

Что хранят его от смерти.

Ты возродился как податель жизни всех богов,

Как царь двух земель, владеющий всеми богами и подающий им жизнь,

О, Осирис и Шу, сын Атума! Вы и есть имярек –

Пока он жив, вы живете!

Защитите жизнь имярека, защитите его от смерти.

О, имярек! Гор открыл твой рот для тебя,

Он открыл твои глаза для тебя двойным божественным лезвием

И Ур-Хекау, которым открываются уста каждого из богов!»

И с той стороны неприкаянный дух ответил бы мне:

«Мой рот открыт Птахом,

Мой связанный рот освободил мой бог.

Тот пришел и полностью обеспечил заклинаниями,

Он освободил меня от Сета, связавшего мои уста,

Атум дал мне руки,

Они как мои защитники.

Мои уста, данные мне,

Мои уста открыты Птахом,

Металлическим резцом

Которым он отворил уста богов[8]!»

Стоит прочесть это двойное заклинание, и душа мумии сможет продолжить путь к полям тростника. Если бы я только знала имя! Если бы ты был рядом, чтобы подсказать мне!

Элизабет»

24 ноября 18…

«Тони,

Сегодня был самый странный день в моей жизни.

Ты знаешь – я никогда не была ни слишком набожной, ни слишком суеверной. Ты даже упрекал меня за это, ведь «сомнения – удел мужчин, а женщинам к лицу покорность перед высшей силой», не так ли?

Что ж! Ты будешь рад услышать, что я покорилась – не знаю только, кому: высшей силе? Судьбе? Съедающей меня тревоге? Так или иначе, я решила обратиться за помощью к медиуму. Не смейся, не надо! И разве это не логично?.. Если дух мумии существует, почему бы не попытаться поговорить с ним? Ведь он наверняка был человеком знатным и образованным – а значит, способным к дипломатии. Разве я не хочу, чтобы его душа обрела покой – и, как следствие, оставила меня в покое? Так пусть выслушает мое предложение!

Вот с такой мешаниной суеверий и в высшей степени рациональных доводов в голове я и отправилась к леди Кекет. Да, именно к ней: с иными медиумами я знакомств не водила. Но увы! На подступах к дому Флоренс роилась шумная толпа.

- Что случилось? – спросила я у благообразного мужчины в роговых очках. Тот вместо ответа задрал рыжую бороду, словно некий указующий перст. Я подняла глаза и увидела распахнутое окно второго этажа – и свисающую из него леди Кекет. Ее лицо было таким же багряным, как бархат хлопающей на ветру портьеры, а под подбородком причудливым узлом завивался шнур с кокетливой кисточкой на конце. Кружевная шаль, прикрывавшая декольте, сползла с плеч самоубийцы; на груди что-то алело– не сердоликовая ли подвеска?..

С трудом протиснувшись сквозь ряды зевак, я остановилась у лестницы – дальше путь преграждали полисмены. Один из них неумело утешал плачущую девушку; в ней я сразу же признала Мэри Н., мою давнюю приятельницу.

- Мэри! – окликнула я. - Боже, Мэри! Что случилось?

С отчаянным криком бедняжка бросилась мне в объятья.

- Мисс, вы знакомы? – спросил полисмен и, услышав, что мы подруги, предложил. - В таком случае не могли бы вы помочь мисс Н. добраться до дома? Она стала свидетельницей ужасного происшествия. Ей не стоит находиться в одиночестве.

- Ах! – вздохнула Мэри. – Бэт, давай пройдемся пешком! Мне нужен воздух!

- Хорошо – но только если ты немедленно расскажешь мне, что произошло; иначе я умру от любопытства, не пройдя и середины пути, - шутливо пригрозила я, но бедняжка даже не улыбнулась.

- Я давно уже посещаю спиритические сеансы леди Флоренс. Вот пришла и сегодня, чтобы поболтать с моим братом Томом – помнишь, в прошлом году его загрыз индийский тигр? Однако Том не унывает, и на том свете сохраняя присущую ему жизнерадостность. Так что, располагаясь за столом и протягивая руки к доске уиджа, я предвкушала весьма милую беседу… Обычно явление духа сопровождается некоторыми знамениями: стол потряхивает; будто из ниоткуда начинает дуть сквозняк, и огоньки свечей клонятся, как деревья на ветру; порою они даже меняют цвет на синий или зеленый! Представляешь?..

Я только хмыкнула, вспомнив школьные опыты с фитилями, пропитанными поваренной солью и медным купоросом. Впрочем, не мне, только что собиравшейся общаться с призраком, язвить на сей счет.

- Но в это раз все пошло неправильно, - продолжала Мэри. - Стоило нашим с Флоренс пальцам соприкоснуться на планшетке, как у меня заложило уши от тишины – комнату будто накрыло стеклянным колпаком.

- Том? Ты слышишь нас? – воскликнула леди Кекет; а потом добавила – и голос ее звучал испуганно. – Дик?.. Это ты?

Вдруг планшетка двинулась – резво, как никогда прежде! – к слову «Да». Флоренс издала какой-то булькающий звук. Ее страх передался и мне – я хотела отнять руки от доски, но ладони точно приросли к кусочку лакированного дерева. Знаешь, как в той сказке про золотого гуся?..

Не дожидаясь вопросов, планшетка быстро заерзала по буквам. Но слова, которые она выписывала, не имели никакого смысла!

- И что же это были за слова? – спросила я. Мэри потерла переносицу, вспоминая.

- Рассвет. Сова. Фивы, - раздельно и четко произнесла она.

- Фивы? Ты уверена? – воскликнула я, пораженная совпадением. Не тот ли это город, откуда в наши края возят мумий?

- Тебя удивляет только это? А с рассветом и совой все ясно? – хмыкнула девушка. – Поверь, Бэт – именно это сочетание слов повторилось три раза. Я была слишком напугана, чтобы его не запомнить. Затем планшетка указала на «прощай!» – и мои руки тут же отскочили от доски. Но для Флоренс кошмар не закончился. Несчастная забилась глубоко в кресло. Ее лицо покрылось алыми пятнами, а вокруг век, наоборот, легли зеленые тени.

- Я слышу, я слышу… - приговаривала она, покачиваясь. – Я слышу…

- Что, Флоренс? – спросила я; она дико посмотрела на меня выпученными глазами, и прошептала:

- Как булькает вода; вода в его легких. Мой Ричард заждался. Пора идти!

Сказав так, Флоренс вдруг резко встала, отдернула занавески и распахнула окно. Сначала я обрадовалась – подумала, что солнечный свет и шум города разрушат злые чары. Но нет! С ловкостью, которую ожидаешь от бывалого матроса, но никак не от знатной дамы, она связала шнур от портьеры подвижным узлом, накинула себе на шею и… остальное ты видела сама.

- Да, - только и выдавила я.

Не знаю, явился ли леди Кекет ее муж – или мстительный дух египтянина в его обличье?.. Но эти слова: рассвет, сова, Фивы – не выходят у меня из головы.

Что бы это могло значить, Тони? Как думаешь, я слишком глупа, чтобы разгадать загадку?

Элизабет»

26 ноября 18…

«Тони,

Кажется, я поняла! Дух знает, что я хочу помочь ему, – и сам помогает мне. Через несчастную леди Флоренс он сообщил свое имя; осталось только прочесть его. Я прилежно изучаю все справочники по иероглифическому письму, которые удалось достать за пару дней. Разгадка близко!

Бэт»

28 нбр 18…

«Тн

Имj3

J3 н мгw прст3т дwт ̊ нм

Мзh бт j3 схзhw с wм3

Бт»

«

𓆤𓏏 »[9]

12 декабря 18…

«Дорогой Энтони,

Ты не отвечал на мои предыдущие письма; я не виню тебя. Должно быть, они казались бредом сумасшедшей? Отчасти это верно. Тот «мистический» вечер с разворачиванием мумии, ее странный внешний вид, экзальтированность гостей и, главное, последующая череда печальных и страшных случайностей самым пагубным образом сказались на моем душевном здоровье.

Недуг развивался стремительно, в последние дни ноября завершившись сокрушительным нервным припадком. То, что все закончилось благополучно, – заслуга врачей и, конечно же, моих родных; они были бесконечного терпеливы к фантазерке, потерявшейся в собственных грезах. Хочешь посмеяться? Говорят, катаясь по полу в истерических припадках, я якобы изъяснялась на «древних» языках! Конечно, я не верю в это. Просто впечатлительная и не слишком образованная сиделка приняла за разумную речь обрывки бреда, родившегося в измученном мозгу после чтения египетских фолиантов.

Теперь мне значительно лучше, хоть я и продолжаю принимать прописанные докторами лекарства. Весной мы с семьей собираемся выехать на континент. Может быть, в Италию или Грецию, к зеленым полям Аркадии… Впрочем, хватит древностей! Надо жить сегодняшним днем, верно?

По крайней мере, так я решила, а потому хочу попросить тебя кое о чем: не приезжай. Оставайся в Африке, или возвращайся на родину – все равно; главное, больше никогда не приезжай в мой дом. Нас связывает только прошлое, Тони, – милое, сентиментальное прошлое; но его пора отпустить. Мы давно выросли; ты уже не тот нежный мальчик, которого я спасла от стаи бродячих собак, а я… что ж! Пожалуй, я тоже изменилась.

Поэтому не приезжай.

С наилучшими пожеланиями,

Элизабет»

Энтони Н., молодой человек лет двадцати пяти, смял зачитанное до дыр письмо и звонко рассмеялся; но за наигранной веселостью таилось раздражение. «Бэт всегда была такой странной, – думал он, комкая в ладонях проклятую бумажку. – С самого детства вечно что-то затевала: то прыгать с крыши в сугроб, то вот, пожалуйста, – стать буйнопомешанной и кататься по полу, вопя, как резаная… Какой позор! И она сама мне пишет об этом? Ни малейшего понятия о приличиях».

Он вздохнул, вытянул из-за ворота серебряный кулон с раскрашенным фотопортретом и впился в лицо суженой тяжелым, оценивающим взглядом. Все же она очень мила! За пышные локоны, за нежные губы и дивные карие глаза можно простить некоторую взбалмошность.

«Замужество ее исправит – это лучшее средство от лишних мыслей, - несколько успокоившись, решил он. – А уж когда пойдут дети, ей точно станет не до того, чтобы рыться в моих книгах. Зачем я только оставил их? Очевидно же, что глупышка не способна уразуметь ни черта – вместо того, чтобы приобщиться к науке, она упала в самый пошлый, самый похабный мистицизм! Это все из-за Буллфрога, этого мерзкого старика; впрочем, он уже мертв…»

Энтони чуть погладил карман пальто; там лежала коробочка с подарком – бриллиантовым кольцом, не с каких-нибудь раскопок, а от лучшего парижского ювелира. В одном Бэт права – хватит древностей! Ему они тоже наскучили; пожалуй, лучше заняться биржевой торговлей… Впрочем, это потом! Он прибыл в город пару дней назад, но нарочно откладывал визит до кануна Рождества, чтобы появиться на пороге возлюбленной подобно библейскому волхву, смуглому от южного солнца, но с хлопьями снега в ангельски золотых волосах. Тогда-то Бэт сразу забудет обо всех глупостях, что написала!.. А вот и ее дом, и старый парк за ним, присыпанный сахарной пудрой инея; картинка как с открытки.

Экипаж остановился у крыльца. Самоуверенно улыбнувшись, Энтони взлетел вверх по лестнице и нажал на звонок.

- Господин! – радушно приветствовал его старый слуга. – Какая радость снова видеть вас в наших краях!

- Да, да! Я и сам рад вернуться. Примет ли меня мисс Элизабет?

- Не приму, - раздался столь милый сердцу голос – и в дверях, жестом прогнав старика, показалась сама Бэт. Как же она была хороша! Даже исхудавшая от болезни, бледная, в затрапезном васильковом платье; фото и вполовину не передавало ее прелести. – Ведь я же сказала тебе не возвращаться, Энтони.

- Бэт… - он беспомощно развел руками, силясь понять, что изменилось в ней – и отчего она так странно холодна. – Что я могу поделать? Ведь я люблю тебя!

Она смерила его взглядом – и тут молодой человек понял: глаза Элизабет, прежде темные, почти черные, теперь светились голубым огнем. Или это обман зрения? Просто отражение платья в радужке? Да, должно быть так!

- Остановись. Если я чего-то и не переношу, так это лжецов; не выдавай себя за то, чем не являешься – например, за влюбленного.

- О чем ты, Бэт? Как я могу притворяться? - выговорил он с трудом. Губы будто занемели от холода; сколько же он простоял здесь, на пороге? - Разве ты не помнишь…

- О, я помню. А ты? Ты ведь помнишь, как мы прыгали в снег с крыши конюшни, да? Весело было.

- Да. Очень весело, - эхом отозвался Энтони.

- Вот и сейчас выпал снег. Но ты теперь большой мальчик, правда? Конюшня для тебя низковата. Не хочешь попробовать прыгнуть с крыши посолиднее?

- Да. Очень хочу.

- Хорошо, - кивнула Элизабет; ее глаза снова странно сверкнули. - Уходи, Тони, – и никогда не возвращайся. У этой невесты есть жених получше.

Дверь захлопнулась. Молодой человек развернулся и, пошатываясь, побрел сквозь сугробы к церкви, видневшейся вдалеке. Там его крестили когда-то; там они с Бэт играли в детстве среди сладко пахнущих розовых кустов; там была высокая, высокая колокольня.

Примечания:

[1] Пигмент синего цвета, изготовлявшийся из молотого синего стекла (силиката кальция и меди). Возможно, первый синтетический краситель в истории человечества.

[2] Природные красители желтого и красноватого цветов, также использовавшиеся в Др. Египте.

[3] Несколько измененная цитата из «Магнетизера» Гофмана.

[4] Месмеризм (учение о «животном магнетизме», якобы позволяющем читать мысли других существ, воздействовать на их волю и т.д.) разделился со временем на два основных течения. Натуралисты (включая самого Месмера) полагали, что основой магнетизма является некая физическая субстанция (флюиды) – и, соответственно, работать с ней необходимо физическими методами; идеалисты, в свою очередь, концентрировались на развитии «воли», «духовных» методах и т.п. Были и те, кто пытался примирить оба направления мысли, как уже упоминавшийся Пюисегюр, основоположник гипнотизма.

[5] Речь идет о т.н. «качелях Кокса». Эразм Дарвин (дед Ч. Дарвина) предположил, что с помощью колебания или вращения можно попытаться вылечить безумие. Его идею воплотил в жизнь Джозеф Мэйсон Кокс, создав «Качели Кокса»: больной помещался в кресло, подвешенное к потолку, и раскручивался до 100 оборотов в минуту. Хорошим результатом считалось, если пациента рвало или же он мочился.

[6] История Р. – вольный пересказ истории Рэнфилда из «Дракулы» Брема Стокера.

[7] Далее – мой сокращенный перевод с англ. эп. 27 из надписей в гробнице Рехмира, визиря Фив, описывающих ритуал отверзания уст и очей.

Текст на английском: http://www.ucl.ac.uk/museums-static/digitalegypt//religion/wpr2.html

[8] Из «Книги мертвых» (по Lichtheim, Miriam. Ancient Egyptian Literature).

[9] Примерная транскрипция иероглифов:

Текст: Ḫ3 (лучи восходящего солнца) m (сова) W3st (Уасет – древнее название Фив);

Подпись: bjt t (бйт)

Хаэмуасет (Хаэмуас) – египетский царевич, сын Рамсеса II, прославившийся своей ученостью. Герой нескольких литературных произведений, включая «Книгу Тота», в которой он предстает ищущим тайных знаний чародеем.