Град родной; деревьев сень

«Град родной; деревьев сень

Выходить на улицу — о благо!

Разве может быть мне лень

В столь чудесную погоду,

В столь чудесный, бледный день?»

Строки, приписываемые Г. З. Исефу.

Дома, как могильные плиты, подпирали небосвод. Эти дома — это обычные полые бетонные прямоугольники с пористой внутренней структурой квартир, лестниц, коридоров и подъездных ниш. Когда я вспоминаю эти коробки, кажется, что куда я там ни гляну, так везде мне встретится этот сплошной прямой угол. Такой чистый, грубый функционализм, — думаю я и усмехаюсь, — архитектура! А воздух дрожит от солнечного накала, и его, как нож масло, режет визжащая канонада.

Пзжиу!

Пзжиу! Пзжиу! Пзжиу!

Пзжи-и-у-у!

Можете эти звуки не читать.

А потом —

Пух.

И…

…длиннющая очередь из «пухов».

Пух!Пух!Пух!Пух!Пух!Пух!Пух!Пух!Пух!

Потом раздалось шипение, треск и шарканье. Казалось, словно что-то обвалилось, — знаете, как оно бывает? — с таким характерным хрустом костей, чечёткой, которую отбивали крошево бетона и подошвы берц, ступающих по нему, и скрипом развороченного металла, который рвал чью-то не менее развороченную голень.

Сирена поперхнулась. Она сначала поддержала визг, испускаемый артиллерией, и, кажется, противовоздушной обороной, но затем — взрыв! (тот самый первый «пух!») — замолкла, а затем, еле-еле, хрипя и негромко, снова принялась предупреждать людей не выходить на улицу и не покидать свои сырые подвалы.

Когда я спустился в бомбоубежище, свет там уже не горел, но было по-уличному светло и свежо.

Было 30 апреля.

Крики стоят в ушах и сегодня. И чем ближе подойду, тем они для меня громче и невыносимее. Я зажимаю уши ладонями и жмурюсь, молясь, чтобы оно прошло, как можно скорее.

31 апреля, XXXX, 6:49.

Пухи — так мы называем эти чёрно-крестовые снаряды. Они чёрные. И на боках у них белые кресты. Снаряды стальные, неживые, но висят на стальных тросах, которые сходятся к бороздящим небеса дирижаблям; они угукают и, словно желе, переливаются своей до небыли упругой клёпаной формой. Звук такой, как если бы взять тонкий стальной лист, метр на метр, метр на два, да и кинуть его с какой-либо значительной высоты. Тогда лист начнёт изгибаться, издавая странные переломы звука, а затем грохнет с силой. Также и снаряды — сначала преломляются, как во сне нереальные, а затем гремят об землю.

К шести часам утра, я закончил пить чай с бутербродами и, поспешно собрав бумаги, взял газетку, перекинул через плечо пальто и первой электричкой поехал в город; потом я долго бежал по мостовым разбитых улиц; потом я спустился по лестнице, сложенной из серых плит, и плечом ударился в стальную дверь; потом, когда я понял, что бомбоубежище пустует, я выдохнул с облегчением.

Что делал в дальнейшем, когда выбрался из того бомбоубежища, я точно не помню. Оно, это убежище, стояло чуть в отдалении от центра города и было основным для горожан. Я прибежал на прежнюю квартиру Марины; та уже давно была разбита одной из ракет, случайно залетевших в окно, но сейчас там и вовсе не оказалось никакого дома — лишь обгорелый остов из деревянных балок, или того, что от них осталось.

Бетон был таким плохим, что при взрывах, горении и переломах он и вовсе превращался в труху и сыпался натуральным песком; хоть так бери и вези на пляж, разница будет лишь по окрасу, да и то недолгое время: несколько дождей — и не отличишь. Нам не хватает цемента, и поэтому добавляют песка для нужной «граммовки». Понятное дело, из такой консистенции ничего путного выйти не может в принципе. И поэтому дома рушатся. Не держат удар. А старые, кирпичные здания «вышли из моды» у наших градостроителей, взятых под твёрдый, неумолимый надзор. Да и где эти кирпичи достать? Их же ещё привести надо, а инфраструктура, уже и без того, перегрета.

Зато еды, как ни странно, пока что, достаёт. Негусто, но вполне приемлемо. Выращиваем мы её сами. Большая часть уходит к линии огня, которая неумолимо приближается с каждым днём; иногда — прилетает и нам. Это происходит в последнее время совсем нередко.

Город словно вымер. Я шёл по нему — и пусто. Ни голоса человеческого, ни стука копыт, ни колёс дрязга, ни фигуры живой. Да и мёртвых тоже не было. Я бы сказал — как во сне, но я точно знал, что не сплю. Ведь я проверил: ущипнул себя, потрогал предметы, даже палкой себе по ноге замахнулся, лишь бы убедиться. Было больно, и потом я хромал. Разве это сон, когда хромаешь от удара палки?

По возвращении домой на электричке через окно я увидел белую кошку, которая, хоть ничего необычного не делала, но сам факт её появления показался мне тогда «выделяющимся». Животины до этого момента я тоже не встречал: и птицы, и собаки — все молчали и на глаза мне не показывались.

Я хотел за ней побежать, но заметил её почти издали; поэтому я было начал пытаться открыть двери, но не вышло; подошёл к машинисту (наш поезд был односоставным), а там неожиданно никого не оказалось. Подумать об этом моменте ранее я почему-то никак не додумался. Но даже так, маловероятно, что обнаружил бы нечто значительное и переворачивающее моё тогдашнее положение или представление о ситуации. Я решил выбираться через окно, сразу на повороте, когда локомотив, чтобы не сойти с рельс, должен замедляться. С колотящимся сердцем и со страхом я спрыгнул на зелёную траву, и в мои колени и руки болезненно впились какие-то гравийные камушки. Потом я встал и повертел головой: с одной стороны рельсы-шпалы, а с другой — электричка, уже мчавшаяся на всех парах дальше в пригород, — и, оказавшись на железной дороге посреди поля и какой-то малой застройки, я, словно помешанный, ринулся за ранее мелькнувшей где-то вдалеке на просёлочной дороге белой кошкой. Я бежал в сторону леса. Он стоял далеко и, сколько я ни мчался, приближаться словно и не планировал. Из густой, высокой травы я никак не мог видеть, насколько далеко я находился от того места, где мне увиделась та загадочная белая кошка, но вскоре, преодолев некоторое время неведения и постоянного движения, я всё-таки сумел вывалиться на искомую дорогу.

Солнце шло к закату. Рыхлая, рассыпчатая земля под ногами не кончалась, а трава, сухая и жёлтая, постепенно истончалась, редела и, в конце концов, уступала камышу; вместе с камышом пришёл и песок; он стал забиваться в туфли и даже сквозь носки начал натирать мне пальцы ног. Вскоре, устав от песчинок, я и вовсе снял ботинки с носками, и после, прогуливаясь по вечернему песку голыми ступнями, шёл всё дальше и дальше, сам не зная куда. Иногда я вспоминал о той живой, настоящей кошке, и, замирая от мысли о ней, я начинал приглядываться к кустам и камышу, словно ожидая какого-то резкого шороха или чего-то такого, чтобы мне дало некий путеводный, подтверждающий правильность моих действий, знак.

Когда я вышел к берегу, пламенные лучи, искажаясь, рябью ложились на водной глади. Белой кошки я так не нашёл, даже исходив весь пляж. Марины я не нашёл, даже исходив весь город.

В воде залива я украдкой видел огни, а над ними стальные тросы и дирижабли. Я поднял свой взгляд выше, а там лишь море — ясное до рези в глазах.