Градобой

От жизни той, что бушевала здесь,

От крови той, что здесь рекой лилась,

Что уцелело, что дошло до нас?

Фёдор Тютчев

«По дороге во Вщиж» (1871)

* * *

Широка земля, мать бескрайняя. По сторонам её – моря, рекам сток, горы, небесам опоры, да леса, земная шерсть.

Высоко небо, бездна синяя. Плывут в нём облака, как в море белые ладьи. В тихую пору ровно оно, словно гладь озёрная. В час грозы разверзаются хляби его – берегись! – водой, льдом и пламенем бьёт оно.

Велик простор земли. Где плуг и волы – там ополье и хлеб. Где конь и плеть – там Тугарь, вечное кочевье, равнина знойных мороков. Зыблется над Тугарью жаркое марево, блазнит мутными виденьями – то ли ветер пыль вздымает, то ли пожар сухие травы косит, то ли выплеснула степь своих сынов на север.

Ой, сильны жёны тугарские! Рожают в седле каждый год сыновей – снег сойдёт, уж они на ногах, два пройдёт, а они на конях, после третьего снега за саблю берутся. Ещё ус не пробился, а уже силами меряются. Выбирают себе старшего, кому вести ертаул, передовой отряд лазутчиков.

* * *

Что над степью вдали? – дымка-пелена от солнечного пыла? или клубится прах из-под копыт?..

Гудит степь, гулом раздаётся топот тысяч лошадей.

Молодчики, сыны тугарские, идут путём к лесному краю, по следам отцов, по дедовским приметам. Они впереди, а за ними – тьма матёрых опытных бойцов, разорителей и поджигателей. По запаху слышат они, сжат ли хлеб, вымолочено ли зерно. За войском тянется обоз кибиток, крытых войлоками – есть, в чём везти в Тугарь кладь-добычу.

Но самыми первыми скакали двое, оторвавшись на день от набега. У Брынска они переплыли Десну, держась за конские гривы, упредили брынчан, а сами – дальше, по сухому водоразделу, к дому во Вщиже.

– Что? Какие вести? – встретили парней, едва те спешились. По виду их заметно было – новости плохие.

– Беда. Идёт хан Калаяр, ведёт тучу тугар. Должно быть, к Брынску уже подступили, вскоре к нам придут.

Слова упали, будто в муравейник головня. Краткое молчание, с каким дозорных слушали, сменилось голошением – суета, женский крик, мужской рык, детский плач.

Калаяр! На степном наречьи – Разбиватель Городов. Не впервые злодей в Подесновье является; на памяти живых он дважды приходил – его набеги как налёты саранчи. Если годы урожайные подряд, если с купцами торг хорош, тогда грядут тугаре. Они как волки – ждут, пока овцы разжиреют.

– Эх, не иначе – купцы им вести носят!..

– А потом полон скупают, чтобы за́ море везти.

– В лес уходить надо, зерно прятать. Тугаре в лес не ходоки, боятся зарослей. Из-за листвы их стрелой бить способнее.

– Не успеем. Калаяр умён – скорым ходом вышлет ертаул на нас, пока у Брынска бьётся. Велик ли передовой отряд хана?

– Тысячи две сабель.

Словно туча на людей нашла. Их самих было во Вжище столько – от старых до малых, – включая живущих на промыслах, станах, полевых летовьях.

В двух военных слободах жили защитники Вщижа с воеводами – полсотни в Праситце, на высоком берегу, сотня в Белынце, на низком заречном. Эти вне счёта, по завету «Дюжина кормит одного», чтобы в нужный час встали за родовой град.

– А за ертаулом сколько?

– Вдесятеро больше. Слышно, Болдыж-лес краем обошли и на Корачев напали, оттуда к Брынску. Дальше им одна дорога – на нас. К северу, по Болве, брать нечего, а за нами – Пацынь, Заруб,Изяславль…

Десятикратный перевес – главный меч степных. Они так и похваляются, словно великой славой или доблестью: «Ваши тын, вал, ров – ничто! Животы наших жён дадут нам воинов без числа. Вскормлены мясом, как волки, они бегут волчьей стаей, окружают, загоняют, рвут. Они смеются над смертью, их много – всегда найдётся, кому отомстить за убитого. Уйдёт один – через два набега он вдесятером вернётся!»

О набегах Вщиж помнил, как о годах засухи, когда Десна мелела, а хлеб умирал в колосе.

В запрошлый раз хан разбил слободскую дружину, смёл город и увёл большой полон. Отстроились, заранее наметив путь отхода в лесные укрытия. Заодно обнесли тыном кумирню на Требищной горке, что через овраг от града – теперь, напав на Вщиж, враг подставлял спины стрелкам, укрывшимся в молебном месте.

Казалось, замысел хорош – в прошлый раз от Калаяра пришло к граду полторы тысячи сабель, и от них с великим усилием, с большими жертвами отбиться удалось. Тогда взяли оружие все, кто мог его держать в руках.

Одна вдова Елица, принявшая на себя долг священства, всё время от нападения до отступления тугар служила Берегине. Тоже помощь немалая! Так и махали стягом через овраг – «Стоит Елица, молится?» – а им в ответ условным махом: «Держитесь, как Елица держится». Ей бы голос мужской, зычный – она бы им округу покрывала на полёт стрелы и дальше. А женским, тонким, трудно струны небес шевелить.

Теперь вдруг открылось, сколь расчётлив Калаяр – словно рыбак или охотник. Те тоже добычу берут с умом, не выбивают, не выуживают дочиста, а дают рыбе и зверю волю погулять, расплодиться, нагулять жиру. В один год степь тиха лежит, в другой пускает к северу лазутчиков, шепчется с купцами, знающими дороги и народы, в третий седлает коней.

Калаяр шёл, чтобы взять своё надёжно, чтоб сломить любой мыслимый отпор.

Тотчас само собой сложилось вече – старики-старшины в середине, мужи вокруг, дальше всех женщины. Говорить здесь положено главам семей, решать – заедино. Приговор старшины вынесут, выслушав всех.

– Чего ждать?.. милости от хана? Этого сроду не бывало, чтобы Калаяр – и миловал. Разве в лес не пустится погоней, побоится волчьих ям – они готовы, ждут. А кто помедлит спрятаться, тех перебьют или половят. Я запрошлый набег помню – два дня в камышах сидел, шелохнуться боялся, чуть всего пиявицы не выпили…

– Верно. Пока время есть – собрать, что дорого, и врассыпную. Кого потеряем, на то воля богов. Остальные возвернутся, вновь град отстроят.

– Зерно и железо быстро вывезти лишь на телегах можно, – гудел кузнец. – От колёс след тяжёл и глубок, по нему выследят. А по кулям раскладывать, по спинам – так скоро и далеко не унести. И кому носить? бабам, ребятишкам?.. Вернее зарыть или в береговых пещерах спрятать – в дюжине-двух мест. Часть потеряем, часть спасём.

О том, чтобы биться с тугарами, и слова не было. У тех сил – вдесятеро больше. Даже самые ярые, буйные парни – понимали, что слава бойцов ждёт смертная, последняя. Кому будет ту славу донести до соседних родов? Тугаре весть и принесут – «Эй, видите дым? То Вщиж горит! Кто меч взял, там все мертвы! И вас это ждёт!»

Дело быстро клонилось к уходу, решать надо скоро – через день-два на окоёме появится ханский бунчук, тогда бежать будет поздно.

Пора было старшинам молвить и закончить, когда слово взяла Елица. Ей, ставшей главой семьи после мужа-воеводы, павшего в бою с тугарами, можно было говорить вместо мужчины.

– Мне надо двоих вьюношей, стяги нести, и одного старшину, гораздого речь держать и острого на слово. Кто вызовется быть со мной на Требищной горке? Остальные могут уходить и прятаться.

– Что ты, вдова, задумала? – спросил главный старшина.

– Я убью Калаяр-хана и его войско. Я и Бажен, мы вместе, – рукой она подозвала сына, скромно державшегося в стороне. Тот вышел с оглядкой, встал справа от матери.

– Как же ты это сделаешь?

– Мне лучше знать. Для того и растила, а вас просила взять его в завет кормления вместо себя.

То верно – Елица и служила Берегине, и трудилась с женщинами, пока Бажен рос и петь учился.

* * *

– Перед нами шёл их дозор, – сказал отцу Артак, войдя в шатёр. – Они видели нас, следили – и ушли на север. Двое на здешних конях, тарпанах. Ты приводил таких из прошлого похода, смешивал с нашими кобылами. Они могут идти по болоту.

– Садись, – хлопнул хан Калаяр по кошме рядом с собой. – Послал за ними?

– Да. – Артак подал отцу две окровавленных стрелы. – Там начинается густой, тяжёлый лес. Каждое дерево, каждая купа кустов – засада. Мои люди ушли на три полёта, потом мы услышали крик. Их убили издали, из сильных луков – никто у нас так не натянет тетиву.

– Длинные руки нужны к этим стрелам. – Калаяр невольно смерил руки Артака, представил его с таким большим луком. Он сможет. – Поешь, выпей кумыса. Молочный хмель осаживает злость. Душу отведёшь потом, на свежую голову. Расскажи, что видел, какова дорога.

– От Брынска река ведёт к северу, она извилиста, как ты говорил. Западный берег высок и рассечён оврагами. Восточный низок, местами топок, много пойменных озёр. Но конница пройдёт, вода сейчас невысока. Травы вдоволь, водопой удобен. Вели идти мне с ертаулом, я промечу путь войску.

Щурясь, Калаяр любовался сыном. В первом большом набеге, но уже мыслит как вождь, а не вожак. Проторит свой путь на север, будет годами брать богатую добычу, певцы-ашуги станут восхвалять его удачу, щедрость и жестокость.

– Почему не высоким берегом? Он сухой, ровный, просторный для конных.

– Мысовая крепость лучше защищена со стороны ровного поля – там выше тын, глубже ров, там ждут врага. Береговая стена ниже – считается, что мы с реки не нападаем, боимся воды и опасаемся лезть по крутому берегу. Но если храбрецы переплывут реку и ударят ночью в тыл, град окажется между молотом и наковальней…

«Горяч и смел, – думал Калаяр, слушая наследника. – Сам полезет на берег – щит за спиной, нож в зубах, – и увлечёт за собой ещё сотню уланов, волчат, юных удальцов. Дюжины полторы-две полягут. Их души Бахмут примет в небесный шатёр, где турсуки вечно полны пьянящего кумыса, где котлы всегда полны жирного мяса, где нет старости у любовниц. Остальные, кто выжил, станут сильнее, ловчее и злее. Они пойдут с Артаком дальше – побеждать, брать добычу и славиться».

– …а ты будешь с поля держать их в тревоге, будоражить, – продолжал, разгораясь, Артак. – Чтобы забыли о береговой стене, чтобы у полевой держались. День и ночь – они устанут, потеряют бдительность, и вот тогда….

– Даже для тебя я не стану держать войско в праздности полтора дня, – отрезал Калаяр. – Быстрота – наш успех, мы должны двигаться как степной пожар. Но путь вдоль реки, с кормом и водопоями – одобряю, это умно. Возьми град за ночь – будет тебе слава.

И прибавил, видя, что сын помрачнел:

– Возьмёшь – велю связать тебе малый бунчук для ертаула, из белого конского волоса. Никто так не ходил – ты пойдёшь.

Артак даже речи лишился от радости. После отказа – и вдруг такой щедрый посул! Ханичу в первом великом походе взять белый бунчук – то огромный почёт.

– За второй град – окую серебром, за третий или за каменный – золотом, – напевно обещал Калаяр, нимало не кривя душой. Судьба воина переменчива – иной раз купаешься в злате и жемчуге, срываешь ласки с губ пленниц, в другой раз лежишь с застывшим ртом, полным холодной тёмной крови, а вороны выклёвывают твои глаза.

На всё воля Бахмута! Если Артаку суждено выжить в набеге, вернуться в Тугаристан без увечий – он добьётся. Если нет – велик Бахмут, безмерен его златотканый шатёр в небесах, где воины осушают пенные чаши, где неумолчны песни ашугов. Там примут всех, кто принял смерть от острого железа и стрелы летящей, от зелья-отравы и яда змеи. И умершие родами жёны вхожи в великий шатёр – они бились за новую жизнь, им достойно сесть за дастархан с яствами.

– Пошлю два малых бунчука на день, не больше, – смягчился хан, – чтобы испугать град с поля. Мы должны спешить, чтобы поленоголовые не изготовились к защите. День и ночь, запомни, сын. Больше у тебя времени нет. Если не сладишь с градом по своему замыслу, я смету его обычным натиском. Вщиж – малая добыча, выше по реке нас ждут другие, богатые грады…

С этим словом он мечтательно погрузил руку в широкую чашу, стоявшую слева. Чтобы хан мог осязать поживу, чувствовать хабар, после взятия града красное золото и белое серебро ссыпают в чашу богатства, пока не начнёт сыпаться с краёв. Там хан греет руку златом, оттуда одаряет достойных.

Толстые, масляно-бурые пальцы Калаяра с шорохом вонзились в горку перстней, цепей и ожерелий, скатного жемчуга и самоцветов. Он щупал их, перебирал, наслаждался их холодной гладкостью – жалея, что их нельзя есть и пить, вот было бы удовольствие!

– Отложишь отсюда для Чага-катун? – вырвалось у Артака, невольно увлекшегося зрелищем.

Слова понравились хану. В сыне нет зависти, нет хищного желания запустить длани в чужой хабар, отхитить, отнять у отца. Глядя за золото, он думает о матери. Это хорошо. Для воина первое – доблесть, второе – род, третье – богатство. Доблесть он утолил, теперь вспомнил о матери.

– Отложу. Это из Брынска, мы много тут взяли.

– Пленных отправили к морю? Я видел – огней в стане меньше обычного…

– Да, конвой ушёл. Надо спешить – купцы приморских рынков уже ждут. Ромеи, иудеи – всем нужны рабы, а воевать они слабы. Не тянись к богатству из металла, оно холодно, мертво́. Кони и воины, живое мясо, вот что нужно. С этим всё возьмёшь.

– Я хочу, чтобы она получила вот эту цепь из узорных звеньев. Ей полюбится…

– Она получит, я запомню.

– … потому что она любит узоры, похожие на листья.

– Конечно. Она же поленоголовая. Это кровь говорит в ней и в тебе.

– Что, разве я не в тебя уродился, отец? – Артак поднял глаза от золота.

Калаяр был бы вдвое счастлив, родись сын казанбашем – котлоголовым. Таков природный вид тугар – голова как казан-котёл, круглая и сплюснутая, крепко сидящая на короткой толстой шее, словно вбитая в плечи. Но кровь матери оказалась сильнее. Она билась за свой лесной род, когда Калаяр уламывал её на войлочной кошме, и храбро отвоевала часть для себя в сыне. Всё-таки он больше сутунбаш – поленоголовый, как Чага-катун, любимая ханом.

– Духом в меня. Дух главнее плоти.

«Может, его так и прозовут – хан Сутунбаш, – когда он меня сменит, – подумал Калаяр. – Пусть. Мы всегда улучшаем племя через чужих пленных кобыл. Важно другое – чтобы потомок служил Тугари, нёс её страх, её волю, её бунчук. Хоть хвост, хоть рога – чем страшнее, тем лучше, тем вернее ему покорятся поленоголовые, тем скорее поклонятся и дадут дань. Мы правим страхом и числом. Если мы умалимся, если нас перестанут бояться – Тугари конец. Поэтому – пусть будет страшен, уродлив, лишь бы нёс наш стяг».

– Я оставил тебе красных девок из Брынска. Они ждут в твоём шатре, полакомься ими.

Артак отмахнулся:

– Спасибо, отец, не до женского. Я пойду к бойцам – обрадую их, что нам дали случай взять град ночной атакой. Они будут безумно рады, угостят меня ужином и кумысом.

– Иди. Твои воины заслуживают такой новости. Ночуй с ними, это подобает вожаку ертаула. Скоро штурм, не время баловаться с девками.

На выходе из шатра Артака задержали слова Калаяра:

– Горжусь тобой, сынок. Путь проторил, мало потерял, взятие задумал, вместо нежных ласк – мать помнишь. Так и дальше делай, оно вернее.

Артак строптиво фыркнул.

«Мать!.. А ты в поход её взял? а ты свежим золотом её дарил? а ты почести ей вперёд всех оказал? Ещё учить меня будешь… Хан – башка котлом…»

* * *

За входным пологом его встретила ширь придеснянской долины – сверху чёрно-синяя, вольная, в россыпи крупных звёзд. Внизу густо пахнущая травостоем, иззелена-чёрная, испятнанная звёздами костров, гудящая тысячами голосов. Над земным покровом витали, сливаясь, тёплые запахи огня, варева и навоза, а поодаль, на высоте, догорал Брынск. Там много дерева, сухого и духмяного – даже дым его приятен, будто курение ладанной смолы.

Ему нравилась здешняя природа. Она так отличалась от горькой ковыльной степи!..

Мать, Чага-катун, говорила – «Ты полюбишь Урустан, когда увидишь. Он – услада для взора».

Холмы и долы здесь причудливо перемежаются, будто изгибы громадного ящера, скрытого в недрах и застывшего, а сколько жирных, сочных оттенков зелени! Словно Бахмут с небес метал горстями наземь самоцветы из своей чаши богатства – смарагды, турмалины, нефриты, яшмы, малахиты, – и они прорастали. Из каменных семян вытягивались стебли, листья и стволы – купы кустов, груды лесов, равнины лугов, живая оторочка вод. Глядеть – не наглядишься, всё мало глазам.

И вода! Столько воды, что даже освежуй всех лошадей орды – из кож их не сошьёшь турсук, чтобы вместить её. Разве только море больше рек и озёр Урустана, но моря Артак не видел. Оно так велико, что другого берега не видно.

– Что говорит наш хан? – спросил полутысяцкий, сопровождавший его к шатру Калаяра. Стряхнув очарование ночи, Артак ответил:

– Нас поддержат с высокого берега, отманят урусов. Ночь даёт хан, чтобы мы исполнили затею.

– Ай, хорошо, ертаул-бек! Возьмём град, нам будет слава, доля и награда. Идём к воинам, Артак? Такую весть надо достойно отметить. Мясо уже готовится…

– Я хочу того же, что ты. Будем пировать вместе!

Шагая нога в ногу с полутысяцким, Артак дышал широко и жадно, впитывая прохладный воздух приречья. Сколько всего обещала душистая ночь! Вкусное мясо, опьянение кумысом, круг верных воинов, ждущих призыва к бою. Вот молодечество, счастье уланов! Ожидание жаркой схватки, где меч – мерило Бахмута. Им бог всадников решает, кому жизнь, кому смерть.

И лучше смерть в чести, чем жизнь в бесчестии!

«Так принято у сутунбашей, у урусов, – мелькнуло у ханича. – Мысль тех, кто бьётся малым числом. Почему бьются? зачем не сдаются? Нас же орда, мы – сила…»

Дыша, Артак стал напевать – Э-э! Э-гэ! Гэ-гэ! – и полутысяцкий задорно подхватил – Гэ-гэ! Гай-да! Ай-да!

Дальше само на устах Артака складывалось в песнь:

– Айда, айда, ертаул, айда! Зовёт дуда, в поход туда!

Чем проще песня, тем до сердец доходчивей. Донести до казана с мясом, напеть ещё строку-другую – вот и свой гимн для ертаула, который водит молодой бек-ханич.

– В котле еда!

– В небе звезда! Победа всегда!

– Спой нашим, подхватят, – подзадорил полутысяцкий. – Эй, Артак-бек, тебе материн дар перешёл, небеса мне свидетель.

– А?.. что?

– Я слышал, как Чага-катун поёт. Словно вещая птица-зарница, её хан слушать любил.

– Хана она в шатре принимала, угощала, – остыл Артак. – Ему не пела. Она мне пела.

– Э-э, тебе пора знать – хан её слушал, подкравшись. Как быть?.. Заставить нельзя, плохо выйдет. Велел слушать, когда запоёт – и тихой ногой к нему бежать, звать. Он ящерицей полз, чтобы слушать. Не выдай меня Чага-катун, я тебе сокровенное открыл, потому что люблю тебя.

– Её боишься? Хана не боишься?.. что так? – скосился ханич с усмешкой. Искренность полутысяцкого была ему приятна, ласкала душу.

– Она уруска, ей дан голос. Её дальше слышно.

– Не выдам, ты мой больший воин. Будь спокоен.

Но признание что-то задело в Артаке. Нечто детское, давнее – и близкое, перед уходом в набег.

«Ты увидишь великий лес. Он поразит тебя своей огромностью, глубиной и тьмой. Будь осторожен в лесу, на воде – тебя видно издали, а там стреляют метко. Нюхай, где пахнет жильём, очагом, скотом. Прятаться там надо иначе, чем в степи – учись у бывалых. И слушай, внимательно слушай. Звуки много значат. Птицы могут быть не птицы, люди могут быть не люди, все голоса обманчивы. Но главное – зык».

«Звук? какой?»

«Зык. Он похож на вой, но не от горя – он сам горе. Он еле слышен, но проникает везде. Он звучит в голове. Когда ты заслышишь его, берегись».

«Почему, мама?»

«Если услышишь – сразу поймёшь».

* * *

От Бажена, сына воеводы, подвигов не ждали.

После двух разорений – полного и половинного, – ждать можно лишь милости богини-Берегини. Чтоб укрыла, вражьи очи отвела и стрелы, дала тропу к уходу, по которой конь тугарский не пойдёт.

На долгий бег тугарин слаб, всадничьи ноги не для бега – страшно ему оказаться вровень с пешим лешим, сутунбашем. Стрелы урусов длинны, пронзают с груди до спины, рогатинные копья крепки, поднимают тело будто вилы – сенной сноп, а прямой меч разваливает шлем вместе с башкой.

Конечно, в слободах нужны и силачи, и ловкачи. И вщижские мужи поглядывали на растущего Бажена с интересом – вдруг-таки в нём возродятся стать и прыть отца? Но нет, Бажен удался в мать – костью тонок, станом прям, лицом красив. Правда, в седле он держался уверенно, стрелы метал далеко и метко, в борьбе был гибок и увёртлив, но это и девушки могут.

Девиц привлекали зверовидные парнюги из слобод – с брёвнами на плечах бегают, камень поднимают мерой с борова, от рыка их трава ложится, сила-то какая! Однако поглядывали девушки и на Бажена, хотя силёнок у него, словно у гусопаса.

– Зато собой ладень, и голос не медвежий, – отговорится иная, если укорят, что дела забыла, только слушала, как Бажен за тыном кумирни поёт-заливается.

– Своего присматривай, простого. С этим куда? Елица здорова, служить будет долго, а этого сманят в другой род, когда жрец постареет без сменщика.

– А что, разве за жрецом не жизнь? И золото будет, и мёд, и меха…

– Это что же, ты нас бросить собралась, к чужим уйти? А кто по нам повоет, наши косточки опрятает?

С приближением тугар все разговоры о женитьбенных делах и девичьих томлениях исчезли, как туман от ветра. Женщины, дочки и внучки веретёнами крутились, кубарями рыскали – то собрать, сё увязать и всё успеть. Прежде, чем дозоры степняков выдвинутся к Вщижу по высокому берегу, надо разбежаться по укрывищам и затаиться в молчании. Потому что всем сбиваться в град, словно овцам в кошару – это на радость Калаяру. Сбей врата, строй полон чередом и вяжи. Опять же, собраться за тын – туда же тащи и припасы, Калаяр спасибо скажет. Вся добыча в одном месте, как в мешке, осталось на коня навьючить.

У лесовиков Подесновья свои хитрости. Много степняков с ними перед смертью познакомилось. Навий лучник – самострел, задушевная петля-ловушка, капкан-ноголом, ушибень на подвесе – в аккурат по голове-котлу, по груди, круша рёбра. Их-то и ладил Бажен, пока не пел и не плавал в Десне. Слободские внимательно смотрели на его изделия – каждый неживой снаряд заменял их, мог за них отомстить. А прочих, особенно малых, Бажен водил по тропкам и учил. Вот примета самострела, вот – ловушка, обойди её. Ведут тебя в полон – пригнись, пусть растяжку заденет вражий воин, тут ему и славу поют. Бежишь от врага – перепрыгни. Знай свой лес как свой дом, и он за тебя повоюет.

– А зачем столько ловушек, до набега долго же?

– Не только тугаре враги. Могут набежать и из Пацыни, из Заруба…

– Они ж нам родовичи.

– У тугарской сабли есть лезвие и обух, а меч – он обоюдоострый. Таковы и родовичи. Верь им, но оглядывайся. А тугарам – никогда не верь. Лес хмур, но твёрд, тёмен, но прям. Степь же – пустошь и угодье ветра; он веет своей волей, без закона. Их клятвы – ложь, их правда – кривда, их ремесло – разбой. Кто не сеет и не жнёт… – начинал Бажен, а ребятня подхватывала:

– …тот разбоями живёт!

* * *

Многому научила его мать – всему, что сама выстрадала, что от других горемык узнала, что от богини услышала. Она свой гнев и свою ярость пестовала как детей, чтоб росли и набирались сил, чтобы вызрели могучими бойцами.

Пока другие матери суетились, готовя детей к бегству в добрый лес, Елица была нетороплива и спокойна. В прошлый набег Бажен был ещё мал, но и тогда она его на Требищной горке оставила:

– Слушай их собачьи голоса, сынок. Слушай, как они воют, запугивая нас. Как ударяют в тын их стрелы. Если стрела попадёт в человека – не закрывай глаз и не говори, что тебе страшно, не жмись ко мне. Запоминай всё, что видишь и слышишь. Это поможет тебе потом, когда тугаре вернутся, чтобы встретить их как подобает.

И вот, этот день настал.

Забравшись на открытый верхний бой – ход для бойцов, ищущий вдоль тына-заплота на Требищной горке, – Бажен вглядывался вдаль, внюхивался, вслушивался. Близко ли тугаре?.. куда ветер дует, силён ли, что несёт?

Издали, со стороны заовражного посада, видела его девушка, мечтавшая стать женой жреца. Он это, кто ж ещё – копна светлых волос, перехваченная по лбу шнуром.

Остался с матерью. Елица с Баженом твёрдо решили встретить судьбу в кумирне, и вече их одобрило. Жрице виднее, ей боги вещают. Хочет противостать Калаяру – пусть испытает свой жребий. Глядя на вдовью решимость, вызвались и те, кого она желала в роковой час видеть рядом с собою. Ни мечников, ни копейщиков, ни лучников Елица при себе не оставила, всем велела уйти.

«Сгинут, погибнут», – маялась девушка, с заплечной сумой и корзинами спеша за уходящей семьёй, но оглядываясь через шаг. Светлая голова над тыном всё маячила, всё высилась – худой, тонкий Бажен высматривал нечто, ведомое лишь ему одному.

На верхний бой взошла и Елица – прямая, лёгкая, в светлой ниспадающей одежде, с запахами свежести, щёлока и таволги. Если уже идти на смерть, то чистой, мытой.

– Следишь? Что там, вдали?..

– Гарь, матушка. Гарь от Брынска. Заплоты горят и жилища.

– Хорошо, это нам подспорье. Пусть пылает, пусть дымит. Земная брань пожаром кличет брань с небес.

– …а телесной гари нет.

– Тугаре – волчья сыть. Горько, что и наши родовичи без честного погребения останутся.

Звериный, бродячий обычай тугар Бажен знал, видел. В прошлый набег они бросили своих павших волкам – те, «клыки Бахмута», «пасти Бахмута», должны были прибрать останки. Лишь больших воинов, ханов и беков, они предавали земле. Шаманов умащали смолой, пока те не обращались в твёрдых, заскорузлых идолов, словно окаменевших.

Куда честнее у лесовиков. Смерды – в землю, воины – в огонь, жрецы – на воздух. В мечтах Бажен совершал требы у воздушной домовины матери, а потом и сам в такую же ложился. Светлый, лёгкий путь в солнечный Ирий, где птицы и змеи зимуют, где не опадает листва, где вместе цветы и плоды на ветвях…

– Пожар – каждение Перуну, – вернул его к яви голос матери. Сняв плат с головы, Елица распустила волосы; те тёмным золотом шевелились под ветром, ещё тяжёлые и влажные. От её смелости у Бажена поднялось сердце – так, простоволосой, выглянуть над тыном!.. Но она может, это священное.

И её видят уходящие родовичи – видят, что служительница Берегини готова к небывалому служению, уже входит в беседу с богиней. Это им надежда – всё-таки меньше страха уходящим под защиту леса.

– Кровь, попав на огонь, сильнее пахнет. Запах манит отца молний, он обращается к земле и созывает сыновей. Надо больше возжечь, чтобы призвать его. Ты добьёшь стрелой до детинца и посада?

– Легко, матушка.

– А горящей стрелой?

– И ею тоже.

– Может, нам это понадобится. Огонь и жирный дым нужны для сыновей Перуна.

Она обратила глаза к опустевшему Вщижу:

– Сдаётся мне, мы его строили заново, чтобы сжечь. Иногда люди не ведают, зачем строят жилища и храмы – в пищу огню, чтобы дым поднялся до неба. Будет так жарко, что твой отец вспомнит свой погребальный костёр и взглянет на нас. Весело будет ему видеть, как мы встречаем Калаяра. Пусть потешится душа его!

– Для мести я и Вщиж спалю, – улыбнулся Бажен. – Но поглядим, день ещё не миновал, и ветер не сменился. Может, не нужна будет палящая стрела.

– Тугаре близко?

– В полудне пути. Наши успеют укрыться. Ты возьмёшь меня на встречу с ханом?

– Нет, сынок. Даже если меня возьмут в сабли, я должна знать, что на горке есть один мой воин, чтобы приветить незваных гостей.

– Завтра поутру они будут здесь.

– Значит, у нас ещё целая ночь, чтобы выспаться. Надо набраться сил.

Мало-помалу солнце склонялось к закату. А с востока наступала, надвигалась тёмно-синяя ночь, и полчище белых мерцающих звёзд загоралось на небе, будто тугарские костры стоянки, где варит мясо и тешится кумысом дикое воинство, пахнущее потом, немытой шерстью, квашеным мясом и прогорклым салом. Этот смрад кочевников преследовал Бажена сызмала – они, рождённые в безводной степи, мылись дождём и опасались вод, что глубже лужи.

А море? Каково оно – море, безбрежное и бездонное, из-за которого приплывают купцы за рабами, шкурами, зерном и воском? Должно быть, завидев его, тугаре трепещут и подбадривают себя воплями, а к морской воде подходят, как к гадюке или к норовистой лошади.

Хотя есть и у них удальцы – полукровки, родовичи леса и моря, дети невольниц. Эти воды и листвы не боятся; им кровь шепчет сказки матерей и наставления отцов, поэтому они идут один на десятерых и презирают смерть. Или предпочитают отраву мечу и подкуп подвигу, если заморских кровей. Всё кровь, всё в ней, знаки судьбы начертаны алой солёной струёй из тугих жил.

Бажен вновь принюхался к ночи, застроил слух и чутьё. Где-то вдали тугаре всей ордою становились на ночлег – и кто-то оттуда глядел в сторону Вщижа, гадая о завтрашнем дне.

Взгляд с нижнего течения Десны был почти осязаем, пылок и жаден. Он дышал жаждой поживы, едва сдерживаемым ражем, желанием постичь и поглотить – вот сколь хищный взгляд! Настоящий пыл степняка, ненасытного в добыче.

«Эй, тугарин, умерь свою жадобу. На твой раж тут найдётся рогатина».

«Эй, урус, я смеюсь над твоими угрозами! Вот встретимся – тогда посмотрим, кому Бахмут судил возвыситься, а кому пасть».

Слова шевелились в ушах Бажена как живые тени далёкого, едва ощутимого голоса.

«Эй, на каком языке ты говоришь?»

Ответа не было, словно противник смутился, задумался и опустил глаза.

* * *

Деревянный, аккуратный, светлый стоял град урусов на высоком берегу. Сосново-жёлтый между синим небом и зелёным берегом, над ровным потоком реки – он словно плыл в высоте между синью и синью. Совсем не схоже с цветами тугар – тем милей бурая чернота конской шерсти со всем разливом оттенков, рыжий простор осенней степи, ковры весенних маков и тюльпанов, серебристо-белёсый ковыль, сизость дыма. Густая зелень Урустана раздражала, злила Калаяра – а радовало то, что островерхий тын и всё, крепко и любовно выстроенное урусами, приготовлено для факелов и зажигательных стрел.

– Они сами сложили дрова для костра, – сказал он Артаку. – Когда будем уходить, положим огня к подножью стен. Красиво горят грады!.. Взяв первый град, я был в восторге, мной владел Бахмут с небес. Я закричал: «Крушите всё, жгите всё! Пусть бревна на бревне не останется. В уголья их, в пепел!» И воины взвыли от радости, я воодушевил их на большое разорение, великое. Тогда моё детское имя забылось. Войско назвало меня Разбиватель Городов…

– Градобой, – произнёс ханич на языке урусов.

– Хорошо по-дикарски звучит. Мне нравится этот язык, такой сочный и грубый. Ночью мы совершим то, что ты задумал.

– Да, днём бы я не стал.

– Что так?

– Слишком красиво, чтоб рушить сейчас. Я пока полюбуюсь, а после сожгу. Надо условиться с бунчужными, когда им ударить на град с поля. Но уговор – моему ертаулу и бунчукам подмоги по лишней горсти серебра, по лишней шкуре, по деньге с раба сверх доли.

– Когда град возьмёшь.

– У меня нет слова «когда». Завтра я буду стоять на заплоте, лицом к реке, подняв саблю. Сбудется.

Уверенно сказав о завтрашнем – хоть это и смело для ханича, затеявшего штурм града пешим ертаулом, – он приподнялся в седле и всмотрелся в град:

– Они на стене машут стягом, отец.

– Ха!.. и верно, машут. Пошли на берег толмача – пусть покричит, спросит, что им надо.

Перекличка звучала недолго, и вскоре толмач, подскакав к хану, доложил, с поклоном приложив ладонь к груди:

– Они хотят говорить с тобой, великий Калаяр. Просят позволения прийти сюда и уйти с миром.

– Вот новость! – В восхищении хан хлопнул себя ладонью по бедру. – В кои-то веки урусы хотят переговоров!.. Хе-хе, словно заразились от купцов искусством торговаться… Однако, на их товар моя монета такова, что торг здесь не уместен, – положил он тёмную тяжёлую ладонь на золотую рукоятку сабли. – Но выслушать их я согласен. Занятно мне, что же они предложат?.. Если взять полона через одного, минуя старых и увечных… и половину от всего добра…

– Я против переговоров, – возразил Артак. – Как же так?.. Если ты договоришься с Вщижем, я не буду штурмовать. Ты хочешь лишить меня воинской славы? чтобы я из первого набега воротился к матери с пустыми руками? чтобы сказал ей: «Мама, я ничего не добыл в бою, по милости отца мне выделили долю от добытого другими». Да лучше получить стрелу урусов, чем такой позор!.. Я отделю свой ертаул от войска и сам пойду в набег! Старые полутысяцкие и сотники помогут…

– Уймись, не ерепенься, – тихо и коротко молвил хан. – Не вноси раскол в орду. Рано тебе мой шатёр занимать. Будь рядом и смотри, как говорить с урусами. Язык ты знаешь и поймёшь все хитрости. Я обману их. Если дошло до бесед, их всегда надо обманывать. Такова их судьба – быть обманутыми нами. Обещай что угодно – жизнь, милость, пощаду, а в уме держи – смерть и разор. Клянись всем, что в голову придёт – матерью, её молоком, Бахмутом, – и заранее готовься клятву ту нарушить без малейших колебаний. Их мать – не твоя, их бог – не твой, эта клятва недействительна.

– Ты сам купцов с юга наслушался, – буркнул Артак, недовольно скривив рот. – Так говорят ромеи, подлый народ. Я матерью клясться не стану, она у меня одна – как можно её именем обманывать? Её дух меня в шатёр Бахмута не допустит, скажет – «Ты лжец; иди прочь, скитайся тенью в степи».

– Ты ещё молод. Обыкнешься, поймёшь, что и когда можно и позволено, – утешительно молвил Калаяр, кивая. – Я не лишу тебя штурма и доли. Обещать буду я, а жечь и грабить – ты. Привезёшь Чага-катун полный кошель серебра и злата. Сбудется!

– Я бы отдал ей всё сразу, прямо здесь. Так почётнее. Почему ты не взял её в набег? Она была бы счастлива получать дары от мужа и сына, сразу, как только их добыли. Других жён, не лучших, ты взял в обоз, а её, самую красивую – не взял? Зачем ты так её обидел?

– Такова моя милость к Чага-катун, – твёрдо, едва раздвигая челюсти, ответил Калаяр, пристально глядящий за реку. – Горько ей было бы видеть, как сын спалит её родной град. А ты спалишь его. Это твой подвиг и знамение того, что ты – мойсын и новый Калаяр. У нас нет дома и корней, наш дом – кош, кочевье. Поэтому нас нельзя ни вырубить, ни выкосить – мы словно курай, перекати-поле, бегущее с ветром за солнцем. Отсеки саблей свои корни и будь вечно свободен. Не оглядываясь, можно дойти с ордой до края мировой кошмы и напоить коней чёрной водой из моря тьмы.

– Вот как… – процедил Артак, искоса посмотрев на отца, застывшего, как просмолённый шаман. – Значит, не зря я сюда стремился. Это хорошее знамение.

* * *

С высоты Вщижа низкий восточный берег Десны казался поражённым саранчой. Густая живая накипь шевелилась там, топча и пожирая травы, подсекая кусты и деревья, оставляя за собою мятую, затоптанную плешь. Дымы костров тянулись ввысь, затягивая мутью синь небес и свет зари. Выросли вдруг купола кибиток, будто грибные шляпки, а на приречном всхолмье встал – выше всех войлочных горбов, – шатёр из расписного чжунганского шёлка, с золотым яблоком на верхушке. Страшно даже помыслить, сколько людей лишились жизни, чести и свободы для того, чтобы степной хан-кобылятник мог кичиться шатром. Во Вщиже знали, как дорого продают прохладный гладкий шёлк купцы – знатоки дальних дорог. Эту ткань отмеряли не локтями, а ногтями.

Против пожирающего, истребляющего войска, занимавшего берег в обе стороны до окоёма, выплыли на утлом плоту четверо. Всего четверо – двое вьюношей, толкавших плот шестами, щуплый старец, державший упёртые древками в плот стяги, и женщина в длинном, до земли, некрашеном платье с опояской, с головой в тугом платке.

«Пусть осушат шесты, – терпеливо выжидал Артак. – По намокшей части я увижу глубину реки».

– Пречестная вдова, – заговорил вьюнош, что справа, – а почему они все дерева рубят?

– Им ненавистно всё растущее, что выше колена, они его секут под корень. В зарослях прячется лучник, у него смерть на тетиве. И хуже им в листве мерещится – там скрывается убыр, перевертень, кровосос. Даже когда степные таскуны на землю оседают, строят жильё – их хаты на голой земле стоят. Рядом не терпят ни стебля, ни ветки.

Вызвались юнцы от роковой удали, из молодечества – была не была! Никто потом не скажет, что сробели, век будут вспоминать – Голован с Новиком пошли в посольство к Калаяру-тугарину, без всякого оружия, только со стягами и жрицей. Так, мол, всех и порубили за дерзость, а за почестную смерть их вместе с Елицею погребли воздушным погребением. Вот будет слава, не смердам чета!

На случай, если полонить схотят, оба под рубашки взяли по ножу. Лучше по-воински к Перуну в громовое небо, чем доживать за тридевять земель в ошейнике и валухом.

Что до старшины Стожара, то ему по годам пора было к богам – в этом возрасте и смерть принять не страшно. И умён чрезвычайно – такие словеса языком плёл, что мог даже иудейского купца заговорить и обсчитать.

Послы урусов – неслыханное дело в стане тугар. Когда прибывшие из-за реки высадились и пошли к шатру, по обе стороны от их пути столпились косоглазые, галдя, плюясь и хохоча. Воины ханской сотни, рыкая, тесня щитом, где плетью, а где и саблей плашмя расчищали послам дорогу.

К их подходу хану разостлали пред шатром узорную кошму, поставили изукрашенный лаковый стульчик – а может и столик. Кто ж знает, как с ним чжунганы обходятся.

– Поклон тебе от града Вщижа, Разбиватель Городов! – начал Стожар дребезжащим, но ещё звучным голосом. Жидкая козья бородка его тряслась в такт речи, напоминая хану, что на его собственном лице такая ж редкая растительность. Словно у чжунганского учителя и шамана Кун-Фу, нарисованного на шёлке.

Толмач переводил приветствия, хан благосклонно скалился, выслушивая лесть уруса-старика и поглядывая, как юнцы стискивают древки стягов, как напряжённо и опасливо смотрят в его сторону. Боятся. Правильно. Перед ханом надо трепетать. Старец – пусть его, у старца участь палого листа.

–Спроси его, – бросил хан толмачу, – зачем они пришли. И ещё – зачем пришла катун. Женщинам в послах не место.

Говорливый старичок и боязливые юнцы не удивляли Калаяра. Но эта взрослая, стройная женщина – как смела она явиться пред его лицом? Для того должна быть веская причина – или пусть уходит вон отсюда.

Почему она, окружённая врагами, держится так, словно стоит одна среди чистой степи, ниоткуда не чуя угрозы себе? Стоит ему мигнуть, дать знак верной сотне… неужели она не понимает, что участь её висит на волоске?

Лицо её казалось Калаяру странным – словно сквозь черты уруски, замотанной в платок, проступал чей-то знакомый облик и вновь исчезал.

– Она – Елица, служительница богини. В позапрошлом набеге твои воины убили её мужа – она пришла посмотреть на тебя, каков ты.

– Скажи ей – именно ей, – указал пальцем Калаяр, – что я не должен ей выкупа за жизнь мужа. Это война, здесь побеждает сила, а побеждённый платит, плачет или умирает. А теперь старому – что они хотят мне предложить?

– Мы будем воевать с тобой, хан Калаяр.

Вождь орды подумал, что ослышался.

– Э-э… велико ли ваше войско?

– Полторы сотни мужей, мечных, лучных и копейных.

– А ты видишь, сколько у меня людей?

– Вижу. Но мы всё равно вступим с тобою в бой.

– Я уважаю храбрецов, даже безумных и отчаянных. Спроси ваших воинов, какого погребения они хотят – волчьего, земляного или огненного. Будет исполнено то, что они скажут.

Старец не успел ответить – заговорила женщина, и Артак услышал:

– Погребать будут вас.

– Вели безбородой закрыть рот! здесь разговор мужчин!

– Подожди, отец… – склонился к нему ханич. – Она говорит, что умрём – мы.

– Ого!.. Что же, её полтораста мужей перебьют моих? Ну-ка, ну-ка, спроси у неё – как она надеется победить орду?

Артак заговорил вместо толмача, но женщина, вымолвив свои три слова, замкнула уста и удостоила ханича только ненавидящим, холодным взором. Зато взял слово старикан:

– У нас есть оружие против орды. Заветное. Вы к нам пришли великой силою, вы не оставили нам выбора. Мы призовём на помощь небо. Сегодня, ещё не сядет солнце, как оно обрушится на твоё войско.

– Ты забавляешь меня, трухлявый! Что же это за оружие, какого я не знаю? Покажи его – и я не только отпущу, но и награжу вас.

– Его нельзя увидеть, только услышать. Хочешь ли, хан Калаяр?

– Хочу!

Стожар обернулся к Новику и Головану, кивнул – Новик передал напарнику древко, сам поднёс к губам пастуший рожок и дунул. Гудящий звук пронёсся над столпившимися у шатра и стих, а вьюноши, подняв стяги, принялись ими размахивать, вправо-влево, вправо-влево.

Толпа загоготала, рассмеялся и хан. Только Артак не спешил присоединиться к хохоту орды. Подняв голову, он с удивлением вслушивался в отзвуки дали, и мало-помалу выражение его лица менялось от озадаченного к тревожному.

– И это всё, что вы можете? грозить мне гудком, каким скликают свиней? – насмехался Калаяр. – Слабый, жалкий вы народец!.. Вы пыль и суслики под твёрдыми копытами тугарских сотен. Плывите за свой тын и молитесь богам. У вас ещё есть время для молитв, а потом настанет время слёз и крови. Что поделать! Бахмут каждому назначил место на земле – одним быть добытчиками, а другим – добычей, одним – быть нивой, а другим – серпом. Ступайте!

Свистом и гиканьем провожали тугаре послов, но трогать их не позволял древний обычай.

– Их шаманство не чета нашему, – успокоил Калаяр сына, явно чем-то омрачённого. – В семь больших гремучих бубнов с брякушками и колокольцами будут взывать к Бахмуту, чтобы дал удачу твоему штурму. Наши бубны сильней их барабанов. Ну? Что это ты взгрустнул?..

– Она похожа на Чага-катун, – помолчав, молвил Артак.

– А?.. может быть… немного. Здешние женщины, они такие.

– И ещё… Я слышал отзвук со стороны града. Будто рожку кто-то ответил голосом без слов.

– Отзвук? какой отзвук? ничего ж не было.

– Было, ручаюсь. Вроде протяжного, тихого пения, но оно долетало досюда.

– И что это значило? ты что-нибудь понял в том пении?

– Да. Это голос смерти.

* * *

Калаяр пристально наблюдал за лицом сына. Тот, насупленный, был устремлён взором к стенам града за рекой. Тревога и сомнение всё сильнее проступали в его чертах, в складках губ, в прищуре глаз.

– Чепуха, – усмехнулся хан, положив тёмную руку на плечо Артака. – Не имея людей для отпора, они запугивают нас своими духами и идолами – грязь им цена! Ни разу божки не оградили их – мы жгли и грабили здесь в своё удовольствие. Скоро и ты насладишься великим разбоем. Ашуги будут петь – велик Артак Сутунбаш, бич урусов! И я в небесном шатре Бахмута, с золотой чашей пьяного кумыса, услышу их пение и улыбнусь…

– Ты слышал, что Чага-катун говорила о родине?

– Лес – мне это чуждо. Пчёлы, грибы, медведь – пфф!.. Шкуры медведей мы добудем саблей, продадим евреям и ромеям. Конский пот и блеск золота – вот мои запах и цвет.

– Я бы схватился с медведем, – вымолвил Артак. – Чтобы испытать себя.

– О!.. Попробуй, достойная схватка. Посмотрим, по плечу ли тебе эта слава, – подзадорил Калаяр сына.

– Должно быть, не придётся, – мрачно отозвался ханич. – Мы все погибнем здесь.

– Что ещё такое?.. Их шаманка навела на тебя порчу?..

– Нет, просто судьба умереть. Я слышал звук… Я слышу его и сейчас. Он поёт вон там, – указал Артак на укрепление в стороне, справа от большого града. – Поёт, будто манит. Страшный голос, обращённый в небо. О, мне бы лук, чтоб поразить его!.. Чем дольше звук, тем хуже будет. Как быть, отец? – обратился он к хану едва не в отчаянии. – Мой клинок в набеге должен покрыться кровью от острия до рукояти, иначе я не воин, не ертаул-бек!.. Я хочу получить белый бунчук – как без него я явлюсь на глаза матери?!

– Всё тебе будет. Что за сглаз тебя коснулся? Эй, Артак, очнись, вернись ко мне!.. Не время вести речь про страх и смерть – пусть они будут врагам.

– Не подозри меня в страхе! я обижусь. Я и на медведя не боюсь. Но это… Вели орде уйти от града, пойти дальше.

Чужим богам Калаяр не верил. Кристус ромеев, Ях-Вах евреев – никто ему не нравился, все претили. Один свой Бахмут был близок и понятен – он любил трезвон шаманских побрякушек, возлияния кумысом, кровь рабов и гарь драгоценных шелков, брошенных в пламя. Из жертвенного дыма пряли-ткали полотна для небесного шатра. Почуяв, что сына коснулись урусские боги, хан встревожился:

– Надо провести тебя через огонь, чтобы снять наваждение. Сейчас же разожгут кострище от огня, зажжённого грозой в степи, пустят тяжёлый дым кизяка, горький дым полыни – пусть они изгонят из тебя мрачные думы.

– Мои думы светлы, – говорил Артак вдохновенно, устремившись глазами к урусскому граду. – Огонь грозы – хорошо, я люблю его. Это Перун, родной бог Чага-катун – пусть он укрепит меня. Оставь кизяк тугарам, я хочу дышать полынью. Ты говорил с моей матерью о её родине?

– Она не была многословна. Лес, борти, торговые тропы, река с лодками, капища – ничего особенного она не рассказала.

– Зато мне поведала. Про длинные луки, которых следует бояться. Про лесные ловушки, чтобы я их избегал. Про ножи за голенищем – они кончают бой, когда сломятся мечи и сабли. А ещё про песню гибели – есть такая, ей учатся сызмала, чтобы посылать на недругов. Тот, кто поёт её – единогласен богам. Тот, кто её слышит – мёртв.

– Что ещё говорила она? – поспешил спросить хан, чуя, что сын вещает сокровенное.

– Надо уходить. Гнев небес идёт на Тугарь. Я останусь – я хочу его увидеть. Стыдно мне бежать перед лицом смерти. Мне надо встретить её и приветствовать. Так полагается.

На миг хана коснулся леденящий ужас – вдруг волхва-уруска словом и взглядом схватила Артака за душу, похитила разум его, заразила чужой думой?..

Чутьём вожака-хищника Калаяр быстро охватил округу – пригляделся, принюхался, прислушался, чтобы уловить малейший признак близкой угрозы.

Ничего. Кругом чавканье мокрой земли, которую месят копыта и ноги, галдёж и гогот, ржание, стук и посвист, обычное многоголосье стоянки тугар. Запахи костров, жарева, мятой травы и навоза, железа и мяса.

Небо светлело, серело от яркости солнца, восходящего к зениту. Жар-свет давил, курился прозрачной дымкой, обострял запахи трав и вонь стойбища. Смешанный дух этот, полный цветочной сладости, травяного сока, кислого молока и мясной плоти, был знаком и люб Калаяру. За этим, как за гортанным запевом ашуга, рано или поздно следовал победный хор войны – слитный топот атакующих бунчужных стай, гиканье уланов, рёв матёрых вояк, звон железа, вой пленниц. Радость!

Грабь, насилуй, поджигай и убивай – вечный завет кочевой орды Калаяр впитал с молоком матери и с кумысом диких пиршеств. Где та мать?.. Волки погребли её и на том месте вывели волчат. Там вбили кол с пучком конского волоса – и позабыли о нём. Велик Бахмут! Он подберёт всех, кто его славил. Небесные красавицы будут прислуживать воинам на пиру в его шатре, золотом и голубом. Сбудется! Не помнить мест, не привязываться к ним – впереди путь, позади ничто, горький прах и серый пепел. Где ты завтра поставишь кибитку? кто знает!

– Пустое, сын. Завтра мы будем пировать на пепелище града. Забудь всё и веселись.

– Смотри. – Артак повернулся на восток и вскинул руку. – Он зовёт его. Видишь?

С недоверием Калаяр скосился в ту сторону.

Что это?..

Серо-голубой купол небес, полог Бахмута, дрожащий от дневного жара – и на восточном небосклоне растущее тёмное пятно, мрачно-свинцовое, с серо-жёлтой каймой. Лениво, медленно клубясь, оно высилось, вздымалось, как дым над пожаром.

– Жар зовёт грозу. Дождь идёт сюда.

– Дождь – вода, а это – не вода. Отец, вели людям уходить, ещё есть время. Или, лучше, дай знать малым бунчукам на том берегу – пусть нападут. Тогда я с ертаулом перейду реку и ударю на второй тын, что справа – убью певца, остановлю его песню.

– Рано. Не время, не пора, сын – вас засыплют стрелами.

– Пусть лучше стрелами. От человека спасёт щит – от богов ничто.

Калаяр ещё и ещё раз оглянулся на близящуюся грозу. Она ещё далеко. Полтораста мужей-урусов… Они за тыном, в засадах, в лесных схронах, но готовы натянуть тетивы. Может, пусть Артак испытает удачу?.. Он сейчас восхищен наитием, он чувствует волю Бахмута – вдруг как раз в этом его судьба?

«Нет, волхва его не одолела – он рвётся в бой, он полон ярости, решимости. Это хорошо. Будущий хан познаётся в бою – пусть попробует себя. Всё равно ертаул больше, чем отряд урусов».

– Ладно! Готовься. Я велю бунчукам в поле развернуться для атаки.

Артак радостно кивнул и быстрым шагом отправился к своим людям. Таким он куда больше нравился Калаяру, чем застывшим, в оцепенении уставившимся на высокий берег напротив.

Что он там искал? что слышал?..

Калаяр ещё раз напрягся, устремив слух к тынам по ту сторону Десны.

Гроза идёт. Она – от богов, люди тут ни при чём. Главное, чтобы ертаул успел до грозы переплыть реку. Лучшие лучники с берега прикроют их, выстроившись в два-три ряда. Натяга хватит, чтобы достать стрелами за тын и заставить урусов пригнуть головы.

Вновь обернулся хан.

Туча, почти чёрная, непроглядная и тяжкая как ночь, с грязно-жёлтой шевелящейся каймой, ширилась и занимала своей тяжёлой тушей уже треть неба. С её стороны начало веять холодком, шевеля листву ближнего леска и жидкую бородку хана. Плохое дуновенье, нехорошее! Надо Артаку быстрее собираться. Ещё немного, и туча заслонит солнце, тогда стойбище накроет тень, и станет зябко.

Но звуков от тучи не было – с её стороны расползалась тишина, похожая на глухоту.

Именно в этой тишине Калаяр наконец услышал то, о чём сказал Артак.

В точности от тына малой крепостцы, что на береговом выступе справа. Даже, казалось, фигура видна там, над остряками затёсанных сверху брёвен – тонкая, светлая, воздевшая ветви рук.

Оттуда тихо-тихо, проникновенно и длинно лилось почти непрерывное долгое звучание, невозможное для человека, но явное и несомненное:

– Ааааааииииооооуууууаааааииииооооуууу…

От едва слышимого голоса этого – мужского, глубокого, гулкого, проникающего в голову и уносящегося к набухающей в небе громадной туче, – Калаяру вдруг стало дурно. Возникла в груди, внутри, какая-то подсердечная тоска, словно кто-то – далеко, в степях необъятной Тугари, – наступил на то место, где его съедят волки, где в недолгую память о нём вобьют кол с пучком конского волоса – и позабудут.

И безошибочное, верное чутьё двуногого волка подсказало ему слова, которые надо сказать, просто пока нет решимости открыть рот и выкрикнуть изо всех сил:

«Бунчужные! Тысяцкие, полутысяцкие и сотские! Скажите всем – берите кошмы! готовьте щиты! Накрывайте коней, защищайте головы! Беда идёт на нас, и если вы не поспешите, то горе нам, тугаре!»

А ещё чутьё нашёптывало ему слова жуткие и непонятные:

«Спешите к обозу! Убейте волхву и того, кто её защищает!»

Тряхнув головой-котлом, Калаяр прогнал злой шёпот, жирными пальцами показал рога воздушным духам лжи – прочь от меня! вон! других обманывайте!

«За тыном, что справа от оврага – капище урусов. Туда несут дары – шкуры, меды, жемчуга, серебро, злато. Пусть Артак взломает их лари, вскроет кладовки. Волхву зарежем над сокровищами, окропим их – хоть божки Урустана слабы, но откупиться от их злости надо. Иначе станут мелко пакостить – лопнет подпруга, сапог оскользнётся…»

* * *

Любил Бажен голосом естество тревожить. Иной раз даже по прошению девиц так делал – красовался. Лестно парню свою силу выказать, особенность, прочим не свойственную. Звонко айкнет по-особому, отрывисто – на дереве все листья трепенутся. Свистнет тонко, пронзительно – с одуванчиков взовьются белые пушинки, с цветов облачком пыльца взлетит, пчёлы возмущённо зажужжат. Гукнет утробно, близко-близко над водой, точь-в-точь как водяной в омуте – рыба над гладью подпрыгнет, изогнётся на лету и вниз плеснёт.

– Ай! Бажен, Баженко, а на людей ты свист знаешь?

– Кого освистать велишь? тебя саму?

– Ой, ой! бежимте! чуры, чуры к нам!..

Так ничего он на людей и не показывал, только шутил. И вообще, не столько с естеством играл, сколько пускал слухи об этом. Хороший жрец – не тот, вокруг чьей головы сияние, а тот, о котором все леса толкуют, о котором вдоль по рекам сильная молва.

Учила-наставляла его в певческом умении мать Елица. Её голос был легче, тоньше и проникновеннее, как раз с Берегиней говорить, передавать мольбы и нужды. Чтобы с ветрами, с грозами беседовать – нужен мужской, гулкий и басовитый голос. На мольбище Перуна должен быть муж, в годах сивый, в старости белый, широкогрудый – от одного кашля бугай попятится, а жеребец присядет.

Елица внимательно следила, когда у Бажена голос переломится со звенящего ребячьего на грубый, мужественный. К этой поре он, благодаря материной науке, владел дыханием, мог протяжно голосом тянуть дольше любого из Вщижа, мог и коротко гикнуть, словно кнутом хлестнуть. Тогда она ввела его в полное знание, раскрыла заветное, посвятила в тайное.

– Смогу я конных из седла сбивать? – спросил он с надеждой услышать в ответ: «И стрелы остановишь на лету!»

Сказки, сказки, всё они! Сказывают же былицы про Соловья-Семидуба, он ветром-посвистом рать навзничь кладёт.

– На тугар выйти хочешь? – кротко спросила Елица.

– Да. За отца поквитаться.

– Не силой бери, а напуском. Напускай то, что сильнее тебя. Тут твоя земля, и вода тут твоя, и ветер над лесами. Они защитят, если с умом взяться и с уменьем приступиться. Надо знать естество, что вокруг – как оно дышит, как растёт и ходит, как сила кругом света обращается. Из древес, зная их жилы, луки гнут, что стрелы мечут. Землёй воду смиряют, выложив на камнях и на плетнях подпор-плотину. Выдолбив чурбан вместо дупла, пчёл в борть заманивают. Из тарпана люди сделали коня, из волка – пса, из лесного кота – крысолова. Так и воздух можно призывать, когда ты знаешь, как он веет и какого звука слушает. Будешь ходить со мной, учиться слушать.

К нынешнему дню Бажен выучился, и за реку к Калаяру Елица отправилась смело. Пусть даже убьют – Бажен и тогда споёт, и даже сильнее, чем если она живой вернётся. Ни в каком случае Елица не проигрывала, мщение всё равно свершится.

На обратном пути Новик и Голован от волнения толкали плот рывками, вода порой заплёскивалась Елице на ноги. Стожар, тоже слегка не в себе от того, что говорил с тугарским ханом и ушёл живой, всё качал головой, озирался, цокал языком и время от времени спрашивал жрицу:

– Что же, пречестная, не сказал ли я им лишнего? Не взъярятся ли тугаре прежде времени? А то вдруг нам вслед стрелять почнут…

– О чём ты, честный старец, беспокоишься? – ласково унимала его Елица. – Ну, станут стрелять. Тут нам и славу поют. Я вдова, ты вдовец, детей мы подняли, они сами рассудят, как им быть. Хоть один уйдёт, передаст весть о нас – значит, мы не зря жили.

– Так-то оно так, конечно. А вот с нами два вьюнца, им как?

– Они прытки, в реку кинутся.

Говоря о том, о сём, доплыли до берега. Когда в посольство отплывали, внимания им было меньше. А сейчас с восточной стороны вслед четверым глядели пристально – как в град пойдут, какой тайной тропкой?

Пошли той, на которой Бажен понаставил капканов и разных ловушек. Там что ни три шага, то погибель. И нарочные люди следят, чтобы незваным гостям на головы скатить валуны. Овраг меж капищем и градом так и звался – Мертвуха.

Наверху пел Бажен. Он берёг силы, но горлом уже подустал. Легко ли, представьте, петь встречь ветру, посылать незримую волну – да так, чтобы совпадала в лад с дыханием растущей тучи, отражалась будто эхо и влекла тучу за собой?

Воины, оставшиеся в капище – парни и мужи, способные так натянуть тетиву, что стрела вдаль на поприще летела, в цель, – и то между собой поговаривали:

– Выдюжит.

– Не выдюжит.

– Об заклад биться не будем, всё одно скоро помирать.

– Но прежде хочу видеть, что у елицина сына получится. Я, может, только ради этого зрелища остался. Когда ещё узришь такое диво?

– Э, а туча-то, туча – всё пухнет! Вон, уже верх у неё колышется, ровно стяг на ветру. Как-то жутко мне, братья-родичи.

– Иди в подклет, там спокойней. Когда поганые на тын полезут, позовём.

– Весел ты, брат! Будто надеешься завтра увидеть.

– А что мы, зря парня кормили? Должен харчи отработать. Вон, как старается!..

– От его старания у меня уши будто войлоком закладывает. Словно не он поёт, а птица-див. Или вдруг в груди жила какая-то трепещет. Нелюдская это песнь…

На краю жизни они пошучивали и посмеивались, показывая друг другу храбрость, но нет-нет кто и заговаривал о настоящем, жутком. Кругом враги, нас мало, а надежда наша вся – юнец-певец да его мать с её богиней.

Однако, Бажен честно старался для града, для народа – пел, не срываясь, не слабея, и, казалось, Перун его песне внимал. Туча росла, и чем дальше, чем страшнее становилась.

От серой тучи жди грозы и ливня, от серой с просинью – вихря и ветроворота, от чёрной и высокой, с развевающимся, будто лоскутным белым верхом – страшного, сметающего всё удара. Пожар граду, смерть скоту, потрава полям – а то и хобот свесится из тучи, втягивая кур, свиней, детей и крыши.

Именно такая громада надвигалась с востока, и уже слышались раскаты в её тяжком брюхе – огромные, утробные, предвещающие небывалое, невиданное бедствие. Где-то вдали, у самого окоёма, почерневшего словно беззвёздная ночь, медленно и жутко полыхнула зарница – долгая, протяжная, за которой представлялась молния, похожая на столп с неба до земли. Такие молнии, воспламеняющие лес и выжигающие в нём большие круглые поляны с угольными остовами дерев посередине – храни Перун от них! Горелое пятно и уголья – вот что останется от человека.

Бажен руками показал Елице – «Подмени меня! Держи волну» – и она подхватила пение, дав сыну передохнуть, смочить горло медовой сытой.

Одного боялась – что с низкого берега её стрелой достанут. Тогда пение прервётся, путь тучи изменится. Много сил придётся приложить Бажену, чтобы вернуть ей направление и скорость, не дать раньше срока пролиться.

Но лучники за Десной в цепи не выстраивались, тетив не напрягали. Они не понимали, что и почему. Творение Бажена – туча-страшилище, – заворожила всех, повернула все глаза и головы в одну сторону.

В степи такого не увидишь, хоть три жизни проживи.

Это наше, природное, чаровным голосом напетое. Любуйтесь, котлоголовые, пока оно не разразилось.

Только ханские сигнальщики махали стягами и дули в писклявые, пронзительные дудки – кому, что передают?..

– Нам бы кого на смену, – выдохнул Бажен. – Чтобы в лад подхватил. Браты, может, возьмётся кто? Дело-то ладится.

Воины ободряюще клали ладони ему на плечи, потряхивали, негромко похваливали, но взяться за пение… Хотя – один решился, стал рядом с Елицей и попробовал возвысить голос с нею заодно. Она кивнула похвально – «Продолжай», – и подалась к сыну:

– Он долго не выдержит, берись ты.

– Я опускал волну к лесу за рекой, – торопливо заговорил Бажен, – чтобы был отзвук и влёк тучу. Нам бы созвучника за́ реку, подтягивать запеву, вот бы тогда сшибка волн была! – Он показал ладонями, как волны наложатся и одна поверх другой пойдёт, будто вода ударила в плотину.

– Придётся орудовать тем, что есть. Перенимай волну, парень слабнет.

И точно, парень-гора уже едва держал звук.

Воин вспотел, глаза выпучил, едва не сомлел. Каково это – силу стихий сквозь себя пропускать, живому человеку кузнечные мехи изображать. Без перерыва, без роздыха.

Еле успел Бажен сменить его, как закричал дозорный с западной стены:

– Тугаре в поле! У леса вижу их, к натиску развернулись. Лучники, сюда!

Конница кочевников выглядела с тына как грязная бурая пена, возникшая у сочно-зелёной стены леса. Такая накипь по весне бывает у запруд.

– Отвлекают поганые, – проворчал старшина крепостного отряда, оправив колчан. – Как бы не через реку хлынули сейчас… Пой, Бажен, пой – мы поле прикроем, да и град поможет.

– У заречных мало времени осталось, – бросила Елица, наблюдая, как за Десной у берега собирается ертаул. – Три раза счесть до дюжины, и туча их накроет. Они не успеют переплыть…

«…и как бы туча не накрыла нас самих», – уже про себя добавила она, не желая пугать воинов. Понукать Бажена было уже поздно – сын уверенно вёл свою песню, но тучу едва сдерживал, слишком быстрый разбег взяла небесная громада. Уже на полнеба высилась она, дышала леденящим холодом, обещая разрешиться от бремени над головами людей, которые для неё – мельче мурашей.

В силах ли человечьих сдержать мощь стихии?

Тогда Елица ощутила себя слабой, малой, песчинкой и травинкой пред дыханием неба. Едва не потеряла она надежду справиться с силой естества, подкреплённой волею богов, но – тут из-за реки слабо, едва слышно донеслось созвучие, которого желал Бажен.

Сначала она думала, что ей почудилось.

Так не должно быть, не может.

Там некому помогать граду и вщижанам.

Грёза, несбыточная мечта!

Но пение встречь Бажену звучало, и по его загоревшимся глазам, по его выпрямившемуся стану Елица поняла – он тоже слышит. Он поймал встречный зов и сложил его со своим, как воду и плотину. Туча задержалась над стоянкой тугар, дрожа от напряжения, и терпение зреющей тучи иссякло, в её чреве созрело то, что назревало, и начало падать вниз.

И это был лёд.

Это был град.

Град с кулак величиной, крупнее пуль, которыми бьют пращники.

Услышав звучные сырые шлепки и крики боли ушибленных первыми градинами, Калаяр понял, что вещал ему Бахмут, и закричал великим голосом:

– Берите кошмы! Накройте коней! Щиты над головой! Лезьте под кибитки! Кто не укрыт – тот погиб! Спасайтесь!

Только сейчас ему открылось слово, сказанное Артаком – градобой.

Оно – не прозвание славного хана. Оно – тризна по орде.

И эта песня, зовущая смерть! Женский голос пел её совсем рядом, со стороны обоза.

– В обоз, бегом в обоз! Ищите, какая катун там поёт – и убейте её!

* * *

У степи два закона. Первый – брать числом. Второй – вовремя удрать. Потому и кличей два – «Под бунчук!» и «Бежим!» Гляди, сколько врага, сочти свои силы и смекни, что кричать.

Бывает всяко. Иногда выгодней вступить в союз – да, придётся делиться добычей, но и брать её легче будет. Иногда разумней опустить бунчук и помахать стягом, приглашая на честное торжище.

Но случается и так, что к случаю не подберёшь ни правила, ни клича.

Однажды заносчивый ромей в златотканых одеждах говорил с Калаяром, сидя на возвышении под балдахином, в резном кресле. Поневоле пришлось сидеть ниже его и вести себя угодливо. За спиной ромея стояли телохранители, готские наёмники в чешуйчатых доспехах, а снаружи, вкруг шатра, всхрапывали кони катафрактариев – тяжёлых конников. Мысленно сравнивая с ними своих тугар, хан понимал – готы сметут его батыров как вихрь. Даже их кони – в броне.

– Говоришь, вам свойственно бесстрашие? – высокомерно улыбался грек, поворачивая чашу с вином в унизанных перстнями холёных пальцах. От него тонко пахло благовониями.

– Благоразумие. Мы не враждуем с теми, кто сильнее. Лучше торговать. Нам есть, что предложить базилевсу… и тебе, почтенный.

– Иной раз и благоразумие подводит. В старину эллины поклонялись демонам, одного из них звали Пан. Он насылал на людей безумный ужас, именуемый паника. При этом человек бежит прочь от опасности, подлинной или мнимой – бежит куда глаза глядят, утратив полностью рассудок. Он может даже затоптать своих детей.

«Ну, эллинские демоны нам не страшны!» – тогда усмехнулся хан про себя.

На Десне, под стенами Вщижа он вдруг понял, что козлоногий демон – здесь. Он явился, он щерит в ухмылке клыки, искривив уродливую морду, и машет кистью куцего хвоста.

Паника! худшее, что может случиться с войском – превращение в мятущуюся, обезумевшую, вопящую толпу. Даже хуже, чем в толпу – в бессмысленное перепуганное стадо.

Они могли отбить удар с любой из четырёх сторон или, если враг могуч, пуститься наутёк, но удар был сверху.

Из тучи, взгромоздившейся до купола небес, даже выше, из нависшей над ордой как выпуклая чёрная гора, как упитанное чрево исполина, в котором бурчат громы и полыхают молнии – из неё рухнул отвесный мутный белёсо-голубой поток крепких округлых ледышек.

Калаяр видел горы издали – он им не доверял, он опасался их; вдобавок горцы рассказывали страшное – о камнепадах, о лавинах, когда груды глыб, валунов, булыжников или слежавшегося снежно-ледяного месива срываются с откосов и быстрее скакунов летят в долины, погребая аулы, сдувая в пропасти стада и путников, целые караваны с товарами, рабами, золотом.

Сейчас эта беда – без гор, среди равнины, – пала на головы тугар.

Вмиг стало холодно, но никто не замечал, как воздух наполнился леденящим дыханием тучи. Не до того было. Часто падавшие крупные градины с тупым чмокающим звуком били по головам, плечам, по спинам тех, кто согнулся в попытке защитить голову. Кто закрывал макушку руками, тем ледяные голыши ломали пальцы, вминались в черепа. Безжалостный густой град без разбора дробил ключицы, лопатки и рёбра – и кто оказался плотнее одет в этот час, на ком были шлем и стёганка, получал меньше увечий, но цел не оставался. От внезапной напасти храбрость не спасала – и уцелевшие батыры, отталкивая других, как сурки лезли под кибитки в надежде отсидеться.

Верная сотня свела над ханом заслон из щитов. Калаяра едва задело – но то, что он не был зашиблен летящим сверху льдом, радости не прибавляло. Напротив – из-под щитов он видел, как победная, готовая к новым грабежам орда на глазах обращается в жалкое сборище калек и полумёртвых. Поток небесного льда ударил точно в воинский стан, где расположились на стоянку главные бунчуки. От изобилья выпавшего льда травянистый низкий берег стал синевато-белым, мертвенным, мучительно и слабо шевелящимся – там корчились в муках поражённые, побитые, сражённые небом.

С жалобным ржанием метались кони – им доставалось наравне с людьми.

И град не стихал, не слабел – он сыпал и сыпал, будто стремился добить тех, кого ещё не достал своей обвальной стрельбой.

Завеса летящего льда мешала видеть вдаль – Калаяр лишь различал, что ближние к нему воды Десны кипят от падающих градин, а за мерцающей мутью в стороне обоза виднеется бегущая туда масса воинов ертаула, во главе которых – Артак.

Значит, град падает полосой, не задевая их – ну, хоть что-то хорошее!

«Он должен был слышать приказ – он исполнит его! Он различает голоса урусов – слышал же тот, что пел из-за реки, – и найдёт ту, которая пособничает волхве. Смерть ей, скорее! Некогда мстить, надо остановить их шаманское пение. Они, они напели на нас тучу – это волховство, гибельное шаманство… О, Бахмут, спаси своих сынов!»

Близкий к отчаянию – уже без боя пол-орды побито! – Калаяр пал на колени и под щитами воззвал к небу:

– Владыка, вся моя добыча – твоя! Рабов, рабынь – зарежу для тебя! Меха, ткани – сожгу для тебя! Только спаси, сбереги орду! Оставь мне тугар хоть на семена!

* * *

Лишь раз обернулся Артак на бегу и увидел занавес льда, накрывший пеленой становище – рябой, колышущейся, синевато-белой пеленой.

Его бросок к обозу спас часть ертаула, прянувшего за ханичем, и тех, кто ринулся вослед по животному закону эллинского демона – бежать, бежать, бежать прочь от шуршащей ледяной смерти.

Он и сам подчинился велению древнего духа ромеев – бездумно, внезапно, едва почуяв холодное дуновение в затылок. Нечто подсказало ему, где спасение – дальше по берегу, ближе к лесной стене, у обозных кибиток. Оттуда неслось пение, перекликавшееся с зовом высокого берега, отводившее град в сторону от обоза. Туда направлял приказ хана. Личной сотне Калаяра сейчас и без того забот хватало – значит, он, как ертаул-бек, должен выполнить волю отца раньше, чем кто бы то ни было.

А ноги у него были скорые, резвые на длинный размашистый бег, словно у губастого и головастого лося – жителя тёмных, глубоких урусских лесов. По голове, чуть схожей с лосиной, Артака и звали порой в ертуале, любя – Сохатый, Булан.

Но голос из обоза – голос Артак узнал. Он звал его вперёд сильнее, чем гнала ханская воля

«Горько ей было бы видеть, как сын спалит её родной град»? О, она мудра! Она мудрей тебя хитрым умом, которым наделила женщин Ак Ана, Белая Мать, богиня воды. Или Берегиня?.. Женщина женщине всегда поможет, катун всегда другую катун поймёт, мать с матерью общий язык всегда найдёт! Как ты мог подумать, что мать отправит сына в его первый набег – и не проследит за ним, не захочет порадоваться его победам? А я – что я?.. думаешь, твоего приказа послушаю? разве я простой тысяцкий или бунчужный?.. Я ханич! ханский сын, моя воля не мягче твоей, моя сила больше твоей – она из твоей и материной вместе сложена!»

Он бежал первым, никто не мог обогнать его – как вожак во главе стаи, как первый журавль в острие клина.

Увидев мать, в самозабвении певшую на кибитке с откинутым пологом, он остановился и, отставив в сторону руку с обнажённой саблей, зычно гаркнул:

– Я здесь главный! Слушать меня! Я Артак-Булан Сутунбаш, сын Калаяра и Чага-катун, наследник власти в орде. Кто прекословит мне, кто слушает отца, кто ступит дальше, чем моя сабля покажет, тот мёртвым ляжет у моих ног. Слушать меня! преклонить колена!

И так был лют, так силён и тяжёл повелительный голос, что воины остановились, в растерянности. Один за другим пали они на одно колено, потому что казалось – вырос Артак вдвое выше, а сабля его ослепительно сверкала, собирая в себе весь свет небес.

А речью его владели небесные боги, потому что говорил он твёрдо, внятно и непререкаемо, как подобает ханичу, восставшему против родителя – не впервой в степи случается такое, что сын восстаёт на отца, чтоб увести за собой часть орды и зажить по-своему, а повезёт, так сломать родителю хребет и править полновластно.

И другое видели воины ертаула, а с ними все, кто волею судьбы последовал за Сутунбашем – ханичу благоволит Бахмут. Дал уйти от погибели, упавшей с неба, нашептал верное слово. За таким, кому бог в путь – как не пойти?

– Мать моя – вот! Её слышит небо! Она – сильного рода! Кто пощажён падучим льдом – тот со мной в Урустан. Там жизнь, сила, надежда! Будем просить покрова у богов урусов. Берите коней, берите женщин – переходите реку вплавь. Была не была – иного пути нет!

Трудно не внять такому зову. Явно же, что через Артака боги говорят – а они дважды не предлагают. Явно же, что от Чага-катун – вон как она могуча, каков её зычный глас! – исходит щедрое спасение. Откажешься, промедлишь – останешься в муках умирать на про́клятом низком берегу Десны, избитый карающим градом.

Так и пошли тугаре – малая их часть, отрезанная градом от становища, – в воду за ханичем, поплывшим с хватом за конскую гриву. Как вёл он ертаул, так и повёл поверивших ему – первым. Иные тонули в Десне, и всё равно последнее, что из их ртов вылетало, было мольбой – Аман! Аман! Помилуй, пощади!

Но плыли и верили, хотя рядом, меньше чем в полёте стрелы, вода кипела от падучих градин, и течение несло ледышки, густые словно пена на волнах.

А следом за градобитием, как заведено от века, хлынул ливень. Этот не ведал границы, проложенной голосами певцов, и поливал всех, вымочив до кожи – живых, невредимых, раненых, умирающих и мёртвых.

* * *

Мокрые, как жеребята из матерней утробы, выходили они из воды в намокшей одежде. Встряхивались по-собачьи, горбились в тревожном ожидании – вот-вот с высоты берега, из-за остряков тына, полетят меткие стрелы.

Озирались на заречный берег, поднимали глаза к небу – что там?..

Туча громыхала, никла и дрябла, медленно развеиваясь сырым ветром. Белёсый полог льда, свисавший с высоты, сменился серой кисеёй дождя. За ней мутно виднелось ужасное – простор между Десной и лесом, где гряды ледяного завала покрывали павшие шатры, сломанные кибитки, поникших и хромающих коней, а больше всего – множество малых холмиков, ещё недавно бывших людьми. Бродили, слепо озираясь, понурые согбенные фигуры, наклонялись, опускались на колени – но их было вдесятеро меньше, чем утром ходило по стойбищу.

Словно урусский Перун – там, на высоте небес, – предложил тугарскому Бахмуту сыграть по-честному, равным числом бойцов. Они боги; что им людские судьбы?

И исход состязания был очевиден, хотя схватка ещё не началась.

Даже малые бунчуки, вышедшие на высокий берег для атаки, не решались прянуть на град – бунчужные выслали дозоры к краю обрыва, и те донесли: «Дело плохо, совсем худо, наша орда полегла». О переплывших реку они не ведали – или не надеялись на них. Потому что у кромки воды махали отяжелевшим от воды стягом, звали к переговорам.

Но вёл переговоры не Артак, как следовало б ханичу, решившему порвать с отцом, а его мать Чага-катун. Она плыла рядом с сыном, по другую сторону его коня, и теперь выступила вперёд, будто возглавив кучу людей, выбравшихся из реки.

– Есть ли среди вас Елица, дочь Руслава? – крикнула она. – Жива ли она?

– Есть, жива! – поднялась над тыном служительница Берегини. – Вот я! Кто ты, нашей речью говорящая?

– Помнишь ты Раду?.. А это – сын мой, ханич, твой племянник! Примешь меня – прими и его с людьми. Он их спасаться вёл, они амана просят!

Елица колебалась от охвативших её сильных, противоречивых чувств. Радость и тревога в ней смешались. Парня, стоявшего у плеча Калаяра, она узнала. Лось и медведь в одном теле, вот уж поистине удался богатырь-батыр. Сестра – да, пусть долго жила у чужих, в тугарском платье, в ином языке, но она кровная родня, а этот-то каков?.. Сложное дело, когда кровь смешана. Нестойко человеку, когда он одной ногой в степи, другой – в лесу.

На верхний бой поднялся и Бажен, хмурый, измождённый долгим пением.

– Брат твой двоюродный просится в гости. Он Калаяру сын, вражеский воин. За тобой ныне большая заслуга, ты небу пел, небо тебе внимало – что скажешь? Старшины ради такого случая тебя послушают.

– Надо идти бить тугар, пока они слабы. Пусть встаёт под наш стяг, клятву приносит – биться с нами заедино.

– Ты не сможешь вместе с ним жить.

– Я всяко не смогу – пойдёт он против орды иль не пойдёт. Как бы ни было, долю в нашей земле он не получит. Отслужит за пощаду и – рушником путь, скатертью дорога.

– Суровый жрец из тебя выйдет. Страшный.

– Мягкому да милому здесь долго не жить, матушка. У кого в соседях волки, тот расти клыки.

– Всё так, – кротко ответила Елица, и Бажен насторожился её обманчивой уступчивости. – Но, когда тебе протягивают руку, негоже протянуть навстречь горячую железину из горна. Долго ты водился с воинами, гораздыми лишь убивать, вот и набрался от них злобы. Да и песня тебя помутила – кто её долго поёт, забывает людское. Погляжу я на тебя, как ты с таким недоверием девушку замуж позовёшь – а ведь настанет день… Или хочешь быть чёрным, безбрачным жрецом?.. Смотри – твой брат отцовский род отверг и к материнскому пошёл, а ты как его принимаешь?

Известным «Молод ещё!» она не попрекала, но и без того Бажен устыдился, опустил глаза.

– Не знаю… небо мной овладело, будто я впятеро вырос… Суди ты, я промолчу.

– Нет, – обняла она Бажена. – Какой высоты ты достиг, с той не сходи. Смотри, в чём правда, и по ней скажи.

Длилось время, пока он молчал, глядя то в землю, то в небо, будто молча просил силы для решения по правде. Ждала мать, ждали воины, ждали тугаре под откосом, сбившись в тесный гурт, словно для кругового отпора.

Что-то решит новый жрец, подвигом возвысившийся?..

– Слово своё я не изменю – на вщижской земле им не жить. Слишком много крови ими пролито и зла посеяно. Пусть идут на левобережье, берут разорённый Корачев у Болдыж-леса и строятся там. Пусть сами поставят капище с изваянием Перуна и все от мала до велика поклянутся ему в верности, а свои бубны сожгут перед лицом бога. Станут нам передовым заслоном от степных набегов. Тогда наши дети подружатся, а наши внуки рознь забудут.

– Быть посему, – кивнул старшина крепостного отряда, а воины поддержали его согласным гулом.

– Теперь, – обратился Бажен к старшине, – посылай своих, чтоб провели тугар по тропе к мольбищу, не тронув ловушек. Пусть идут цепью по одному, след в след. За тыном разводить их надвое – мужей и парней в одну сторону, женщин и детей в другую. Разойдясь, пусть сядут наземь. Оружным, войдя – сложить оружие наземь, под охрану твоих. Кто откажется, тому смерть. Один ханич пусть оставит себе саблю. Когда все войдут, буду с ними говорить.

Это было исполнено и заняло немало времени – даже туча рассеялась, а орда за рекой мало-помалу пришла в себя.

* * *

Там, в медленно тающих завалах ледяных окатышей, царили ужас и тоска. Калаяр, сам с оплывшим от кровоподтёка лицом, с отшибленной градом рукой, ходил как потерянный и всё глубже понимал – надо уходить, немедля, бросив всё, что замедляет.

Урусы, предупреждённые о замысле волхвов, переждали беду в укрытиях, сохранив здоровье и силы для боя. И они дадут бой, сомневаться не приходится. Таков их всегдашний обычай. Едва силы сравняются, в дело вступают длинные луки лесных убийц – и гвоздят, гвоздят, гвоздят издали, раня и выбивая оставшихся воинов одного за другим. Урусы конны, их слободские дружины целы. Они будут идти за отступающими остатками орды, как волки за ослабевшим животным, приканчивая отставших и без устали преследуя идущих. Они не знают пощады и перенимают обычаи врагов – делать чаши из черепов тысяцких, бунчужных, беков, а повезёт – так и из ханского черепа, оправив его в серебро.

Представив свою голову – костяную, желтоватую, сухую, с пустыми глазницами и спиленным верхом, – в массивной ладони вожака урусов, Калаяр невольно содрогнулся. О, не такой участи он ждал для себя! лучше стать пищей волков в степи, чем украшать бревенчатый терем урусов и не обрести заслуженного погребения!..

Взгляд той катун, что явилась с посольством, преследовал его. «Твои воины убили её мужа – она пришла посмотреть на тебя, каков ты». Будто присматривалась, угадывая, каков череп под ханской шапкой, хорош ли он будет в серебре, на широкой ножке, выкованной на изысканный манер ромеев.

Нет, нет, только не это!..

Про себя Калаяр рассчитывал в уме – успеет ли конвой с полоном из Брынска достичь моря. Тогда можно рассчитывать хоть на какую-то прибыль с набега.

Но судьба конвоя, идущего степью – в деснице Бахмута. Урусы тоже умеют метать аркан и снимать с седла всадников, чтобы после, накалив в костре железо, выведать степные тропы и пути.

«Ушёл недавно, идёт медленно… Перехватят…»

– Тяжелораненых – добить, – приказывал он. – Сохранить жизнь лишь тем, кто может сам сесть в седло и держать саблю.

– Обозных женщин?.. – спросил сотник.

Калаяр молча показал, что сделать, проведя ребром ладони по горлу. Они не выдали Чага-катун, тайно ушедшую с ордой из главного стойбища – пусть поплатятся за своё молчание.

– Брать только золото, серебро, меха и жемчуг. Уходим ночью. Отзывайте бунчуки с восточного берега – они свежи, целы, они нам нужны.

Но бунчуки, посланные отвлечь вщижан от нападающего ертаула, не вернулись.

То есть вернулись не все – едва дюжина всадников сумела пересечь Десну и соединиться с ордой, из них половина с ранами от стрел.

– Нас били из-за листвы, великий хан, как дичь. Стрелы летели одна за другой, без счёта.

– Вы славные батыры. Кто не чует в себе сил продолжить путь, пусть сам покончит с жизнью, вскроет себе жилы.

Пускаясь в путь, Калаяр знал, что погоня будет. Она не может не быть. Окажись он в таком положении, как вщижские урусы, он обязательно пустился бы вслед и не брал бы пленных.

На другой день он увидел идущих за ним. Тёмная полоса всадников у окоёма – дальше, чем может достать тугарский лук. Потом они приблизились на расстояние стрельбы и начали метать стрелы.

Остатки орды смогли пройти развалины Брынска и свернуть по Неруссе на Севск, но вырваться на просторы степи им было не суждено. Не доходя Севска, на опушке леса урусы окружили тех, кто выжил, и неторопливо, спокойно добили до последнего человека, не оставив даже калеки, чтобы донёс весть в Тугаристан. Весть разумелась сама по себе – тот, кто идёт на север за мехами и рабами, оставляет там свои белые кости.

Артак Сутунбаш нашёл на поле боя тело Калаяра, помолчал и вздохнул над ним, а после велел сделать чашу из его черепа, потому что достойно иметь сыну память об отце. Ювелир Ханукка бар Моисей за добрую плату выварил череп тугарского хана, опилил его и мастерски обрамил в чистое серебро. Любил Артак вкушать из него питный мёд по праздникам.

Как речено было в день градобития, так и стало. Ханич принёс нерушимую клятву, остался ей верен до смерти и завещал эту верность потомкам.

Вщижскую землю по Десне степь звала с тех пор Туган-улус, Страна Родни. Разделённые рекой, лесами и болотами, но дружные, там во Вщиже и Корачеве правили двоюродные братья Бажен и Артак, жрец и воевода, каждый со своим народом, оба страшные в своей силе.

И пока они были живы, степь не ступала в Подесновье. Даже когда их погребли воздушным погребением, страх перед ними, мёртвыми, долго берёг земли вдоль Десны от нашествия.

До сих пор духи их витают над Десной, храня родные земли.

* * *

Широка земля, мать бескрайняя.

Велики её леса, богаты зверем и мёдом, много в них дерева для всякого узорочья и для любых поделок, от туесков до величайших бочек, от кубарей до крепостных стен.

Высоко небо, путь богов. Одни из них исчахли, поклонения лишённые, другие брезжат – и даже вновь крепнут, вдыхая память новых поколений. В облаках видны лики, в ветре слышны голоса, а в грозу они крепнут, обретая прежнюю силу и мощь.

Одного не слышно в звуках неба и земли – имени Бахмута.

Потомки вщижан взяли верх на земле. Хлебными полями, тучными стадами, верными дорогами и крепкими домами, каменным и железным строением оградили они земли от хищной кочевой власти, могущей лишь брать, не созидая.

Плачьте, жёны тугарские – ваши сыны навсегда мертвы, их кости волками обглоданы, плугом размолоты, втоптаны в прах. Вовек не воскреснуть злым хищникам, живущим разбоями, привычными жать, где не сеяли. Пепел их стал землёю для хлеба осёдлых народов.

Осталась от прежних времён только песня – протяжная, долгая, вечная как степь, мреющая как жаркая дымка над ковыльными просторами, ворожащая о старине, когда сильный был прав, а честный – согбен.

Волнует песня души, в которых частица степного простора, запах горьких трав, курение дымных пожаров, дыхание дикой воли, не знающей границ и меры. Иной раз и взовьётся человек, как птица оторвётся от земли и прянет вдаль – искать иной, неведомой судьбы, неслыханной свободы, небывалой воли. Заманчиво воспарить, зная над собой одну лишь власть – своё хотение.

А над полётом птиц с кривыми клювами, над побежкой волков с жаркими пастями, над волей пылких людей с огненными глазами, выше утренних туманов, выше топота табунов, выше ярого клёкота – высокая туча цвета угля, с колеблющейся бело-жёлтой оторочкой, таящая в себе грозу и холод льда.

Градобой.