Граф из трущоб

— Выходи, — сказал сидящий справа указывая стволом пистолета на Левую открытую дверь машины.

Мы сидим на заднем сиденье служебной лады и он упирает мне ствол в бок.

— Убьёте при попытке у бегству, — шучу я и понимаю, так оно и есть.

— Люблю умных, — ухмыляется водитель.

Делаю вид что вылезаю и тип слева отводит пистолет в сторону. Правым локтем бью в лицо слева, Левой рукой отвожу пистолет в сторону водителя.

— Бам, — грохочет выстрел. И начавший поворачиваться водила откидывается на руль.
Пытаюсь вырвать пистолет. Получается неожиданно легко. Вот только кулак летит в моё лицо. Уклоняюсь от удара — сам бью головой в лицо. Удар слабый. Времени перехватывать пистолет нет. Бью рукояткой куда попаду. Лицо. Грудь. Вонзаю зубы в ухо.

— Бам, — грохочет выстрел. Удар в живот выкидывает меня из машины. Огромная, с кулак, дыра в животе. Успеваю я увидеть прежде чем отключиться.

Что—то мокрое и липкое под щекой.

Мысль, тупая, сквозь боль: «Второй пистолет?».

Выстрел. Удар в живот. Машина. Конвоир. Его вопль. Кровь во рту.

Не может быть. Такой выстрел… не выживают.

Пытаюсь пошевелить рукой. Послать команду. Рука — чугунная болванка. Отвечает слабой, пронзительной дрожью. Боль в животе вспыхивает ярче.

Заставляю себя открыть глаза. Медленно. Тяжело.

Не фокусируется. Полумрак. Высокий потолок, где—то далеко. Трещины. Тени. Странная больница.

Поворачиваю голову. Резкая боль в шее. Хруст.

Вижу свои руки. Раскинуты на голом каменном полу.

Худые. Длинные пальцы. Чужие.

Что?

Одёргиваю ладонь.

Дышу чаще. Боль в животе нарастает, пульсирует.

Где я? Что за кошмар?

Это не больница. Не морг.

Подношу ладонь к лицу. Там кровь. Тёмная, почти чёрная в этом свете. Машинально слизываю кровь. Солёно—горький, металлический вкус.

Мир взрывается воспоминанием.

Жар. В мышцах приятно ноет. Я вращаю запястьем, заставляя тренировочный клинок описать в воздухе восьмёрку. Свист рассекаемого воздуха — единственный звук в кромешной тишине родового спортзала.

— Локоть выше, Кирилл, — раздаётся у меня за спиной спокойный голос Гордея. — Импульс должен идти от плеча, а не от кисти. Вы управляете энергией, а не просто машете палкой.

Старый оруженосец стоит расслаблено, его лицо — высеченный из гранита урок терпения. Я киваю, сглатывая. Три часа. Мы уже три часа отрабатываем один и тот же боевой алгоритм. «Основа выживания», как любит говорить отец.

— Ещё раз, — приказываю я сам себе. Принимаю стойку. Клинок в руках кажется живым но чужим. Он тяжелее, чем выглядит.

И в этот момент над всем особняком раздаётся оглушительный, животный рёв сирены. Тревога. Тревога самого высокого уровня.

Ледяная струя пробегает мозгу. Гордей мгновенно преображается. В его глазах больше нет учителя. Только солдат.

— К оружию! — его голос гремит, заглушая вой сирены. — Сейчас же!

ГРОМ.

Не с неба. От первого удара по защитному куполу имения...

Дом содрогается, как в лихорадке. С потолка сыплется штукатурка. Треснуло окно — паутина побежала по бронестеклу.

Я бегу. По коридору. Ноги подкашиваются. Сердце колотится где—то в горле.

Кабинет отца. Надо добраться до кабинета.

Второй удар. Ближе. Осколки стекла цокают по стенам. Где—то кричит мать. Её голос режет слух.

Врываюсь в кабинет. Массивный стол, кресло, книжные шкафы. Пусто. Ни отца, ни матери, ни сестры.

Тайник.

Секретная ниша за портретом прадеда. Я вжимаю биосенсор, щелчок.

Быстрее!

Нажимаю на скрытые защелки. Панель с тихим шипением отъезжает в сторону. Внутри — пистолет. Тяжёлый, холодный.

Хватаю его. Рука непривычно проваливается вниз от веса.

В этот момент дверь в кабинет срывается с петель. Её вышибает внутрь огромной силой. Дубовая масса с грохотом летит через всю комнату, вмазывается в стену.

В проёме — тварь. Две. Гориллы с волчьей мордой.

Высокие, массивные. Броня, сварганенная из ржавых металлических пластин. Эмблема. «Ржавые Волки». Из—под шлема — не глаза. Светящиеся точки сенсоров. В руках — оружие, какие—то наросты, из которых торчат стволы.

Биохимера.

Одна поднимает свой «карабин». Из жерла вырывается сгусток зелёной энергии.

Я вжимаюсь в стену у ниши. Рядом взрывается шкаф. Дерево, бумаги — всё вспыхивает синим пламенем.

Жар опаляет лицо.

Поднимаю пистолет. Две руки. Чтобы удержать. Прицеливаюсь. Как учил отец. Не в броню. В сенсор.

Стреляю.

Отдача бьёт по плечу. Белая вспышка. Звенящий звук разряда.

Попадаю. Сенсор на голове у одной твари взрывается искрами и дымом. Тварь отшатывается, издаёт механический скрип.

Стреляю снова. Второму в сустав. Нога подкашивается.

Они лезут в проём.

И тут — сквозь дыру в стене, которую они проделали, вползает ОНА.

Тварь! Биохимера— размером с медведя. Формы волка, но кожа — серая чешуя, слитая с бронепластинами. Шесть фасеточных глаз на удлинённой башке горят ядовито—жёлтым. Пасть разевается, и оттуда выстреливает длинный, розовый, костяной на конце язык. Как у ящера.

Я отскакиваю. Язык с хлюпающим звуком вонзается в стену на том месте, где я стоял секунду назад. Вырывает кусок штукатурки и бетона.

Стреляю в неё. В голову. Белый сгусток плазмы оставляет чёрный подпал на чешуе, но не пробивает.

Она рычит. Звук низкочастотный, от него дрожит всё внутри.

Поворачивается ко мне. Глаза—сенсоры сужаются.

Я отступаю к окну. Спиной чувствую холод стекла. Пусто. Некуда отступать.

Из проёма входит младший Волков. Александр. В элегантном, по сравнению с его «бойцами», бронекостюме. Лицо спокойное. Холодное. В руке —клинок, из которого струится голубое сияние. Плазменный меч.

— Где обруч, мальчик? — его голос тихий, но он заглушает грохот боя.

Я молчу. Только сжимаю рукоять пистолета. Пальцы слиплись.

Он смотрит на меня. Потом кивает химере.

Та делает рывок.

Я успеваю только вжать курок пистолета. Снести твари пол башки. Но химере хватает и оставшейся части чтобы нанести удар. Удар пришёлся в живот. Лапой. Острая, жгучая боль. Холод.

Я падаю на колени. Пистолет вываливается из пальцев. В животе — пылающая дыра. Я смотрю вниз. Кровь. Много крови.

Голова кружится.

Поднимаю взгляд.

Вижу, как в дверях кабинета появляется отец. Его лицо искажено яростью. Бронежилет проплавлен, Он бросается на Волкова. Разжигает в руке огненный шар. Почти в упор кидает его в Волкова. Химера чуть быстрее, откинув хозяина принимает удар на себя. Александр рывком встаёт и почти небрежным движением проводит плазменным клинком.

Клинок входит в грудь отца. Беззвучно. Только лёгкий шипящий звук.

Отец замирает. Его глаза расширились. Он смотрит на меня. Падает.

—Граф Орлов! Надо же какая встреча, — Волков смотрит в застывающие глаза отца.

Потом — крик сестры. Лиза! — она врывается в кабинет с маленьким пистолетом в руках. Стреляет в Волкова. Раз. Два. Пули рикошетят от его защитного поля.

Волков даже не смотрит на неё. Просто отводит руку в её сторону.

Сгусток энергии из карабина последней из химер, той что я прострелил лапу, поражает её в грудь.

Она падает. Её тело дёргается.

Мать. Я слышу её голос из коридора. Он обрывается. Резко.

Я лежу на боку. Не могу пошевелиться. Холод ползёт от ног к сердцу.

Волков подходит к сестре. Наклоняется. Смотрит.

— Придурки, я сказал Лизку брать живой... жаль, — говорит он. — Род Орловых кончился.

Темнота наступает от краёв зрения. Поглощает всё. Слышу звук — тяжёлый сапог с металлической подошвой прямо у головы. Тишина.

Я чувствую — холодный камень под щекой.

Я дёргаюсь. Возвращаюсь. В тёмную комнату. В липкую лужу. В чужое тело.

Дышу рывками. Боль в животе живая, настоящая.

Это не сон. Это память. Чужая смерть.

Я — Кирилл Орлов.

Я—Максим Воронов

Кто я?

Я лежал на холодном камне, и в висках стучало. Моё сердце — чужое, молодое, напряжённое. Перед глазами всё ещё стояли картины чужой смерти. Я чувствовал жгучую боль в животе, слышал хрип отца и видел холодные глаза Александра Волкова. Я прожил последние минуты Кирилла Орлова. Прочувствовал каждый миг его агонии. Прожил так, будто сам... черт побери это я и был.

Сознание медленно возвращалось, как отлив после шторма. Я был Максом Вороновым, психиатром, который должен был быть мёртв. Но я дышал. Сердце билось. И боль... боль была другой. Острой, но уже притуплённой, будто рану заливали жидким азотом.

Я медленно, преодолевая протест каждой мышцы, поднял руку и коснулся живота. Под пальцами — липкая, запёкшаяся ткань. Но под ней... не зияющая дыра, а что—то плотное, стянутое. Я приподнял ткань рубашки. В слабом свете, пробивавшемся сквозь пыльные витражные окна, увидел жутковатый шрам. Свежий, розовый, будто заживающий несколько недель. Но вокруг — пятна совсем свежей крови. Такого не бывает.

Мой взгляд упал на коробочку возле раны. На коже, чуть выше шрама, была закреплена небольшая, неброская коробочка из тёмного металла. Пластина. От неё отходили тонкие, почти невидимые струны, вживлённые рану. Прибор тихо вибрировал, и я почувствовал лёгкий укол, увидел, как по тонкой прозрачной трубке внутри устройства пульсирует и впрыскивается в тело капля зеленоватой жидкости.

Первая мысль. Чёткая и ясная, выточенной годами работы по профилю, технологиями и мошенниками.

Высококлассный дозатор. Видимо он затянул рану. Значит, кто—то хотел, чтобы это тело выжило?

Боль отступила достаточно, чтобы можно было двигаться. Я оттолкнулся от пола, сел. Голова закружилась, но не от потери крови, а от перегруза информацией. Чужая память. Чужая боль. Своя смерть. Нужно было структурировать хаос или отвлечься. Вероятно болевой шок с галлюцинациями, никогда не слышал о таком, но объяснение всему происходящему есть. Может меня чем то накачали?

Единственный известный мне способ отвлечься — работа.

Я встал. Ноги подкосились, но я удержался, упёршись рукой в стену. Осмотрелся. Я был в том самом кабинете. Тот самый пол. Те самые пятна крови. И три тела.

Вместо паники, ужаса или отчаяния — включился автомат. Профессиональная деформация. Я был на месте преступления.

Так. Что имеем?

Я сделал первый шаг, потом второй, медленно, как пьяный лунатик, начал обход.

Три трупа. Мужчина, женщина, девушка. Отец, мать, сестра. Орловы.

Я остановился над телом мужчины — Демьяна Орлова. Плазменный клинок. Аккуратное, смертельное ранение в грудь. Удар нанесён спереди, уверенной рукой, почти без эмоций. Профессионал. Волков.

Показательная казнь. Ликвидация.

Перешёл к девушке — сестре. Пулевое ранение в грудь. Разрыв тканей не характерный. Но выстрел был не в упор. Со средней дистанции. И попал не с первого раза. Видны следы ожогов на стене рядом. Стрелял кто—то другой... химера. Небрежно. Словно добивал.

Работали неаккуратно. Ну конечно, я же это всё видел.

Тело женщины — матери Кирилла. Её не было в кабинете в моих... в его воспоминаниях. Она лежала в дверях. Горло было перерезано. Глубоко, почти до позвоночника. Работа холодным оружием. Жестоко, избыточно. Необходимости в таком не было.

Мясники, а не ликвидаторы. Им это доставило удовольствие.

Я поднял голову, окинул взглядом комнату. Следы стрельбы повсюду. Выжженные пятна на стенах, сколы на камне, оплавленные металлические детали мебели.

Следов оставили — на целый батальон следователей хватит. Не пытались скрыть.

Знают, что им ничего не будет? Уверенные в своей безнаказанности?

Я подошёл к тому месту, где в воспоминаниях стояла химера. На полу — глубокие царапины от когтей. Крупные, с мою ладонь. И странные, липкие пятна, будто от слизи.

Тип оружия: плазменное, энергетическое, холодное, биологическое. Разношёрстный арсенал.

Мой взгляд упал на вывороченную дверь. Траектория. Её не просто выбили. Её сорвало с петель ударной волной от чего—то мощного. Значит, сначала был взрыв, потом штурм.

Я закончил осмотр и снова посмотрел на свои руки. Чужие руки. Они дрожали. Внутри была не боль, не страх, а холодная, кристальная ярость. И зарождающееся чувство ответственности. Я видел их смерть. Я чувствовал их боль. Они стали... своими.

Я был мёртв. Макс Воронов мёртв. Семья Орловых мертва. Кирилл Орлов мёртв. Здесь, в этом доме, лежала ещё одна уничтоженная семья. И тот, кто это сделал, был уверен, что покончил со всеми.

Он ошибался.

Тело Кирилла жаждало мести. Холодной, яростной, любой.

— Это твоя плата за владение! —Кричало оно дрожью в пальцах.

—Месть! — сказал я, словно закрепляя договор.

Остался еще один, пока последний вопрос. Я посмотрел на устройство на своём животе. Кто—то оставил его здесь. Кто—то, кто хотел, чтобы Кирилл Орлов выжил? Союзник?

Снаружи, сквозь толстые стены и разбитые окна, донёсся нарастающий вой сирен. Сначала один, потом второй, третий. Привычный рефлекс заставил меня вздрогнуть и сделать шаг к выходу. Выяснить, что случилось.

И тут же я в буквальном смысле уперся в стену. Собственным осознанием.

Стоп. Если я это я, то беглый преступник, если я не я.. а бред... Я же не Воронов. По крайней мере, не здесь. И не сейчас.

Я окинул взглядом место бойни. Трупы. Лужи крови. И себя — единственного выжившего, с загадочным устройством на животе, затягивающим смертельную рану.

Так, «полиция». Если меня найдут здесь, в таком виде… Вопросов будет больше, чем ответов. На пару лет строгого режима. Или чего похуже. Плохое начало для следующей жизни.

Инстинкт выживания заглушил всё остальное. Нужно исчезнуть. Сейчас же. Память Кирилла, чужая, но уже моя, сработала как ключ. Взгляд сам потянулся к портрету прадеда, с которого всё началось. Ниша. Тайник.

Я отодвинул тяжёлую раму. За ней небольшое, тесное пространство, куда можно было втиснуться. Пахло пылью и бумагами. Я залез и замер там, прижавшись спиной к холодной стене, и прикрыл проём. Темнота. Только узкая полоска света по контуру.

Боль в животе почти отключила меня. Я уцепился ускользающим сознанием за свой последний день... настоящего меня.

Резкий звук врезался в идиллию раннего утра.

Сотовый. Я потянулся к аппарату, отпив глоток кофе. Поднёс трубку к уху.

Ровный, без эмоций, мужской голос произнёс чётко и медленно:

— Брось это дело, Воронов. Пока не поздно. По—дружески советую.

Моё дыхание на мгновение спёрло. Холодное, острое удивление.

— Кто это? — спросил я.

В ответ — лишь тишина.

Звонок отзвучал, на кухне повисла тишина. Уже не такая уютная. Солнечный луч теперь казался слишком ярким, а запах кофе — слишком резким.

Мозг тут же начал анализировать: голос знакомый? Нет. Искажен? Возможно. Дикция: нарочито чёткая, без диалектных примесей. Искусственная «телевизионная» нейтральность.

Так говорят, либо пряча акцент, либо сознательно стирая из речи любые идентифицирующие черты.

Темп и интонация: ровный. Ни одного эмоционального всплеска, даже на угрозе. Полный контроль. Профессиональный актёр, или человек с глубоким диссоциативным расстройством, для которого подобный звонок — рутинная операция. Или, что хуже, — социопат, не ощущающий морального давления от своих действий.

Фраза: «По—дружески советую». Классический приём манипуляции — наложение ярлыка ложной близости «дружески» на агрессивное содержание «брось дело».

Парадокс, призванный вызвать когнитивный диссонанс. Угроза, завёрнутая в конфетку вежливости. Очень показательно.

Пауза после моего вопроса: рассчитанная. Он ждал реакции, но не собирался вступать в диалог. Цель звонка — не переговоры, а доставка сообщения и диагностика моей реакции по тембру голоса, по задержке дыхания. Односторонний контакт. Это не диалог, это — инъекция.

«Брось это дело».

Какое? У меня, психиатра, городской больницы, нет дел. Есть только пациенты. Но голос звучал так, будто знал, о каком именно идёт речь. И говорил на полном серьёзе.

Я положил вилку на тарелку. Сквозь кухонное окно видел, как на улице проезжает машина. Обычная жизнь. Но что—то только что сломалось. Что—то щёлкнуло.

«Пока не поздно».

Ага. Вот еще. Угрозы.

Внутри, глубоко под рёбрами, зашевелился холодный, цепкий червь тревоги. Он знал моё имя. Мой телефон. Он знал, с кем я работаю. И он готов надавить.

Сдавленный вдох. Пришёл в себя. Как раз вовремя. Донеслись тяжёлые шаги и голоса.

Я затих. В комнату вошли двое.