Граф Таррагона. (4 книга серии)

ГРАФ ТАРРАГОНА.

ГЛАВА I.

Руанский порт.

Руан. Нормандия. Порт. 28 октября 1128г.

Оживление и суета, царившие в переполненном Руанском порту, были извечными спутниками торговцев, моряков, путников и паломников, хотя бы раз оказавшихся перед решительным выбором в своей грешной жизни - пуститься в морское путешествие, полное опасностей, невзгод и испытаний, таких опасных и непредсказуемых, что католической церкви, не мудрствуя лукаво, надо было причислить морские вояжи к епитимиям.

Морские разбойники – эти средневековые прародители пиратов и флибустьеров, внезапные шторма, постоянная болтанка, выворачивающая наизнанку, рифы, мели и полнейшее отсутствие сколь бы то ни было нормальных условий жизни на судне, вот, пожалуй, краткий набор «прелестей» жизни.

Мало кто обращал внимание на двух молодых людей, можно сказать, почти сверстников, стоявших на пирсе возле большого пузатого нефа, который, лениво покачиваясь на легких волнах, скрипел канатами, крепко привязавшими его к земле.

Оба молодых людей были, судя по выправке и манерам держаться, воинами, а их благородная внешность, скромные на первый взгляд, но весьма дорогие, если присмотреться внимательнее, одежды, широкие пояса, кинжалы, мечи на перевязях и шейные цепи, выдавали в них рыцарей, планировавших, скорее всего, совершить длительное морское путешествие.

Один из рыцарей – высокий, статный и рыжеволосый, был спокоен и, как могло показаться, излишне холоден. Второй же – наоборот был оживлен, часто жестикулировал, снабжая свою речь выразительными движениями рук. Он был несколько ниже и моложе своего товарища.

- Филипп, последний раз прошу тебя, останься… - Гильом де Ипр, это был именно он, крепко сжал руку товарища и, заглядывая ему в глаза с невыразимой тоской, прибавил. – Поговаривают, что его величество вскорости все-таки решится на крестовый поход. Поверь, это лучше, чем отправляться в Испанию! А?..

Филипп, хмурясь, ответил:

- Прости меня, брат мой де Ипр, но обстоятельства заставляют меня убыть за тридевять земель. Понимаешь, я дал слово… - он внезапно замолчал, подумав, что сболтнул лишнего. – Надо так…

Гильом де Ипр, так ничего толком и не поняв из его туманных предложений, вздохнул, покачал головой и, решившись на последнюю атаку, сказал:

- Что и кому ты обещал?..

Филипп внезапно побледнел, желваки заходили на его скулах, куда-то отвел глаза и ответил:

- Это неважно, клянусь тебе… - он собрался с силами и посмотрел товарищу в глаза. – Ты, как я понял, решил податься в услужение к его светлости де Блуа? – Гильом кивнул головой в ответ. – Вот и ступай. Я вассал его величества и не могу, как те проклятые фламандцы, менять оммаж…

Гильом шмыгнул носом и виновато ответил:

- А я ведь тоже фламандец. Только не подумай бог весть что обо мне! Граф де Блуа пообещал мне весьма приличную плату и по достоинству оценил мои таланты командира… - де Ипр развел руками, - сам ведь знаешь, брат, что я бастард, земель и замков у меня нет и, - он грустно опустил голову, - судя по всему, никогда не будет. А тут! Граф Тибо дал мне слово, что, если я не подведу его и его брата Этьена, то он вручит мне ключи от трех, понимаешь, трех замков в Шампани!.. – его глаза заискрились восторгом, - а там буквально рукой подать до земель моего батюшки-развратника, прости его господи. А еще он, это между нами, намекнул мне на возможность скорой и весьма увлекательной экспедиции за какой-то там короной. Хрен его знает, какой, но мне это и не важно. Самое главное, что будет возможность снова проверить себя и свой меч в деле!

Де Ипр перекрестился, вспомнив своего недотепу-отца, умудрившегося, не имея законных детей и наследников, заиметь единственного сына, да и то – бастарда!

Филипп улыбнулся, увидев своего боевого товарища таким возбужденным, увлеченным и оживленным. Он обнял его и произнес:

- Я понял тебя. Могу даже угадать, о чем он намекал. – Гильом вопросительно посмотрел на него. – Это, брат мой и друг, Англия…

Гильом открыл рот от удивления, с сомнением покачал головой, ответил:

- Ересь какая-то. Там король есть, он еще, как я понял, помирать не собирается…

Филипп засмеялся, похлопал его по плечу и заговорщицким тоном произнес:

- Все мы, как ты знаешь, в руках Господних… - он помрачнел и прибавил. – Вспомни твоего кузена и моего единственного друга, покойного Гильома Клитона…

- Это верно… - Гильом де Ипр набожно и истово перекрестился. Он едва не расплакался, вспомнив нелепую и странную смерть Гильома Клитона. – Как ты думаешь, Филипп, он на небесах?..

Филипп крепко сжал рукоять меча и ответил:

- Лично для меня, мой друг, он именно там, рядом со своим великим дедом…

- Ты едешь один?.. – Гильом поискал глазами слуг и удивился, когда понял, что де Леви едет в одиночестве. – Даже оруженосцев и конюших не взял? - Филипп молча развел руками. Гильом страшно испугался и, вытаращив глаза от изумления и удивления, сказал. – Господи! Да ты с ума сошел! Там же кругом одни враги, чужая земля, обычаи!..

- Ерунда… - Филипп показно засмеялся. – Бог не выдаст – свинья не съест!..

Гильом стал озираться по сторонам и, внезапно улыбнулся, увидев рыцаря, спешившего к кораблю в одиночестве.

- О! Ты не один, судя по всему. Еще один паломник, наверное…

Филипп крепко пожал ему руку и сказал:

- Вот видишь, Господь послал мне попутчика. Прощай, мессир де Ипр, Бог даст – увидимся еще когда-нибудь…

Де Ипр поклонился и ответил:

- Обязательно. Я твой должник…

- Перестань, Гильом, это лишнее… - Филипп направился к трапу, перекинутому на корабль с пирса. – Не жди отплытия, я не люблю, когда меня провожают…

- Храни тебе Господь… - Гильом незаметно перекрестил его, едва нога де Леви коснулась шаткого трапа, ведущего на борт нефа.

Париж. Месяц назад. Королевский дворец.

Беседа явно не клеилась. Напряженное состояние всех присутствующих в небольшой комнате нависло в воздухе грозовой тучей.

Людовик, молча просидевший почти всю беседу, резко поднялся и, метнув гневный взгляд на Сугерия, прошелся несколько раз по комнате, развернулся и, посмотрев в глаза молодому рыцарю, произнес:

- Как у вас, мессир де Леви, язык поворачивается бросать подобные резкие слова в адрес нашего верного слуги и добропорядочного аббата Сугерия?! Послушать вас, так выходит, что мы почти с самого начала знали о том, что было уготовано покойным графам Шарлю Доброму и Гильому Клитону! Ересь и бред!..

Сугерий, отнекивавшийся весь разговор с де Леви, с явным облегчением вздохнул, услышав слова поддержки из уст Людовика. Он приободрился и, расправив плечи, бросился в контратаку на Филиппа:

- Побойтесь Господа, сын мой! Мы прекрасно понимаем, что та горечь потери друга и христианнейшего рыцаря, коим был покойный граф-герцог Клитон, несколько помутила ваш рассудок… - он попытался положить свою сухонькую ладошку на волосы рыцаря, но тот тряхнул головой, выражая нежелание подставлять свою голову для его ласкового и вкрадчивого жеста. Сугерий хмыкнул и продолжил. – Роковое стечение обстоятельств, только и всего…

- Роковое?! – Возмутился Филипп. – Вы, монсеньор аббат, даже не представляете, насколько роковое! Фландрия, некогда мирная и верная, безвозвратно потеряна! Был перехвачен агент англичан, он, можно сказать, и руководил всем этим шабашем! Палач графа Гильома допросил его с пристрастием, а писец слово в слово записал все, что рассказал этот наймит!..

Сугерий бросил быстрый и испуганный взгляд на короля. Тот молча пожал плечами и кивнул ему, приказывая растормошить рыцаря.

- Значит, вы утверждаете, что были особые бумаги, явно доказывающие причастность короля Генриха к бунту во Фландрии? – аббат буквально буравил взглядом своих колючих глаз де Леви.

Филипп понял, что сказал несколько больше того, о чем желал поделиться с ними, спешно ретировался и, изобразив растерянность, пробурчал в ответ:

- Бумаги были, но они куда-то пропали. Покойный граф, - он решил соврать, мысленно прося прощения у покойного друга, - к несчастью, с ним разговаривал лично покойный граф Гильом, так что я не знаю ни имени, ни внешности агента.

- Жаль, очень жаль… - задумчиво произнес Людовик. – А мы, признаться, так рассчитывали на вас…

Сугерий, уцепившись за фразу короля, подумал, что, надавив на эти, как ему казалось, болезненные точки, он сможет убедить Филиппа де Леви изменить свое мнение и, возможно, разговорить, выведав еще что-нибудь:

- Неужели, мессир де Леви, покойный граф Гильом так ничего вам и не рассказал? Насколько я помню, он весьма сдружился с вами…

Филипп кивнул головой в ответ и произнес:

- Да, монсеньор, он просил меня об одной услуге…

Король и Сугерий почти хором сказали:

- О какой?..

Рыцарь выдержал паузу, посмотрел на каждого из них, после чего произнес:

- Его светлость просил меня сделать все возможное, чтобы освободить его отца, томящегося в узилище, куда его подло заточил Генрих – его младший брат-иуда! Он всерьез рассчитывал на меня, чтобы его отец надел корону Англии на свою, пусть и седую, но живую еще голову!..

Слова рыцаря произвели просто ураганный эффект на них. Король всплеснул руками и стал расхаживать по комнате, что-то бубня себе под нос, в Сугерий, сделавшись белее снега, растерянно хлопал глазами, но ничего не мог сказать.

Наконец, нервы Людовика не выдержали. Он подошел к рыцарю и, посмотрев ему в глаза пристально, спросил:

- Надеюсь, что это была глупая и неуместная шутка, мессир де Леви?..

Сугерий тут же пришел в себе и, часто закивав головой, поддакнул королю:

- Да! Это ведь была просто шутка?..

Филипп посмотрел на каждого из них и совершенно серьезно ответил:

- Отнюдь, ваше величество. Я поклялся и сдержу данную мною клятву любой ценой. Иначе, сами понимаете, я утрачу свою честь…

Людовик понял, что решимость рыцаря не наигранная, а получать такой вот подарок, когда он уже, можно сказать, прикупил братьев де Блуа, пообещав поддержку в возможном походе за короной, было уже непростительно. Ему очень не хотелось снова втягиваться в слишком уж затянувшуюся войну с графами, отвлекавшую его от более важных дел в королевстве. Решимость рыцаря, в случае удачного разрешения его клятвы, создавало новые проблемы, ведь сам Людовик, можно сказать, продал герцога Робера Генриху и позволил взять в плен, вслучае провала была большая вероятность новой войны с Англией, что также создавало большие проблемы. Король понимал, что Генрих Английский не упустит такого щедрого и неожиданного подарка, преподнеся папе Римскому в самом неприглядном свете попытку французского рыцаря, к тому же вассала Людовика, провести в его стране диверсию. А тут, как ни крути, можно лишиться моральной поддержки Святого престола и, что самое опасное, подвергнуться анафеме.

- Я приказываю вам отказаться от клятвы. Я – ваш сюзерен, помазанник Божий, и могу свою властью освободить вас от клятвы… - король решительно взглянул на де Леви.

Тот стойко выдержал взгляд короля и ответил:

- Увы, сир, это невозможно…

Здесь уже Филипп понял, что зря вообще завел разговор на эту тему, ввергая себя в такие дебри, что можно шею запросто сломать.

Сугерий вкрадчиво произнес:

- Мессир Филипп, мы весьма ценим ваши услуги, оказанные короне Франции. Полагаю, что его величество наверняка планирует щедро вознаградить своего верного слугу за те лишения, испытания и опасности, которым он подвергся на его службе…

Людовик закивал головой, рассчитывая, что обещания щедрых посулов подкупят де Леви. Филипп смекнул, что сейчас наступил именно тот удобный момент, когда можно изобразить легкое отступление, сохраняя позиции в целости и почти полной сохранности.

- Сир, я тронут и польщен… - он низко склонил голову, встал на одно колено и поцеловал руку короля, - ваша власть, как сюзерена и помазанника Божия, велика и всемогуща, а щедроты ваши уже сейчас воспеваются, сравнивая вас с Шарлеманем. Позвольте, сир, я в качестве искупления от данной мною клятвы покойному другу отправлюсь воевать в Святую землю?..

Людовик бросил быстрый взгляд на аббата, то молча кивнул головой. Король дождался, когда Филипп поднимет лицо к нему, и произнес:

- Ваше христианское раскаяние достойно уважения. Мы вознаградим вас сразу же после вашего возвращения из паломничества. – Он снова посмотрел на аббата, который показала ему пальцами красноречивый жест, намекая на деньги. Людовик крякнул и добавил. – Повелеваю сегодня же выдать вам из казны пять тысяч ливров серебром, а коли пожелаете – заемными бумагами, кои евреи-менялы превратят в полновесные деньги в любом уголке Европы, я уж молчу о святой земле…

- Благодарю вас, сир, - Филипп, тщательно разыгрывая покорность и кротость, поцеловал руку Людовика.

- Совсем другое дело, мессир де Леви, - вставил словечко аббат. – Мы не смеем больше вас задерживать…

Рыцарь поклонился и покинул комнату, оставляя их вдвоем. Едва дверь за ним закрылась, и стихли шаги де Леви, Людовик посмотрел на аббата и сказал:

- Мой «боевой шершень», оказывается, весьма буйного и увлекающегося нрава…

Сугерий тяжело вздохнул и ответил:

- Почти, как и его отец Годфруа. Только, к счастью, тот сдурел ближе к старости, постригшись в монахи, а этого безумство охватило уже с молодости…

Людовик кисло улыбнулся и заметил:

- Только, смею тебе напомнить, что его безумие не помешало ему разгрузить мой карман на добрых пять тысяч ливров! Хорошо будет, если он возьмет серебром не всю сумму…

- Ну, простите, сир. Иначе было нельзя… - с виноватым видом ответил аббат.

- Он в руках Господних. Если возвратится, значит, его сам Господь бережет. – Ответил Людовик. – Нам тогда, дабы не прогневить Создателя, придется еще что-нибудь придумать, лишь бы усмирить строптивца…

- Это, сир, если он вернется. – Сугерий вздохнул и опустил голову.

Людовик сел и развернул пергамент, стал долго водить по нему пальцем, беззвучно шевеля своими толстыми и мясистыми губами. Он поднял голову и сказал:

- Как ты думаешь, Сугерий, Тибо де Блуа не обманет нас и действительно отдаст Нормандию, едва он или его брат Этьен воцарится на престоле Эдуарда исповедника?..

Сугерий надул щеки и ответил:

- Сложный вопрос. Они, сами знаете, люди весьма ненадежные и своеобразные. Не зря ведь одного из их первых предков прозвали Тибо-обманщик!..

- Господи! Одни мошенники кругом! – громко произнес король. – Ни на кого положиться нельзя, никто слово не держит!

Сугерий хмыкнул и некстати произнес:

- Куда деваться, сир, коли и мы такие же…

Людовик побагровел и, гневно посмотрев на него, крикнул:

- Что?!..

Руан. Нормандия. Порт. 28 октября 1128г.

Филипп сидел в кормовой пристройке и молча смотрел на берег Нормандии, удалявшийся от него и убегавший на юго-юго-восток. Неф медленно набирал ход, кренясь на левый борт и вздымая веселые белоснежные буруны голубых волн, вспарываемых его острым носом.

Погода была неопределенная – в любой момент мог разыграться дождь, а от него два шага было и до шторма, так часто в это время года налетавшего на Английский канал.

Он медленно перебирал в памяти события последних нескольких месяцев, за которые судьба так дико и жестоко перемолола его судьбу, исковеркав или погубив попутно еще сотни.

- Мессир, вы позволите мне присесть возле вас на свежем воздухе? – вежливый, но уверенный в своих силах, голос отвлек его от тяжких и горестных раздумий. Филипп поднял голову и посмотрел на человека, подошедшего к нему. Это был высокий, почти его телосложения, рыцарь с темными, словно медь, волосами. Пожалуй, только чуть моложе, чем де Леви. Филипп радушно кивнул головой и рукой пригласил его присесть возле себя, показывая на соседний свободный стул. Рыцарь сел и, расправив складки своего длинного, на нормандский манер, сюркота, представился. – Мое имя Робер. Робер Бюрдет. Нормандец… - он замялся, окидывая взглядом черные, но сшитые из роскошной ткани, одежды соседа, - башельер…

Филипп приветливо улыбнулся и произнес:

- Филипп де Леви, сеньор де Сент-Ном. Очень приятно познакомиться…

Робер с явным облегчением вздохнул, опасаясь, что его спутник окажется обычным богатым жлобом и снобом, презирающим однощитовых рыцарей-бедняков. Но спокойный и почти равнодушный взгляд франка, которому, как понял он, было абсолютно все равно – знатен он или беден, успокоил рыцаря.

- Я решил отправиться в Испанию, поступить в услужение к какому-нибудь знатному сеньору или, если повезет, к королю, чтобы своим мечом добыть себе славу, богатство и земли…

«Бедняга, - подумал де Леви, - такой наивный. Мечтает, как и я мечтал год назад только о славе, богатствах и замках. Надо мечтать о спокойствии, живых и здоровых друзьях…

- О! Слышу слова рыцаря! – Филипп решил немного подбодрить своего попутчика. – Признаться, мессир, я тоже собирался ехать в Святую землю, но, услышав слова такого отважного и, несомненно, благородного шевалье, меняю планы и отправляюсь вместе с вами в Испанию. – Он открытым взглядом посмотрел на Робера. – Позволите мне составить вам компанию? Вдвоем, думаю, нам будет веселее и спокойнее…

Робер растерялся. Столь активное проявление искренних чувств франком смутило его. Он засомневался о том, не издевается ли над ним собеседник.

- Вы изволите посмеяться надо мной, мессир?.. – его рука легла на рукоять меча.

Филипп снял покрывало со столика, стоявшего возле стульев, обнажая кувшин, несколько кубков и мясо, уже успевшее остыть.

- Прошу вас, в знак моего искреннего расположения к вам, разделить со мной трапезу…

Робер сглотнул слюну, он не ел уже пару дней, питаясь лишь сухарями и экономя каждое денье.

- К моему сожалению, мессир, я вынужден отказаться. Я держу пост, а сейчас, когда мы на море… - он попытался неуклюже отговориться и оправдаться, опасаясь, что его сосед потребует разделить не только трапезу, но и плату за нее.

Филипп понял, что его рыцарь смущен и действительно беден, улыбнулся и сказал, успокаивая соседа:

- Я уже оплатил обеды, ужины и вино до самого прибытия в Испанию, так что теперь, мессир Робер, я умоляю вас составить мне компанию. Здешние порции слишком велики для меня одного, а кушать в одиночестве я не привык.

Робер обрадовался и облегченно вздохнул.

- Разве вас не сопровождают слуги, оруженосцы, конюшие?.. – он посмотрел по сторонам.

Филипп разлил вино и, усмехнувшись, ответил:

- Я решил, также как и вы, путешествовать налегке. Наказание, коему я сам себя подверг, не терпит излишеств…

Робер не стал вникать в подробности наказания, побудившего его нового знакомого отправиться в столь далекое и опасное путешествие, отломил кусок холодной баранины и, впившись в него зубами, принялся с наслаждением хрустеть. Де Леви неспешно выпил вина, поддел кинжалом средних размеров кусок и присоединился к нему.

Несколько минут раздавалось бодрое чавканье, прекращаемое разве что на то, чтобы запить пряное мясо вином.

- Мессир Робер, - Филипп дождался, пока его сосед не насытится вволю, вытер жирные губы рукавом своего гамбезона и сказал. - Мессир Робер, откуда вы родом?..

- Из Нормандии, сеньор де Леви, если не ошибаюсь?.. – ответил ему нормандец.

- Нормандия большая… - де Леви попросил его рассказать о своей жизни и семье.

Робер смутился, покраснев до корней волос, но решил не обижать своего столь щедрого и радушного соседа:

- Западная Нормандия, мессир, почти на границе с Бретанью…

Филипп удивленно поднял брови:

- Бог мой! Это, наверное, в тех самых местах, где, если не ошибаюсь, властвовал сам легендарный Роланд, поставленный на маркизат самим Карлом Великим?!..

Робер покраснел еще гуще, кивнул и с гордостью ответил:

- Именно так, мессир Филипп…

- Прошу вас и требую, чтобы вы называли меня Филипп, опустив излишние манеры. – Филипп де Леви положил ему руку на ладонь, выказывая расположение к соседу.

Робер пожал плечами и ответил:

- Как вам будет удобно, мессир… - он запнулся. – Филипп…

- Вот и прекрасно, Робер… - кивнул ему в ответ де Леви, – вы, я полагаю, тоже не возражаете?..

- Нисколько, это честь для меня… - поклонился в ответ Робер Бюрдет.

Филипп снова разлил красное анжуйское вино по кубкам, кивком головы предложил собеседнику взять свой кубок, и сказал:

- Предлагаю тост. За великого Роланда! Вашего земляка…

- За Роланда!.. – Робер залпом выпил кубок и немного захмелел. – Вы, Филипп, даже не поверите. Но наш родовой замок расположен всего-то в двадцати лье от места, где раньше стояла деревянная башня, в которой, по поверьям, и жил сам великий Роланд!..

- Потрясающе! – подыграл ему Филипп.

- Наш род старинный, но, к несчастью для меня, бедный… - начал свой длинный рассказ Робер.

Невысокий и широкоплечий рыжеволосый крепыш молча наблюдал за тем, как неф медленно покидал акваторию Руанского порта, кивнул с довольным видом и направился к городу.

Он медленно прошелся по его кривым и узким улочкам, помолился на колокольню, приценился у лавочников о стоимости хлеба, вина и кур, после чего пересек базарную площадь и, толкнув низенькую стрельчатую дверцу, вошел в кособокий двухэтажный домик, одним боком развернувшегося к рынку.

Он поднялся на второй этаж, открыл дверь комнаты ключом, закрыл ее за собой на щеколду внушительных размеров, сел за стол, развернул малюсенький клочок пергамента и стал что-то выводить на нем пером, обмакивая его периодически в тушь.

Закончив свою писанину, крепыш прищурился и медленно прочитал текст, с довольным видом кивнул, зажег свечу и стал капать растопленный воск на пергамент, стараясь залить его ровным слоем, свернул его в рулон. Потом незнакомец, кряхтя, поднялся на чердак дома. Там стояла большая клетка с голубями, он вынул одного из сизарей, привязал рулончик пергамента к его ножке и, растворив окно, выпустил голубя на свободу.

Почтарь, сделав несколько кругов над домом, полетел, держа курс на север, в Англию…

ГЛАВА II.

Робер Бюрдет.

- Наш род старинный, но, к несчастью для меня, бедный… - начал свой длинный рассказ Робер. Он вздохнул и, махнув рукой, продолжил. – Предки слишком верно исполняли свой оммаж герцогам Нормандии, что почти полностью растратили имущество, земли и угодья. Остался только замок, да и он в закладе сейчас… - Робер заскрипел скулами.

- Что так? – удивился Филипп. Он посмотрел на соседа и понял, что тому трудно говорить – настолько он был расстроен. – Нет, если вы не желаете…

- Отчего же… - с напускной бравадой ответил Робер. Он уже порядком захмелел. – Вы не поверите, Филипп, но бывают честные вассалы. Дед, к примеру, сопровождал покойного короля Гильома Завоевателя, надеясь на благосклонность после покорения Англии. Но Гильом, царствие ему Небесное, оказался довольно-таки скупым и ничего деду не дал, даже забыл о компенсации…

- А я думал, что великий Гильом был щедрым королем… - поддакнул ему де Леви.

- Как бы не так!.. – завелся Робер. – Он был щедр только со своими приближенными, да и то только с теми, кто лизал его жирный зад!..

- Мне кажется, что вы немного резко высказались об умершем… - поправил его де Леви. – Мы в море, а гневить Господа, особенно в таких условиях, не стоит…

- Вы правы, Филипп… - смутился еще больше Робер. – Я отчасти не прав. Одного, правда, дальнего родича великий Гильом, все-таки, озолотил, сделав его самим сенешалем Англии!.. - Филипп вздрогнул, но не подал вида. – Род де Биго? Вы, часом, не слышали о нем?..

- Нет… - соврал Филипп, похолодев изнутри. – Не привелось…

- Жаль… - ответил Робер, - хотя, если честно, я его и сам-то ни разу не видел! Так вот, - он снова налил себе вина, отхлебнул и продолжил, - дед вернулся из славного похода несолоно хлебавши. Но, слава Богу, это только полбеды… - он грустно вздохнул, - мой отец, царствие ему Небесное, - вдохновившись религиозным одухотворением, вызвался сопровождать самого герцога Робера Куртгёза в памятный крестовый поход! Он, мне священники рассказывали – они-то врать не будут, бился плечом к плечу с герцогом, прошел все самые кровавые и страшные битвы! Дорилея, Антиохия, Иерусалим и Аскалон! Герцог Робер был великим воином, отважным и благородным рыцарем, честным и чистым, словно святой Жорж!.. – Робер с силой ударил кулаком по столу.

- Истину говорите, Робер! Герцог Куртгёз был и остается великим рыцарем и настоящим королем Англии!.. – Филипп понял, что его собеседник восхищен герцогом, вот и решил подыграть ему.

- Именно, Филипп! – Робер воскликнул, взмахивая руками, - он был настоящим христовым паломником! Он ничего не хотел в Святой земле, лишь отбить Гроб господень и вырвать его из рук неверных! Он пообещал моему отцу, что, когда они вернутся домой, Робер сделает его сенешалем западной Нормандии, вручит в лен замки, угодья и позволит распускать квадратный пеннон в сражении!..

- Великая честь для любого шевалье… - Филипп учтиво склонил голову.

- Но, к несчастью для отца и полнейшему горю для меня, - вздохнул Робер, - герцог сначала зажился в Апулии у своего тестя и жены Сибиллы, а когда вернулся, оказалось, что Нормандию и Англию самым наглейшим и вопиющим образом прикарманил его младший братец!..

- Это подлый поступок, я с вами полностью согласен…

Робер встал, прошелся по качающейся палубе, едва не упал, вовремя уцепившись руками в борт нефа, икнул и ответил:

- Что-то меня шатает сильно…

- Не пугайтесь, Робер, мы, все-таки, на корабле… - засмеялся Филипп.

- Я и забыл… - засмеялся в ответ нормандец. – Увлекся рассказом…

- Если вы не против, - Филипп посмотрел на темнеющее небо, - мы можем спуститься в мою каюту, там, кстати, много места, там вы и продолжите, если хотите, свой увлекательный рассказ. Заодно, прошу вас искренне, - де Леви положил руку на сердце, - можете разделить каюту со мной до конца путешествия. Там есть свободный топчан…

Робер замялся. Филипп понял, что у него нет лишних денег и сказал, успокаивая соседа:

- Каюта оплачена полностью до прибытия в порт. Капитан не станет возражать, а одному мне скучно и тоскливо… - он искренне посмотрел в глаза нормандцу. Тот с радостью кивнул и стал собирать остатки еды, кубки и кувшин с вином. Филипп стал ему помогать.

Они спустились в каюту, расположенную в кормовой надстройке нефа. Робер сбегал в трюм и притащил пару узлов с вещами, копье, щит, бочонок с хранящейся в нем кольчугой, и шлем.

- В тесноте, да не в обиде… - поприветствовал его Филипп.

Робер быстро разложил свои небогатые пожитки, улегся на топчан и сказал:

- Вы не желаете спать, Филипп?.. – Тот отрицательно покачал головой в ответ. Нормандец обрадовался и предложил. – Хотите, я продолжу свой рассказ?..

- Окажите мне милость… - Робер зевнул и, потянувшись, поглядел на куски холодного мяса, принесенного им в каюту. Филипп заметил, что его спутник, видимо, так изголодался, что до сих пор не может унять свой желудок, и предложил рыцарю. – Не желаете ли перекусить?..

Робер с радостью закивал головой, вынул свой старенький кинжал с выщербленным лезвием и простой деревянной рукоятью, поддел им увесистый кусок, откусил, вернее сказать – проглотил его почти не жуя, запил вином, вытер губы и возобновил свой прерванный рассказ:

- На чем я остановился, простите?..

- Пленение герцога Робера… - произнес Филипп, устраиваясь поудобнее.

- Ага! Так вот, мессир, после пленения герцога Робера в Нормандии начались, как бы мягче сказать, притеснения тех сеньоров, кто поддерживал его высочество в справедливых притязаниях на корону. В их число попал, как это не трудно угадать, и мой отец. – Нормандец тяжело вздохнул, очевидно, что эти воспоминания доставляют ему сильный душевный дискомфорт. – Ни о каких, разумеется, должностях, титулах и наградах уже не могло быть и речи! Наоборот! Непонятно какими там путями, но приспешники нового короля-узурпатора откопали кучу заемных бумаг и прочей ерунды, стали оспаривать у отца права на многие земли, еще остававшиеся у нас. Короче говоря, - Робер обреченно махнул рукой, - к прошлому году у нас ничего толком не осталось, одни лишь долги, долги, долги…

Филипп приподнялся на локтях, удивленно посмотрел на него и спросил:

- Но, разве у вас не было ни единого письменного подтверждения ваших прав на земли? Может, в какой-нибудь церкви или монастыре была запись, сделанная много лет назад?..

Робер отрицательно покачал головой и ответил:

- Отец утверждал, что якобы есть или были. Но, как мы ни искали, так ничего толком и не нашли. У нас отняли все, да и в придачу к этим злосчастьям еще и долги навесили непонятно какие! Вот я, после смерти батюшки, и продал замок, вернее сказать, оставшийся дом. Замок был уже забран за долги…

- Господи, - выдохнул Филипп, ужасаясь беспределу, творимому чиновниками-лизоблюдами Генриха. – Если бы я услышал это от вас лично – никогда бы не поверил в то, что такое возможно в христианском мире!..

- Возможно и не такое, сеньор…

- Я просил называть меня Филиппом… - поправил нормандца де Леви.

- Извините, Филипп, расчувствовался… - ответил Робер. – Они ведь, вы просто не поверите, решили и вовсе добить моего отца, в чем, кстати, и преуспели, объявив всенародно, что он, якобы, до сих пор числится сервом герцога Нормандии, так как они не видели вольной грамоты! Такой позор! А она, эта вольная грамота, клянусь честью, была! Она хранилась в Руане, в архиве герцогов, а список с нее был у нас и хранился в часовне…

- Ее, что, выкрали?.. – Филипп был просто потрясен. – Кошмар какой-то…

- Очень даже запросто, - Робер шмыгнул носом, виновато улыбнулся, развел руками в стороны и сказал. - Они потом мне прямо так и намекнули, что, мол, не станут клеймить меня, словно беглого раба, если я соберу вещички и отправлюсь в Святую землю, дабы там, они так и сказали, искупить грехи и подлости моих предков. Вот как!..

- И вы, значит, собрались в Святую землю?.. – Филипп сжал кулаки, сочувствуя нормандцу.

- Я бы, конечно, рад. – Ответил Робер. – Иерусалимскому королю или князю Антиохии, я знаю, нужны добрые мечи. Он даже жалует рыцарей феодами, но, - он грустно опустил голову, - средств, вырученных мною за дом, едва хватило на оплату морского путешествия до Испании…

- Не переживайте так, Робер! – Филипп поднялся с топчана и, присев возле нормандца, положил руку на его плечо. – Мне кажется, что господь послал меня именно для того, чтобы помочь вам снова возвратить свое доброе имя, так нечестно отнятое и поруганное злодеями и клеветниками. Будем путешествовать, и будем сражаться вместе! Вы согласны?..

Он пристально посмотрел в глаза Роберу. Тот несколько секунд колебался, после чего одобрительно кивнул ему в ответ и улыбнулся.

- Спасибо, Филипп…

- Пока, Робер, меня не стоит благодарить… - смутился де Леви. – Наша с тобой задача – вернуть былую славу и гордость твоей фамилии! И, поверь, о ней снова заговорят, причем, с восхищением…

- Дай-то, Бог… - перекрестился нормандец, успевший привязаться к французскому рыцарю всей душой. Его юношеское сердце было таким чистым и могло так чутко улавливать обман, но в эти минуты он молчало, не ощущая тревоги, и билось от радости…

Ровно через сутки на стол Гуго де Биго легла записка, отправленная с голубиной почтой неизвестным рыжеволосым крепышом. Он осторожно развернул ее, пробежал глазами текст и тихо произнес:

- Вот, скотина. Он уплыл в Испанию с каким-то нормандским рыцарем. Вот судьба-злодейка! Агенту так и не удалось сесть на судно вместе с ними, теперь будет догонять их на ближайшем корабле… - Гуго еще раз прочитал имя и фамилию нормандца, задумался и, улыбнувшись, присвистнул. – Господи! Это судьба. Робер Бюрдет, если не ошибаюсь, мой дальний родич… - он напряг память, тяжело вздохнул и, скомкав пергамент, швырнул его в камин. – Жаль, что я ни разу не видел его, как собственно и самого де Леви. Агент написал, что и сам едва рассмотрел франка – рыжеволосый, ростом под туаз, или чуть меньше. И все… - Гуго тяжело вздохнул, ударил кулаком по столу, - таких рыжеволосых рыцарей, пожалуй, полно в Европе… - Гуго снова всмотрелся в пергамент и обрадовано хлопнул себя по колену. – Все верно! Агент, как я и запланировал, отправляется следующим кораблем и попробует отыскать де Леви в Испании. Гибель франка на чужбине не вызовет лишних подозрений, там воюют с неверными – смерть там вполне обыденная вещь…

Он встал, подошел к пылающему камину и, скомкав маленький кусок пергамента, швырнул его в огонь. Пламя мгновенно поглотило этот жалкий скомканный листок…

Гуго потянулся, зевнул, почесал лопатку – надо было уже давно помыться, но он всегда ленился, оттягивая это удовольствие до последнего, пока, как говорится, не приспичит. Пока он не начнет так «благоухать», что даже король Генрих, который после смерти своих сыновей в море стал всячески пренебрегать мыльней, не начинал фыркать и коситься на него, как на зачумленного.

Биго с довольным видом посмотрел на потолок, ухмыльнулся и, потерев руки, направился к королю. Филипп де Леви стал для него отыгранной фигурой, чья смерть была лишь оттянута временем.

Он еще не знал, да и никогда уже не узнает об исполнении задания.. Его агент вышел в море только через два дня – бушевал шторм, превративший Ла-Манш в жуткую и адскую мешанину. Он большим трудом сумел нанять легкий рыбацкий корабль, которому удалось обмануть судьбу и проскочить пролив, но сразу же за Бретанью попасть в жуткий ураган и потонуть в бурных и неспокойных водах Бискайского залива…

Почти неделю пути, разделявшего Руан от маленьких северных портов Испании, рыцари общались между собой и практически не выходили из каюты, разве что по нужде или для пополнения запаса еды и питья.

Слава Богу, что шторма они так и не застали. Резкие порывы юго-западного ветра отнесли его севернее. Правда, из-за этого ветра нефу приходилось то и дело закладывать широкие галсы, отчего частенько скрипел такелаж, да противно, с завываниями, трещала обшивка судна.

Но рыцари – все-таки молодость и здоровье их крепких организмов сыграли важную роль – уже к исходу второго дня пути почти перестали обращать внимание на небольшую болтанку.

Робер, вволю наевшись и утолив свой звериный голод, все-таки он толком и нормально не ел почти десять дней, дожидаясь отправки нефа в Испанию, практически без умолку рассказывал о свой жизни в Нормандии, не упустив ни малейшей подробности.

Филипп с нескрываемым интересом слушал немного сбивчивый, но достаточно красочный и живой рассказ товарища по путешествию, запоминая имена родителей, предков и всевозможные моменты из жизни рода Бюрдет. Он, нет-нет, но иногда прерывал повествование спутника, задавая уточняющие вопросы, послушно кивал головой и даже спорил, особенно в тех местах рассказа, где затрагивались взаимоотношений Нормандии с Францией. Здесь, как ни крути, а срабатывал уже въевшийся во франка рефлекс – король всегда прав и за него надо стоять горой. Хотя, в эти моменты де Леви особенно остро и пронзительно ощущал внутреннюю душевную напряженность, ведь и его Людовик, хоть и помазанник Божий, а грубо и неприкрыто использовал, морально переломал и, в конце концов, практически открыто запретил исполнять клятву, данную им над телом Клитона.

Он сжимал зубы и отводил глаза в сторону, словно боялся, как бы нормандец не увидел его внутренний душевный раздрай, царивший в самой глубине его сердца…

Так прошли еще несколько дней пути…

Когда же Робер, смутившись, попросил Филиппа немного рассказать о себе, де Леви долго отнекивался, но, не устояв перед искренними взглядами соседа по каюте, сдался, правда, решил все-таки рассказать о себе лишь отчасти. Его тяготило прошлое, да и на Робера могло отрицательно подействовать услышанное, ведь, как ни крути, а именно он был возле молодого герцога в минуту его смерти, именно он мог попытаться заслонить собой тело Гильома и принять этот проклятый арбалетный болт на себя. Но…

- Я тоже, можно сказать, родился в очень простой и скромной семье… - Филипп долго пыхтел, прежде чем смог начать свой рассказ, - мой отец сейчас монах. Мне трудно объяснить, что подвигло батюшку оставить свет и уйти в монастырь, но… - он снова вздохнул, - Бог ему судья. Сейчас он, - Филипп запнулся, отвел глаза в сторону, словно смущаясь слушателя, - он сейчас епископ в Шартре…

Робер даже подскочил от неожиданности, всплеснул руками и громко крикнул:

- Все! Я знаю! Вернее сказать – я слышал о нем! Это же монсеньор Годфруа де Леви! Святой рыцарь!.. - Нормандец с восхищением стал трясти руку Филиппа. – Даже у нас, в Нормандии, уж насколько мы, если быть честными, недолюбливаем французов и короля Людовика, очень уважают этого сеньора!

- Право, не стоит... – Филипп высвободил руку из его крепкого хвата. – Мой отец, всего лишь…

- Всего лишь рыцарь, нашедший Господа! – вставил Робер. – У нас до сих пор ходят легенды о том, как он вынес на руках тело убитого друга! Даже сам король Генрих, этот подлый узурпатор, - Робер презрительно передернулся, - и тот возымел стыд, взял, да и остановил ход сражения под Бремюлем!.. – он весело подмигнул де Леви. – Согласись, а ведь мы здорово надрали вам зад тогда, а?..

- Я не участвовал в этом сражении… - попытался отговориться де Леви.

- Ой, прости меня, если я чего-то лишнего сказал… - стушевался Бюрдет. – Сам не пойму, с какого перепуга я возрадовался победе Генриха…

- Ерунда, Робер… - Филипп улыбнулся. Ему импонировала почти детская искренность нормандца, сохранившего способность на чистые и несдержанные эмоции. – Я нисколько не обиделся. Так вот, - он продолжил свой рассказ, - детство своё я провел в небольшом, но очень крепком, почти неприступном замке в Иль-де-Франсе. Местечко Сент-Ном. Не слыхал? – Робер отрицательно покачал головой. Этого и следовало ожидать, Филипп усмехнулся, - совсем тихое местечко, окруженное лесами…

- Кабанов, наверное, полно… - задумчиво произнес Робер., - да и оленей тоже…

- Верно! – Франк хлопнул его по плечу, - как вернемся, сразу же ко мне! Милости прошу! Такая, брат, охота! Закачаешься!..

- С превеликим удовольствием, Филипп! – Робер радостно кивнул головой.

Де Леви машинально кивнул в ответ, посмотрел в окно, откуда открывался прекрасный вид на слегка волнующееся море, вздохнул и продолжил:

- Потом я служил во Фландрии вместе с покойным графом Гильомом Клитоном…

Услышав это имя, Роббер вскочил, да так резко и быстро, что сильно ударился головой о балку судна, на которую опирался потолок их небольшой, но весьма уютной каюты.

- Матерь Божья… - потирая ушибленное место на голове, произнес Бюрдет. Он сел, продолжая массировать место ушиба, его глаза были так широко распахнуты, что казалось – они вот-вот выскочат из орбит. – Так вы тот самый «боевой шмель»?! Это вы командовали тяжелой феодальной конницей его светлости?!..

Филипп смутился и с виноватым видом развел руки – мол, всякое бывало.

- Кем только меня не обзывали! И «осой», и «шершнем»… - он вздохнул и опустил голову. Потом резко поднял ее и, глядя в глаза товарищу, произнес. - Единственное, что могу сказать четко, - де Леви с трудом сдерживал слезы, готовые нахлынуть на его глаза, - я именно тот человек, который не сумел отвести роковую стрелу от тела графа Гильома…

Он встал, повернулся спиной к Бюрдету и, подойдя к окну каюты нефа, уставился на безбрежную синеву моря, покрытого мелкими серебристо-белыми барашками волн. Голубое и величественное безмолвие, окружавшее корабль со всех сторон, делало все, что он пережил и о чем вспоминал, таким мелким и неважным в сравнении с этим величием природы.

Робер поднялся и подошел к нему.

- Это твоя епитимья? Верно?..

Филипп не стал спорить и рассказывать ему о том, как король почти предал его и практически в открытую запретил исполнять клятву. Это незачем было знать нормандцу.

- Угадал… - он с большим трудом улыбнулся, вернее – натянул некое подобие улыбки на лицо. – Пойду, пожалуй, пройдусь по верхней палубе…

- Да-да, конечно… - Бюрдет понимал, что его товарища надо оставить в покое и больше не теребить его все еще не затянувшиеся и болезненные душевные раны.

Филипп немного прогулялся по палубе, кутаясь в меховой плащ под резкими порывами юго-западного встречного ветра и наблюдая за резкими и широкими галсами суда, продирающегося к югу, несмотря на встречный ветер.

Он вышел на корму и уселся на стул, намертво закрепленный большими гвоздями с проржавевшими шляпками к доскам палубы, плотно закутался в плащ, выставив ветру только кончик носа, согрелся и, сам того не заметив, погрузился в воспоминания о последних месяцах, проведенных в Париже…

ГЛАВА III.

Принцесса Констанс.

25 сентября 1128г. Париж. Королевский дворец.

Он шел, громко стуча шпорами по старым и истертым плитам коридора королевского дворца. Раздражению не было предела. То, что и каким тоном сказал ему король, просто поразило его, перевернуло в его голове все вверх ногами, перемешало все в его голове…

- Оставьте эти пустые и бредовые затеи, мессир де Леви! – именно так и ответил Людовик, услышав от него о клятве освободить из тюрьмы герцога Робера Куртгёза. – Мало ли, какие клятвы можно с дуру дать над телом боевого друга! Если, вот так, каждый начнет клятвы раздавать направо, - король взмахнул руками, напоминая своим жестом большого и толстого пингвина (правда, они еще не знали об их существовании). – Европа утонет в кровавом месиве! Забудьте, - Людовик неотрывным взглядом своих тяжелых и холодных глаз посмотрел на рыцаря, – забудьте об этом, вы – мой вассал! Не пристало еще спорить с вассалом! – Он резко ударил кулаком по столу и крикнул. – Вам стоит выбросить из головы эту глупость и приступить к своим обязанностям! – Филипп исподлобья посмотрел на него. Король удивился его волчьему взгляду, вскинул брови и произнес. – Ба! Мы уже научились зубы показывать…

Филипп учтиво поклонился королю и ответил:

- Жизнь научила, сир…

Людовик молча посмотрел на него, смерил с головы до ног, усмехнулся и, переведя взгляд на Сугерия, сквозь зубы произнес:

- Вот и обласкай невежу…

Сугерий что-то хмыкнул в ответ и коршуном посмотрел на Филиппа.

- Мессир рыцарь! – Он вскочил со стула и подбежал к Филиппу. Тщедушный и маленький, он едва доходил до плеча де Леви. Для придания убедительности своим словам, аббат стал отчаянно жестикулировать, пытаясь помочь своими суетливыми жестами в доведении мысли короля. – Филипп! Вы должны понять, зарубить себе на носу – воля сюзерена это закон для вассала! Его величество беспокоится за вас, ведь вы ему, почти как сын родной. Он вас обласкал, приблизил к своему дому, познакомил с молодым, - он запнулся, - с покойным ныне герцогом Гильомом, вы понравились его дочери! А вы?!..

Филипп отшатнулся. Это был удар ниже пояса, удар мастерский, нанесенный опытным бойцом, именно тогда, когда и положено было нанести. Де Леви молча захлопал глазами и сделал шаг назад, словно защищаясь от атаки Сугерия. Людовик, молча наблюдавший за ними, встал и, желая изобразить из себя сердобольного и довольного монарха, подошел к рыцарю, положил ему свою большую, словно лопата, ладонь на плечо и сказал:

- Не мучьте себя и уважьте мои седины. Я могу избавить вас от данной клятвы. - Он бросил быстрый взгляд на аббата, тот молча кивнул. Людовик приосанился и добавил. – Божьей волей и по моему велению снимаю с вас, мессир де Леви и де Сент-Ном, клятву и полагаю, что отныне вы чисты перед Господом – нашим Творцом.

Только сейчас до Филиппа дошло, в какую изощренную ловушку он попал. Напоминание о несбыточной мечте – возможной женитьбе на дочери короля, молодой и прекрасной Констанс, выбило его из седла и превратило в жалкого и безвольного человека, недостойного того, чтобы называться рыцарем и вообще – честным человеком…

Но холодный взгляд Людовика и колкие бегающие глазки его всесильного министра насторожили рыцаря. Филипп решил не отказываться от своей клятвы.

- Я признаю свои заблуждения, сир… - он опустил голову и встал на одно колено перед Людовиком. – Позвольте мне искупить вину и наложить на себя епитимью, отправившись в Святую землю…

Они переглянулись. Король с явным облегчением вздохнул и кивнул головой. Сугерий едва сдерживал улыбку змеи.

- Раз вы повторно настаиваете, тогда извольте, мессир де Леви. Мы еще в тот раз распорядились, дабы вам выдали из казны приличную сумму. Негоже королевскому «боевому шершню» терпеть лишения.

- Ваша щедрость безгранична, сир… - Филипп, с трудом сдерживая закипающие эмоции, прикоснулся губами к руке короля.

- Ступайте…

Кто-то окликнул рыцаря. Филипп остановился и, понял, что покинул покои короля в таком сильном смятении и даже не заметил, как прошел по коридору из одного конца до другого, почти до дверей покоев принцессы Констанс. Это была она.

- Мессир Филипп, - нежный, словно небесный голосок молодой девушки, как ушат холодной воды, привел его в чувство. – Куда вы так спешите? Вы, право, чуть было не сбили меня на пол…

Он неуклюже поклонился и, покраснев, ответил:

- Простите, ваше королевское высочество…

Констанс удивленно посмотрела него, ничего не поняла и обиженно надула свои прелестные пухлые губки:

- Почему вы такой!..

Филипп посмотрел на нее:

- Принцесса, я не понимаю…

- Это я ничего не могу понять, Филипп. – Его имя она произнесла с таким чувственным придыханием, что у рыцаря закружилась голова от нахлынувших чувств. – Вы такой странный сегодня… - она часто заморгала своими длинными и пушистыми ресницами. – У вас что-то стряслось?..

Филипп обомлел. Ее нежный и искренний голос, словно освежающий ручеек проникал к нему в сердце.

- Простите, Констанс… - он упал на одно колено перед ней и прикоснулся губами к ее маленькой ручке. – Простите мне мою неловкость…

Она растерянно посмотрела по сторонам, в окно, улыбнулась и быстро коснулась пальцами до его волос, отдернула руку.

- Вы прямо какой-то странный сегодня. Вас, надеюсь, не мой батюшка обидел?..

- Нет-нет, что вы… - он опустил глаза, боясь, что она сможет прочесть в них его ложь. – Нисколько. Я уезжаю…

Она побледнела, ойкнула и, прикрыв губы рукой, часто-часто заморгала глазами, пытаясь сдержать набегающие слезы.

- Как же так… - ее голос дрожал, каждый звук трепетно и нежно касался души и сердца рыцаря, заставляя его замирать и биться учащенно, отдаваясь колокольным набатом к голове. – Вы только-только вернулись домой… - она резко отвернулась от него и украдкой вытерла слезы. – Вы! Вы… - она снова повернулась – ее лицо раскраснелось, щеки пылали, а большие прелестные глаза были полны слез, - вы неотесанный мужлан! Чурбан бессердечный! Вот вы кто! Так же нельзя…

Она инстинктивно припала к его груди. Филипп онемел от неожиданности. Он не находил слов в свое оправдание, только шумно сопел, выпуская воздух ноздрями.

Принцесса Констанс вскинула голову и тихо прошептала:

- Не надо. Не уезжай…

Он напрягся, собирая все силы в кулак и пытаясь трезво и реально смотреть на мир, жестокость, бессердечие и цинизм которого окружали рыцаря со всех сторон, вздохнул и ответил:

- Констанс, я вынужден уехать…

- Бессердечный чурбан… - она фыркнула и, надув обиженно губки, отстранилась от него, сделала шаг в сторону, но снова развернулась и, умоляюще глядя ему в глаза, тихо сказала. – Придите сегодня ко мне вечером. Я имею обыкновение прогуливаться перед сном в саду, что с тыльной стороны дворца. Надеюсь, ваше путешествие может обождать до утра завтрашнего дня?..

- Да… - он поклонился и пошел по коридору…

Когда он вышел из комнаты короля, Людовик раздраженно посмотрел на Сугерия, топнул ногой и произнес:

- Вот, скажи мне на милость, что мне делать с такими вот вассалами, упертыми и настырными! Клятвы им, понимаешь, надо исполнять!..

Сугерий отвел глаза и виноватым голосом ответил:

- Сир, на мой взгляд, мальчик слишком уж близко к сердцу принял смерть молодого Гильома. Сами себя вспомните…

Король усмехнулся и ответил, глядя в окно:

- Ты говори-говори, да не заговаривайся! Одно дело – помазанник Божий, а другое дело – рыцарь, чей отец был моим сервом!..

Аббат кашлянул в кулак, потер нос и, хмурясь, сказал:

- Луи, не надо так жестоко говорить о тех людях, кто верой и правдой служил вам и короне Франции. Во всем, что случилось с его отцом, да и с молодым Филиппом, виноваты мы оба…

- И, все-таки, жаль парня… - уже мягче произнес король. Он повернул голову, изобразил на своем лице разочарование, и, глядя в глаза Сугерию, прибавил. – Лишь бы он в дурь окончательно не впал. Пусть убирается в крестовый поход к чертовой матери!..

Сугерий перекрестился:

- Луи, вам, случаем, не жаль еще одну переломанную и исковерканную душу?..

Людовик подпер рукой подбородок, задумался и ответил:

- Нет, если это касается дела короны Франции. Я буду делать все, лишь бы Нормандия оказалась под скипетром короны…

Сугерий встал, поклонился и ответил:

- Господь вам судья, ваше величество.

Людовик сделался мрачнее тучи, побагровел и, сверкнув глазами, сказал:

- Перед творцом я, как-нибудь, отвечу. Надеюсь, что мои потомки поймут меня… - он замялся и, подумав, добавил, - когда-нибудь.

- Тогда, с вашего позволения, я осмелюсь вас спросить…

Людовик выдохнул, почесал затылок:

- Спрашивай… - он поднял глаза и уставился в потолок.

- Ваша дочь Констанс, насколько я могу судить, влюблена в молодого де Леви. - Людовик усмехнулся в ответ. Сугерий сделался предельно серьезным, неотрывно посмотрел в глаза королю и продолжил. – Вы же, насколько мне не изменяет память, сами как-то обмолвились о помолвке…

- Что?! – Людовик покраснел и надул щеки. – Ты, часом, не сошел ли с ума?! Моя дочь?! За какого-то там мелкопоместного рыцаря?!..

- Но ведь вы сами привели в пример покойного Ангеррана де Шомона, за сына которого вы выдали Изабель…

- Ха! – Оскалился король. – Подумаешь! Выдал бастрадку за дурачка, папаша которого с радости так накуролесил в Нормандии, что о нем до сих пор там без дрожи и не вспоминают!..

Сугерий закрыл рукой рот и удивленно посмотрел на Людовика. Таким безжалостным, черствым и бессердечным он его еще ни разу в жизни не видел.

- Да… - произнес аббат, - время, все-таки, удивительная штука…

- Это ты о чем, Сугерий? – Король поднял вверх брови. – Что-то ты загадочно поешь…

- Это так, пустое, сир… - Сугерий испугался, как бы король не перенес всю свою злость на него, встал, суетливо стал поправлять складки на сутане, опустил глаза и прошамкал. – Пойду я, пожалуй, надо еще казначею распоряжения передать…

- Вот-вот, ступай от греха подальше. – Людовик широко расставил ноги и исподлобья посмотрел на него…

Вечером того же дня Филипп сидел в маленькой комнатке дворца и упаковывал свои пожитки по небольшим кожаным дорожным мешкам. Он разделил пять тысяч ливров серебром на две части, сложил их в крепкие кожаные мешочки, которые засунул в дорожные котомки с вещами.

Наступал тихий и теплый осенний вечер. Нежные и приятные дуновения ветерка приятно щекотали волосы на затылке. Филипп взял в руки сложенную рубаху и, улыбнулся, вспомнив о матери. Он отчетливо представил ее сидящей возле камина за вышиванием. Глаза скользнули по вышитому воротнику рубахи. «Да, это ее руки… - он грустно вздохнул, перекрестился, и, засунув рубаху в мешок, стал затягивать крепкие кожаные ремешки. – Господи, надеюсь, она сейчас подле тебя…»

В это время в комнату шумно вошел, вернее сказать – вбежал Матье де Бомон, его старый приятель и, по совместительству, сосед. Он выл ужасно возбужден.

Матье подбежал к Филиппу, плюхнулся рядом с ним на кровать и спросил:

- Это правда?..

- Что? – Филипп поднял глаза и посмотрел на друга.

Матье надул щеки, шумно выпустил воздух и произнес:

- То, что ты уматываешь в какой-то там крестовый поход?!

- А-а-а, ты об этом… - с явной неохотой ответил де Леви. – Да, такова цена, которую я должен заплатить…

Матье еще больше удивился. Он захлопал своими длинными ресницами, раскрыл рот, но сдержался, промолчал и, посмотрев на друга, все-таки спросил:

- Ты все еще переживаешь?..

- Гильом мне был как брат… - ответил де Леви. – Знаешь, ведь я видел того арбалетчика, даже потянулся к герцогу, пытаясь прикрыть его своим телом, но чуть не упал…

- Не оправдывайся, - Матье вздохнул и положил ему руку на плечо и попытался, как мог, утешить, - судьбе, видимо, так было угодно…

Филипп, знавший гораздо больше де Бомона, хотел, было, возразить, но не стал этого делать. Вместо этого он сказал:

- Да, с судьбой не поспоришь…

Эх, если бы он мог все рассказать Матье! Рассказать о том, что стало известно ему. О том, что король Франции почти с самого начала знал, чем это может закончиться! Он представил реакцию благородного де Бомона, как тот вскакивает, машет руками, отчаянно жестикулирует и сыпет направо и налево отборнейшим матом! Но он решил, что Матье незачем знать эти, мягко говоря, щекотливые и мрачные подробности.

Матье тем временем загадочно улыбнулся и, нарочито безразличным голосом, да еще зевая при этом, произнес:

- Я тут случайно увидел её королевское высочество… - Он бросил хитрый взгляд на Филиппа, - она вышла погулять в сад. Место там тихое и спокойное. – Он снова с хитрецой посмотрел на друга – де Леви покраснел до коней волос. – Как раз возле стены Хлодвига есть такая маленькая, но весьма уютная беседка…

Филипп засмеялся и ответил:

- Ну, знаешь ли!..

- Да ладно тебе. Филипп! – де Бомон весело засмеялся и хитро подмигнул ему. – Я, как раз, буду в охранении дворца, так что не тушуйся…

Де Леви гневно нахмурил брови, но не смог удержаться от смеха, уж больно гримаса на лице де Бомона была хитрой и умильной, как у мартовского кота.

- Откуда ты знаешь обо мне и принцессе Констанс?..

Матье развел руками в стороны, мол, итак все давным-давно ясно, и произнес:

- Господи! Да после твоего триумфа на турнире, особенно, когда ты ее проводил, все только об этом и судачили…

- Глупость и бред… - отрезал де Леви. – Мало ли, что я проводил ее, - он запнулся, - вообще-то, если быть честным до конца, я провожал не принцессу, а ее отца…

- Бог ты мой! – Матье всплеснул руками. – А кто-то мне сказал, что сам король что-то там пообещал кому-то… - его загадочный вид так умилил Филиппа, что тот снова прыснул со смеху. Де Бомон с присущей ему игривостью заметил. – Наплюй на его слова, Филипп. Король у нас, к несчастью, слишком часто стал давать несбыточные обещания…

То, с какой легкостью он это сказал, еще раз подтвердило решение Филиппа покинуть Париж, Францию и на некоторое время исчезнуть, сгинуть от посторонних и назойливых глаз, чтобы потом спокойно и методично исполнить обещание, данное покойному Клитону. Он уже давно для себя решил, что освободит его отца, что бы это ему ни стоило, пусть даже ценой своей жизни, но не бесчестья.

- Честь можно так легко потерять… - почему-то вслух произнес он.

Матье принял его слова с веселостью, хмыкнул и, заговорщицки подмигнув ему, сказал:

- Вот-вот, я как раз буду охранять покои королевского сектора со второй смены стражи до четвертой… - он еще раз подмигнул ему. – У тебя будет порядочно времени, друг мой…

- С чего это ты решил, что я сегодня пойду к принцессе?.. – Филипп удивленно посмотрел на него.

- Ты же сам только что сказал… - де Бомон опешил и растерянно посмотрел на друга.

- Да ничего я не говорил! – огрызнулся де Леви.

- А я слышал, как ты сказал про потерю чести… - закатив к небу свои игривые глаза, произнес с ослепительной улыбкой Матье. – А Констанс, как ни крути, девица…

- Перестань! – Филипп засмеялся и попытался толкнуть, но по-дружески, де Бомона.

Тот резко отпрыгнул и, вертясь по комнате, затараторил:

- Девица, девица, девица… - он снова подмигнул ему, - вперед и копье наперевес!..

- Ладно, - Филипп понял, что товарищ его не угомонится, - только замолчи, умоляю…

Матье мигом успокоился, правда, снова подмигнул ему и сказал:

- С десяти вечера до двух ночи… - он понял, что сейчас уж точно схлопочет от Филиппа подзатыльник, раскрыл дверь комнаты и, покидая ее, прямо на пороге повторил. – С десяти до двух, не забудь!..

- Ух, я тебя!.. – де Леви подыграл ему, вскакивая с постели и устремляясь за де Бомоном.

Матье выскочил из комнаты в коридор, снова развернулся и, понижая голос, повторил:

- С десяти до двух…

Филипп засмеялся, кивнул ему в ответ и закрыл дверь. Он прошелся по комнате. Слова Матье запали ему в душу. Тем не менее, он беспокоился, но не за себя, а за принцессу, которая могла, чего доброго, наделать глупостей и осложнить жизнь себе, а что будет с ним самим…

Он присел на край постели и задумался. Честь не позволяла ему переступить через чувства, но эти же самые чувства толкали его на безумства. В голове промелькнула сумасшедшая мысль – что если не упираться набегающим на него чувствам, пуститься по течению жизни, а потом придти к королю и с повинной головой, раскаяться, все рассказать и во всем сознаться. Он же, как никак, отец! Не станет же он казнить его и проклинать дочь?!

Хотя…

Тут Филипп вздрогнул. Людовик сильно изменился, причем, не в лучшую сторону. Об этом многие, знавшие его ранее, говорили, правда, тихо и полушепотом. Власть сильно меняет человека, портит и коверкает его до неузнаваемости. А сколько было примеров, когда таких же, как он, казнили за покушение на королевскую честь…

Де Леви встал и снова прошелся по комнате, подошел к окну и, высунувшись, вдохнул теплый осенний воздух, напоенный ароматами спелых яблок, росших в королевском саду. Голова немного закружилась, ему стало тепло и приятно, а в голове снова промелькнула коварная мысль, пронзившая его мозг яркой вспышкой молнии.

«Это же вариант! – громкий голос, звучавший внутри его головы, наполнил его сознание. – Тебя проклянет король! Ты станешь изгоем, на тебя всем станет наплевать! Ты сможешь уехать далеко-далеко, отсидеться, возможно, изменить свое имя и судьбу. А потом, когда все о тебе забудут и даже похоронят в своей памяти, ты сможешь исполнить клятву, данную Гильому! Лучше в душе своей знать, что ты честен, чем слышать от окружающих, но знать, что ты – бесчестен и забыл о воле покойного друга».

А Констанс? Как же она?..

Филипп почесал подбородок и улыбнулся. Не исключался вариант, что ее отец, король, смилостивится и выдаст ее замуж за него. Тогда…

- Бред и ахинея… - плюнул на пол де Леви. – Король у нас витает в облаках и думает только о своей выгоде. Я должен пойти к ней, объясниться, вымолить прощение и со спокойной совестью уехать…

Констанс медленно прогуливалась по тенистым аллеям. Шлейф ее платья был игриво наброшен на локоть, но, все-таки, соответствовал понятиям приличия и этики того времени – ножек и туфель не было видно. Она прислушивалась к шорохам, издаваемым камешками, шевелившимися под ее ножками. В руке она держала свежесрезанную розу, от ее крупного и пышного бутона шел такой упоительный аромат, что слегка кружилась голова. Настроение у Констанс было превосходным и тому были причины – Матье де Бомон, один из рыцарей и командиров королевской охраны, словно походя обмолвился ей о том, что некий предмет сегодня придет в сад для встречи с неизвестной особой. То, с каким видом это сказал Матье, можно было и не сомневаться. Его изощренная мимика, закатывание глаз и томность вздохов была притчей во языцех.

Принцесса прошла в самый отдаленный и тихий уголок сада, дорожка здесь изгибалась вдоль больших кустов дикого шиповника¸ посаженного, по преданию, самой Анной Киевской – ее прабабушкой. Шиповник разросся и никем не окультуренный практически полностью закрывал эту часть сада от посторонних глаз. Маленькая, но красивая и уютная беседка расположилась сразу за зарослями этого красивого растения.

Старая каменная кладка беседки местами была полностью покрыта мхом, колонны ее затянули многолетние виноградные лозы, гроздья темных и спелых ягод нависали отовсюду и наполняли беседку невероятной гаммой ароматов.

Констанс вошла внутрь и заметила большую и довольно-такиширокую каменную скамью, изготовленную грубо из здоровенного куска посеревшего от времени мрамора.

Девушка присела на краешек большой скамьи, поднесла к носу розу и вдохнула ее нежный аромат. Мысли ее были заняты Филиппом де Леви, в голове так и крутились слова ее отца, оброненные им более года назад на турнире: «Смотри, дочка, каков молодец! Чем не жених тебе…».

Она фыркнула и жеманно повела плечиком, но все-таки бросила быстрый взгляд на красивого и статного юношу, со всей учтивостью склонившего свою голову перед трибуной, на которой сидел король Франции со своим многочисленным семейством и знатнейшими сеньорами домена.

Высокий, рыжеволосый гигант показался ей обычным худородным выскочкой, но его открытый и смелый взгляд, лучистость голубых глаз сразу же привлекли внимание Констанс. Она стала следить за каждым его поединком и настолько увлеклась, что несколько раз вскакивала со скамьи и испуганно вскрикивала, когда ей казалось, что юношу могут выбить из седла соперники. Казалось, что и он почувствовал ее переживания, а ее мысли и мольбы, адресованные к Господу и Деве Марии, придавали ему дополнительные силы и служили еще одним щитом, закрывавшим его от ударов копий соперников-поединщиков.

И когда он стал выигрывать у одного за другим, когда вышиб из седла самого графа Стефана, его еще звали Этьенном, младшего брата могущественнейшего Тибо де Блуа, Констанс поняла, что сама судьба неслучайно свела его с ней. А уж когда отец, непонятно почему изобразивший больного посреди турнира, в самом его разгаре и кульминации, приказал молодому рыцарю сопроводить его до дворца, а ее, юную и дрожащую от волнения, усадил на коня рядом с де Леви, сердце Констанс покорилось неведомой доселе силе…

Она оторвалась от своих теплых и трогательных воспоминаний, услышала скрип камешков, коими были в изобилии посыпаны дорожки сада, подняла голову и увидела его…

- Добрый вечер, ваше королевское высочество… - Филипп, как мог, сдерживал свои чувства и постарался произнести слова приветствия наиболее отстраненным, холодным и вежливым тоном. Но его голос все-таки дрогнул, придав им несказанную теплоту и нежность. – Добрый вечер, Констанс…

Она улыбнулась, снова поднесла к носу розу, вдохнула ее одурманивающий запах, и медленно взмахнула своими длинными пушистыми ресницами, после чего ответила:

- Я очень рада, Филипп… - Он пошатнулся, словно от мощного удара, ее нежный голос разрушал все его защиты, лишал способности здраво мыслить и напрочь убивал все его планы наговорить всякой чуши, разругаться и, таким образом, получить возможность, пусть и призрачную, но оставить мысли о принцессе. Констанс словно почувствовала это, протянула свою нежную ручку и сказала. – Не будьте же таким невежей…. Присаживайтесь.

Филипп неуклюже, словно большой и косолапый медведь, прикоснулся губами к ее нежной и пахнущей благовониями ручке. Ее нежная и тонкая, словно пергамент, кожа была настолько восхитительна, что у него снова закружилась голова. Он буквально упал рядом с ней на скамью…