Грачи

Ранней весной, когда снег ещё лежал островами в низинах, а на буграх уже проступала голая земля, прилетели грачи. Прилетели молча, по-деловому. Сели на взрыхлённое с осени поле у села, что на угоре стоит. Поле чёрное, мокрое, пар от него шёл тонкий, будто дышало. Грачи ходили важно, не суетясь: шаг — остановка, клюв в борозду, червяк — и дальше. Будто не они гости, а мы у них.

У околицы стоял Васька, лет десяти, в отцовской телогрейке, рукава закатаны, шапка набекрень. Услышал утром от матери: «Грачи прилетели» — и побежал. Прибежал, встал за старой грушей у межи и смотрит. Дыхание паром, а он не замечает.

Солнце поднималось медленно. Сначала только край над дальним леском, и поле осветилось снизу, будто изнутри сама земля теплом наливалась. Грачи всё ковырялись в бороздах. Прилетели ещё, покричали хрипло и разошлись по пашне.

Васька не шевелился. Ноги уже замёрзли, а он стоял. Смотрел, как чёрное поле становится бурым, потом рыжим в косых лучах. Запах талой земли входил в него, заполняя нутро. И вдруг пришла мысль.

Эта земля — ничья и в то же время всех сразу. Васька стоит на ней, грачи ходят, отцы и деды пахали, и после будут, а она останется. Чёрная и молчаливая. Примет семя, отдаст хлеб, примет снова. И человека примет, когда придёт пора, без злобы и без жалости.

Солнце поднялось выше, лучи били прямо в глаза. Грачи снялись вдруг всей стаей, покружили над полем, покричали и полетели к Дону — дела у них, видно, были. Васька постоял ещё минуту, потом повернулся и пошёл домой. Шёл медленно, глядя под ноги на чёрные комья, что уже подсыхали по краям. Он ничего никому не сказал. Ни матери, ни братьям. Потому что словами такое не скажешь.