Граф Лоботрясов. Кровь и магия.

Канцероген Аполлинариевич, семнадцатый граф Лоботрясов воскрес и восстал. Чудо сие ознаменовалось мерзким утробным рыком и излиянием полупереваренной смеси запечённых рябчиков, оливье, шампанского, виски и сельской гудухи и ещё какой-то херни прямо на роскошный персидский ковёр, привезённый папенькой Канцика – Аполлинарием Гексогеновичем из Афганистана. Там батяня, доблестный полковник, нёс службу Императору, причиняя добро и справедливость диким пуштунам. Но дикари в китайских резиновых тапках, суки неблагодарные, не оценили гуманные порывы шестнадцатого графа Лоботрясова и прихлопнули его, как муху. Собственно, это и стало поводом для удручающего состояния Канцика. Юный граф поминал папеньку и наслаждался упавшей стремительным домкратом на голову повесы свободой.

Канцик, восемнадцати лет от роду был не просто красавцем – Аллен Делон и Брэд Питт рядом с ним выглядели как страшные гоблины, которых орки выгнали из пещеры за уродство. Его лицо, будто выточенное богами, с идеальными скулами и пронзительными синими глазами досталось ему от мамаши – пиздец раскрасавицы из Тьмутараканского королевства, которую, по слухам, сам Император пытался увести у папеньки. Грива чёрных волос, гордо называемую Канциком "ебаный водопад", вилась, как чёрный шёлк и заставляла баб в округе падать в обморок. Но графу было похер на всё. Он пил, жрал и трахал всё, что движется, пока не осознал: пора, блядь, мстить. Пуштуны в резиновых тапках – главные враги, но до них ещё добраться надо. А пока в его крови бурлила магия "Пламя Похеризма" – дар рода Лоботрясовых.

Эта сила могла спалить целую армию или поджечь жопу какому-нибудь особо наглому мудаку. Он встал, шатаясь, и пнул гору пустых бутылок. Его взгляд упал на артефакт отца – невзъебенно магическую палочку из корня бузины с волосом из мошонки единорога носящую гордое, суровое и легендарное имя "Громожоп". Эта хрень могла разнести полмира или вызвать дождь из пива, в зависимости от настроения владельца.

В этот момент в зал влетела Маша, горничная с сиськами, которые, по слухам, могли остановить время. Она была не просто служанкой, а боевой магичкой, знавшей, как метать молнии и варить борщ.

– Канцик, блядь, ты опять нажрался? – рявкнула Маша, уперев руки в бока. – В деревне беда! Чёрные Псы, эти мрази, грабят наших! Приехали на тачках с тонировкой, с АК-47 и каким-то ебаным некромантом! А ты тут ковёр блевотой портишь!

Канцик моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова трещала, как будто там гномы кувалдами ебашили. И тут его осенило: без опохмела он даже до сортира не дойдёт, не то что пиздец врагам устроить. А лучший опохмел во всей округе варила бабка Силантиха – старуха, чей самогон мог оживить трактор, а зелье из ослиной мочи и травы "ебаный зельц" заставляло блевать радугой, но зато ставило на ноги за минуту.

– Маша, не трынди, – огрызнулся Канцик, хватая Громожоп, – ща я этим пидорам устрою Афганистан 2.0, но сперва к Силантихе за опохмелом. Без её зелья я даже некроманта не завалю. Где мои шмотки?

Маша закатила глаза, но метнула в него чёрную кожаную куртку, зачарованную рунами, и штаны, которые делали его жопу неуязвимой. Канцик облачился, глядя на себя в зеркало. Его красота, унаследованная от тьмутараканской мамаши, сияла так, что люстра потускнела от зависти.

– Похер, кто там, – сказал он, крутанув палочку. Громожоп засветилась алым, и воздух задрожал от мощи. – Чёрные Псы? Некромант? Я им яйца поджарю, но без Силантихиного зелья – хер там. Готовь тачку, Маша, и сиськи свои спрячь, а то отвлекают.

Маша хмыкнула, но побежала готовить чёрный BMW, зачарованный, чтоб ездить по стенам и стрелять молниями из фар. Канцик запрыгнул в тачку, Маша села за руль, и они рванули к хате Силантихи на отшибе деревни. Дорога была раздолбанной, но BMW, зачарованный рунами, прыгал по ямам, как кузнечик на стероидах. Вдалеке дымилась деревня, над ней висел зелёный туман, а в небе кружили вороны, чуя пиздец. Выстрелы и вопли доносились всё громче – Чёрные Псы уже вовсю разносили Гнилое Болото.

Они подкатили к лачуге Силантихи, которая выглядела так, будто её строили пьяные гоблины. Бабка, лет ста на вид, с лицом, похожим на сушёный чернослив, сидела на крыльце, покуривая самокрутку размером с полено. Рядом стоял кот размером с собаку, с глазами, горящими, как адский костёр.

– Канцик, ебать тебя в душу! – прохрипела Силантиха, сплёвывая в сторону. – Чё припёрся? Опять нажрался, как свинья перед убоем?

– Бабка, не трынди, – рявкнул Канцик, выпрыгивая из тачки. – Зелье давай, "ебаный зельц"! Без него я с бодуна даже зомбака не завалю, а там некромант деревню разносит!

Силантиха хмыкнула и потушила самокрутку о жопу кота, отчего тот издал трубный глас и, сверкая яйцами, взметнулся на столетнюю сосну.

– Ща, не кипешуй, твоя светлость, – хрипло выдохнула перегаром старуха и прошаркала в хату. Через минуту она вернулась с мутной бутылкой, от которой воняло, как от драконьего сортира. Канцик схватил зелье, отхлебнул, и его чуть не вывернуло: вкус был, будто кто-то смешал ослиную мочу с прогорклым пивом и щепоткой дерьма. Ах, да, еще угадывался тонкий аромат протухших пятидневных солдатских портянок. Зато через секунду голова прояснилась, а Пламя Похеризма в крови загорелось так, что Канцик почувствовал себя богом.

– Ну, суки, держитесь! – заорал он, крутанув Громожоп. Палочка полыхнула, и с неба херакнула молния, разнеся соседний сарай в щепки. Крестьяне, что прятались неподалёку, заорали от восторга.

– Канцик, времени нет! – крикнула Маша, высунувшись из тачки. – Некромант уже полдеревни в зомбаков превратил!

Они рванули к центру Гнилого Болота, где творился такой пиздец, что даже адские демоны позавидовали бы. Небо над деревней почернело, как жопа некроманта, и из туч лился зелёный ядовитый дождь, от которого трава шипела и растворялась, а дома покрывались гниющей плесенью. Тонированные тачки Чёрных Псов, чёрные, как души их владельцев, стояли в круге, будто крепость, окружённая дымом и вонью. Десятки бандитов с АК-47 палили по всему, что движется, их лица, покрытые татуировками псов, корчились в зверином оскале, а глаза светились зелёным, как будто их зачаровал сам некромант. В центре площади возвышался некромант – тощий урод в чёрном балахоне, с лицом, будто его жевали, выплюнули и зажарили на адском огне. Его посох, утыканный черепами, из которых текла чёрная жижа, изрыгал зелёный туман, который поднимал из земли орды зомбаков – тысячи вонючих тварей с гниющей плотью, горящими глазами и ржавыми косами, которые они волочили, как жнецы ада. Над деревней кружили призрачные твари, похожие на летучих мышей размером с корову, их крылья трещали, как рваные паруса, а вопли рвали уши, как сирена пьяного барда. Но это был не весь пиздец – из тумана выползали костяные пауки размером с волка, с ногами, острыми, как кинжалы, и пастями, из которых сочилась кислота. А за некромантом стоял атаман Чёрных Псов, здоровый бугай по имени Борис, с татуировкой пса на морде, которая, сука, шевелилась, как живая. Его аура воняла тёмной магией так, что даже вороны в небе кашляли и валились замертво.

Канцик выпрыгнул из BMW, его зачарованная куртка развевалась, как плащ демона, а Громожоп в руке полыхала алым, будто факел, вырванный из жопы самого Сатаны. Его "ебаный водопад" волос реял, как знамя, а синие глаза горели, как два сапфира, заряженные магией. Крестьяне, что прятались за домами, затихли, чуя, что ща будет такой пиздец, что даже их самогон покажется водой.

– Эй, некромудила, и ты, Борис, сука! – заорал Канцик, его голос перекрыл вой тварей, треск АК-47 и рёв ветра. – В мою деревню припёрлись? Ща я вам жопы в адский портал телепортирую!

Некромант захохотал, как будто подавился дохлой жабой, его голос звучал, как скрежет ржавых гвоздей по стеклу, а черепа на посохе завыли, как хор демонов. Борис сплюнул, ткнул пальцем в Канцика и рявкнул:

– Ты, графская мразь, думаешь, нас завалить? Мои Псы, мой некромант и мои твари твою деревню в пепел превратят, а тебя я лично на кол посажу, сука!

Он взмахнул рукой, и земля задрожала, как будто под ней проснулся пьяный титан. Из-под площади вырвался костяной дракон, размером с десятиэтажку, его череп, истекающий чёрной жижей, щёлкал челюстями, а крылья из рваных саванов хлопали так, что дома вокруг рушились, как карточные. Глаза дракона горели зелёным, как сам некромант, а из пасти вырывался дым, от которого крестьяне валились без сознания. Но это был не конец – из трещин в земле полезли костяные големы, пять здоровенных уродов, каждый с тремя черепами вместо башки, шипами на хребте и руками, которые выглядели, как молоты из костей мамонта. Небо раскололось, и из туч хлынул рой призрачных черепов, каждый размером с телегу, изрыгающих ядовитый дым, от которого земля плавилась, а воздух вонял смертью. А из зелёного тумана, как будто этого было мало, вылезли новые твари – костяные скорпионы, размером с быка, с хвостами, которые стреляли шипами, пропитанными ядом, и клешнями, которые могли раздавить дом. Над ними кружили призрачные гарпии, с крыльями из рваной кожи и когтями, которые сверкали, как зачарованные клинки, а их вопли заставляли кровь стынуть в жилах.

– Маша, прикрой, сука! – рявкнул Канцик, чувствуя, как Силантихино зелье кипит в венах, а Пламя Похеризма рвётся наружу, как лава из вулкана. Маша выскочила из тачки, её сиськи чуть не порвали корсет, и она вдарила молниями из рук, как ебаная богиня грома. Две шаровые молнии, каждая размером с мельничное колесо, влетели в толпу бандитов, испепелив два десятка Псов. Их АК-47 плавились, как воск, а тела загорелись, оря так, будто их жарили на адском гриле. Один скорпион рванул к Маше, его хвост выстрелил шипом, но она, не моргнув, метнула молнию прямо в его морду, разнеся тварь в костяную пыль. Но скорпионов и пауков было дохуя, и они пёрли, как орда демонов, их кислота шипела, разъедая землю.

Канцик ухмыльнулся, его синие глаза загорелись, как прожектора, а Громожоп в руке запела, как зачарованный меч. Он крутанул палочку, и Пламя Похеризма взорвалось алым вихрем, который закрутился вокруг него, как торнадо из огня, сжигая всё на своём пути. Он взмахнул Громожопом, и с неба херакнула молния такой мощи, что полдеревни осветилось, как днём, а ближайшая улица превратилась в кратер, будто там упал метеорит. Вихрь алого пламени пронёсся по площади, сжигая зомбаков в мясной фарш, их ржавые косы плавились, а вопли заглушали даже дракона. Летучие мыши и гарпии, визжа, как черти, сгорали в воздухе, падая горящими комками, а их перья и кости сыпались, как чёрный снег. Но костяной дракон, сука, был не из тех, кто дохнет с одного удара. Он разинул пасть, выпуская чёрный луч, который разнёс целый квартал деревни, превратив дома в пыль, а ударная волна сбила крестьян с ног. Големы топали, как танки, их черепа щёлкали, скорпионы стреляли ядовитыми шипами, а пауки лезли изо всех щелей, их кислота жгла даже зачарованную куртку Канцика.

– Канцик, не трынди, вали эту хрень! – заорала Маша, швыряя в дракона молнию размером с комету. Шаровая молния влетела в крыло твари, оторвав половину савана, а искры разлетелись, поджигая зомбаков, как спички. Дракон взревел, как будто его трахнули в жопу, и рванул к Маше, разинув пасть. Канцик, видя это, заорал:

– Сука, держись, Маруся! Ща я этому ящеру устрою апокалипсис!

Он рванул вперёд, уклоняясь от ядовитого дыма черепов, которые пикировали на него, как ебаные камикадзе. Один череп врезался в его куртку, но руны вспыхнули, и тварь разлетелась в пыль. Другой череп плюнул ядом, но Канцик, крутанув Громожоп, вызвал огненный щит, который испарил яд, как воду на сковородке. Скорпион выстрелил шипом, который чуть не пробил ему башку, но зачарованные штаны спасли жопу, а шип отлетел, как пуля от брони. Канцик прыгнул, как ебаный ниндзя, на спину одного из големов, вонзив Громожоп в его центральный череп. Палочка полыхнула, и голем взорвался, разбрасывая кости, как шрапнель, которая зацепила десяток зомбаков. Второй голем замахнулся, его молотоподобная рука чуть не раздавила Канцика, но Маша вдарила молнией, разнеся его вторую башку, а Канцик, крутанувшись, метнул луч алого пламени в третьего, превратив его в горящую кучу хлама. Четвёртый и пятый големы пёрли, как бульдозеры, но Канцик, на волне зелья, вызвал огненный вихрь, который закрутил их, как в блендере, и разнёс в пыль, а ударная волна снесла ещё пару домов.

Но дракон, сука, был всё ещё жив. Он взмахнул крыльями, подняв ураган, который вырвал деревья с корнем и швырнул их в сторону, как спички. Его чёрный луч разрезал площадь пополам, оставив дымящийся кратер, а гарпии, визжа, как банши, пикировали на Канцика, их когти сверкали, как зачарованные клинки. Одна гарпия вцепилась в его куртку, но руны полыхнули, и тварь сгорела, воя, как свинья на бойне. Пауки и скорпионы лезли, как тараканы, их кислота и шипы летели со всех сторон, а зомбаки, суки, пёрли волна за волной, их ржавые косы сверкали в свете молний Маши.

Маша, как ебаная Валькирия, крутанулась, выпустив веер молний, которые испепелили десяток пауков и скорпионов. Их кости хрустели под её сапогами, а корсет, сука, держался на магии и упрямстве. Она метнула ещё одну молнию, которая разнесла крыло дракона, и тварь заорала, падая на землю, но тут же вскочила, её череп щёлкнул, и из пасти вырвался новый луч, который чуть не поджарил Машу. Канцик, видя это, заорал:

– Похер вам всем, твари! Огонь Похеризма, жги до костей, сука!

Он воткнул Громожоп в землю, и земля треснула, словно пизда старой бляди, выпуская алый столб пламени, который окутал Канцика, как доспехи бога войны. Небо раскололось, и оттуда хлынул огненный дождь, каждая капля – как мини-солнце, испепеляющая зомбаков, черепа, пауков и скорпионов. Площадь превратилась в адский котёл, где всё горело, а воздух вонял жареной плотью и магией. Канцик, как ебаный супергерой, прыгнул на башку дракона, его "ебаный водопад" развевался, как знамя. Он вонзил Громожоп прямо в череп твари, и Пламя Похеризма хлынуло внутрь, как лава. Дракон заорал так, что в соседних деревнях стёкла повылетали, а его кости начали трещать, как дрова в костре. Канцик, не теряя момента, крутанул палочку, вызвав огненный вихрь, который закрутил дракона, как в мясорубке. Тварь взорвалась, разбрасывая кости и жижу, как ядерный гриб, а ударная волна снесла полдеревни, оставив дымящиеся руины и кратер размером с озеро.

Некромант, обосравшись, поднял посох, и из земли полезли чёрные щупальца, каждое толщиной с дерево, утыканное шипами, которые сочились ядом. Одно щупальце хлестнуло к Канцику, но он, на пике зелья, взмахнул Громожопом, и вихрь алого огня разрубил его, как нож масло. Другие щупальца рванули к Маше, но она, крутанувшись, выпустила молнию, которая разнесла их в клочья, а искры осветили площадь, как фейерверк. Некромант заорал заклинание, и из его посоха вырвался зелёный луч, который пробил дыру в небе, вызвав дождь из кислотных черепов. Но Канцик, с глазами, горящими, как ад, рванул к некроманту, уклоняясь от черепов, как ебаный акробат. Он прыгнул, вонзив Громожоп прямо в грудь урода. Луч алого пламени вырвался из палочки, превратив некроманта в кучку пепла, а его посох разлетелся на куски, как дешёвая игрушка. Площадь сотряс взрыв, образовав кратер. Зомбаки, пауки, скорпионы, гарпии и черепа попадали, как будто их выключили, а зелёный туман начал рассеиваться.

Борис, атаман Чёрных Псов, увидев, что его некромант сдох, а дракон разлетелся в хлам, заорал:

– Похер, граф, ещё свидимся! – Он выхватил амулет, который полыхнул чёрным дымом, и сука растворился в тумане, как трусливый пидор, оставив своих Псов дохнуть. Последние бандиты, что ещё держали АК-47, попытались дать дёру, но Маша, с ухмылкой, метнула молнию, которая поджарила их, как шашлык на мангале.

Канцик, в ярости, что атаман слился, заорал так, что вороны попадали с неба:

– Борис, мразь, я тебя найду и жопу наизнанку выверну!

Он пнул ближайшую тачку Чёрных Псов, и она разлетелась, как картонная, а её колёса улетели в болото, как зачарованные бумеранги. Крестьяне, вылезая из укрытий, орали от восторга, размахивая вилами и бутылками самогона, но Канцик был в бешенстве. Этот Борис, сука, знает больше, чем говорит, и его амулет воняет тёмной магией, как сортир в аду. Но ярость – херня, если башка трещит. А после такого боя зелье Силантихи выветрилось, и без нового опохмела Канцик чувствовал себя, как дохлый гоблин.

– Маша, – рявкнул он, поворачиваясь к своей магичке, которая поправляла декольте, отчего крестьяне опять попадали в обморок. – Едем к Силантихе, надо ещё зелья. И, блядь, ты мне сегодня в долг за эти молнии. Готовься, ща в особняке вдуем так, что люстры рухнут.

Маша хмыкнула, её глаза блеснули, как молнии, и она прыгнула в BMW.

– Только попробуй не вдуть, Канцик, – бросила она, заводя тачку. – А то я тебе молнией по яйцам заряжу.

Канцик заржал и запрыгнул в машину. Они рванули обратно к Силантихе, но после нового бутылька "ебаного зельца", который Канцик влил в себя, не моргнув, он почувствовал, как Пламя Похеризма снова закипает, а вместе с ним – и кое-что ещё. Они с Машей рванули в особняк, оставив крестьян праздновать победу с самогоном.

В особняке, где люстры сверкали, как звёзды, а статуи голых нимф будто подмигивали, Канцик сгрёб Машу в охапку ещё на пороге, его руки, всё ещё горячие от Пламени Похеризма, вцепились в её талию, как когти дракона. Её корсет, и без того на последнем издыхании, треснул, обнажая кожу, которая блестела, как зачарованный шелк, в свете магических свечей. Маша, с глазами, пылающими, как грозовые тучи, впилась в него взглядом, от которого даже Громожоп на поясе Канцика задрожал. Воздух в зале искрил, их магия – алый огонь Канцика и синие молнии Маши – сплелись в вихре, отчего люстры загорелись ярче, а шторы затрепетали, будто живые. Канцик прижал её к стене, его "ебаный водопад" волос каскадом падал на её плечи, а её декольте, сука, сводило с ума даже статуи, которые, казалось, краснели от зависти. Маша вцепилась в его зачарованную куртку, её ногти, искрящие молниями, оставляли следы на рунах, а её губы, горячие, как адский костёр, шептали проклятья и обещания, от которых кровь Канцика кипела, как лава.

– Ты, блядь, обещал, граф, – прорычала Маша, её голос дрожал от страсти, а её укус в шею Канцика был таким, что Пламя Похеризма вспыхнуло в его венах, как факел. – Давай, покажи, на что способен Лоботрясов, или я тебя молнией по жопе нашлёпаю!

Канцик, с глазами, горящими, как два адских солнца, издал рык, от которого стёкла в окнах задрожали. Он подхватил Машу, её ноги обвились вокруг него, как змеи, а молнии с её пальцев пробежали по его спине, оставляя жаркие следы, которые только раззадорили его магию. Их страсть была, как буря: Пламя Похеризма вырвалось из его рук, закручиваясь вокруг них огненным вихрем, а Машины молнии сплелись с ним, создавая сияние, от которого зал превратился в космос, полный алых и синих звёзд. Он понёс её к огромной кровати с балдахином, которая выглядела, как трон древних богов, и швырнул на шелковые простыни, отчего те заискрили под их магией. Маша, с растрёпанной гривой и ухмылкой, рванула его куртку, руны на которой полыхнули, как факелы, а он, не теряя времени, сорвал остатки её корсета, обнажив кожу, которая сияла, как лунный свет. Их магия столкнулась – огонь и молнии сплелись в танце, от которого балдахин загорелся, а стены задрожали, как будто особняк сам стонал от их страсти. Канцик прижал её к себе, его руки скользили по её телу, вызывая искры, которые сливались с его пламенем, а Маша, с рычанием, впилась в него поцелуем, от которого люстра над ними треснула, а свечи вспыхнули, как вулканы. Их движения были, как битва – яростные, неистовые, пропитанные магией, от которой воздух гудел, а статуи нимф, сука, закрывали глаза от зависти. Балдахин полыхнул ярче, но Маша, хохотнув, метнула молнию, потушив его, но искры всё равно сыпались, как звёзды. Кот Силантихи, который каким-то хером оказался в особняке, смотрел на это с видом "я, блядь, в ахуе" и сиганул в окно, пока комната сияла, как ебаная галактика.

Когда всё утихло, Канцик, тяжело дыша, рухнул на кровать рядом с Машей. Она, с растрёпанной гривой и ухмылкой, потянулась за бутылкой медовухи, что валялась на полу.

– Ну, граф, – хмыкнула она, отпивая глоток. – За молнии я тебе скостила, но за Бориса ты ещё ответишь. Он, сука, слился, а я хочу его голову на блюде.

Канцик, всё ещё в ярости от побега атамана, сжал кулак. Его Громожоп, лежащий на тумбочке, слегка светился, как будто чуял, что пиздец ещё не закончился.

– Не сцы, Маруся, я Дубровский! – Канцик отобрал у Машки бутылку и присосался к пойлу. – Боре пизда лютая – это факт. Я вот что думаю… – юный граф завис.

– Что ты думаешь? – Машу разобрало любопытство. Но граф гонял в похмельной голове ржавые, как утонувший в прошлом году в речке Поганке трактор, мысли и ничего не отвечал. – Ну?! – служанка отоварила графа подушкой по голове. Не ожидавший такой подляны Канцик щёлкнул зубами и прикусил язык.

– Охуела?! – он уставился на Машку мутными от опохмела шарами.

– Сам охуел. О чём ты думаешь? Мне же интересно!

– А! – покачал головой граф. – На войну мне надо.

Маша замерла, её глаза, только что искрившие молниями, расширились, как два блюдца. Бутылка медовухи выпала из её рук, глухо стукнувшись о пол, и покатилась к ногам статуи нимфы, которая, казалось, тоже охуела от такой новости. Воздух в комнате задрожал, как будто магия Маши вышла из-под контроля, и с её пальцев сорвались синие искры, которые подпалили занавески. Она вскочила с кровати, её корсет, и без того еле живой, окончательно треснул, обнажив плечи, которые блестели, как зачарованный мрамор.

– На войну?! – заорала Маша, её голос был таким, что кот Силантихи, сидевший в углу, зашипел и сиганул под кровать. – Ты, блядь, серьёзно? С кем воевать собрался, граф? С Борисом, который слился, как трусливый пидор, или с пуштунами в их ебаных тапках? Ты же только что деревню спас, а теперь на войну? Да ты, сука, трезвый даже три дня не продержишься!

Канцик ухмыльнулся, его синие глаза блеснули, как будто он уже видел перед собой горящие поля и орды врагов, падающих под ударами Громожопа. Он встал, его "ебаный водопад" развевался, как знамя перед битвой, и ткнул пальцем в Машу.

– Маруся, не трынди, – сказал он, его голос был твёрд, как сталь, но с ноткой похеризма. – Борис – это только начало. Его амулет, сука, воняет тёмной магией, и я чую, что он знает, где пуштуны. А пуштуны – это те, кто папеньку завалил. Я, блядь, не просто граф, я Лоботрясов, и я им всем устрою Афганистан 3.0. Но сперва – к Силантихе. Без её зелья я даже за Борисом не погонюсь.

Маша, всё ещё охуевшая, сжала кулаки, и её молнии затрещали в воздухе, отчего люстра над головой опасно закачалась. Она шагнула к Канцику, её глаза горели, как гроза, а растрёпанная грива делала её похожей на богиню мести.

– Ты, граф, совсем ебанулся, – прошипела она, ткнув его пальцем в грудь. – Война, блядь? Ты хоть понимаешь, что это не просто пиздец в деревне, а, сука, настоящая мясорубка? Пуштуны в тапках – это не Чёрные Псы, они магией срут, как драконы! А ты собрался туда с бодуна и Громожопом?

Канцик заржал, как будто Маша рассказала анекдот про пьяного гоблина. Он сгрёб её в охапку, несмотря на её искры, которые слегка поджарили ему куртку, и притянул к себе.

– Маруся, не ссы, – сказал он, его голос был полон уверенности, как будто он уже разнёс полмира. – Я, блядь, Канцероген Лоботрясов, семнадцатый граф, и моё Пламя Похеризма спалит всё, что встанет на пути. А ты, сука, со мной, потому что без твоих молний я даже до Силантихи не доеду. Похер, война или не война, но Борис и пуштуны словят пиздец. А ща – в тачку, и к бабке.

Маша, всё ещё в ахуе, вырвалась из его рук, но её губы дрогнули в ухмылке. Она поправила остатки корсета, который уже держался на магии и упрямстве, и кивнула.

– Ладно, граф, хер с тобой, – сказала она, её голос был смесью злости и восхищения. – Но если ты сдохнешь на этой войне, я тебя из ада вытащу и молнией по жопе нашлёпаю. Погнали к Силантихе, но, блядь, если её кот опять шипеть будет, я его сама подожгу.

Канцик заржал, схватил Громожоп и рванул к выходу. Они запрыгнули в BMW, который всё ещё дымился от предыдущих молний, и рванули к Силантихе, пока особняк гудел от их магии, а крестьяне в деревне пили за победу. Но в голове Канцика крутилась одна мысль: Борис, пуштуны и их ебаные тапки – все они ещё не знали, какой пиздец их ждёт. Война, сука, только начинается.