Гранатовый браслет. Ещё одна версия

Болезнь — это работа. Требовательная и крайне утомительная. С неё не сбежишь, не возьмешь отгул или отпуск. Болезнь — строгая начальница, выпивающая тебя досуха. «Как это вы хотите уволиться?» — словно спрашивает она, когда ты с надеждой идёшь на операцию, процедуры и уколы. «Нет, нет, даже и не думайте!» И тебя рвёт, шатает и мысль только одна: скорее бы уволиться из этой жизни, раз уж с такой поганой работы не отпускают. Знала бы я об этом раньше, я бы... А что я могла бы сделать? Опухоли — штука своенравная и непредсказуемая, никогда не угадаешь, кого она сделает своим рабом. Мне вот не повезло.

Говорят, болезнь — это шанс переосмыслить свою жизнь, попробовать понять, где и что ты сделал не так. Я честно пыталась выполнить это задание. Вспоминала, анализировала, крутила свою жизнь и так и эдак. И ничего не могла понять. Жила (да, что же это я о себе в прошедшем времени говорю! кусни свою исхудавшую руку, почувствуй живость боли, ох, не надо еще больше боли, просто прикоснись к руке и живи, пока живется!), живу я, как все. Дом, семья, работа. Забавно, вот работу сменила. Была архитектором, стала болящей.

Грехи? Дурные поступки, за которые до сих пор стыдно? Всё было, врать не стану, не святая, но и наказывать настолько сильно вроде бы не за что. Наверное, не мне судить. В общем, болезненный во всех смыслах, урок, я всё никак не могла усвоить, и мне становилось все хуже.

Муж и дочки суетились, ухаживали, готовили мне какую-то полезную дрянь, от которой меня рвало еще больше, и, что самое ужасное, они встревожено смотрели на меня. Вот это было также больно, как и ощущение разрастающейся опухоли.

Наверное, со мной действительно что-то сильно не так, но мне казалось, родные входили в мою комнату, заранее готовые увидеть мое покинутое душой тело. Возможно, это защитное свойство психики, они и сами не понимали, что готовят себя к моменту прощания, им так было проще, а мне...

— Что вы обращаетесь со мной, как с раритетным фарфором?

Я даже пыталась скандалить и попыталась помыть посуду, но увы! Накаркала и разбила любимую чашку мужа. Он скривился, но тут же наигранно веселым голосом сказал:

— На счастье, Олечка! Это хороший знак!

Как же я ненавижу фальшь! Почти также, как и обязанности, которые накладывает на меня эта страшная работа — болезнь.

Когда говорят, что больные женщины — всё равно женщины и ничто романтическое им не чуждо, соглашусь. Я цеплялась за ошметки нормальной, здоровой жизни, когда я была сама своему телу хозяйка, и когда муж дарил мне цветы, украшения, яркие шарфы и путешествия. Я понимала, сейчас я не могу никуда ехать, но дарить мне на день рождения табуретку для душа, это ли не издевательство!

— Оленька, смотри какая прелесть! Устанешь, сядешь, понежишься под теплой водичкой!

Мой Костя был так жалок этой гипертрофированной опекой, словами не передать! От этого мне было ещё хуже. Мужчины и сами болеть не умеют, и за больными ухаживают так, что плакать не от боли хочется, а от их беспомощности. Нет, Костик все делал правильно, просто он очень боялся. Мне подумалось, из женщин получаются лучшие сиделки потому, что женщина может подарить жизнь, родить, и это знание, уверенность, что она может помочь, сильно во всех женщинах, сколько бы им не было лет, а мужчины... Слабый пол.

Я благодарила мужа за табуретку, девочек за контейнеры для пилюль (как бы я не возмущалась, вещь это действительно оказалась хорошая, я стремительно начала забывать свои дни, как я их проживаю, что ем и пью, и если бы не эти коробочки с ячейками, вряд ли бы я была сейчас жива, только таблетки держали меня на этом свете) и за стул с ночным горшком (стыдно-то как!), но та часть меня, та, не изъеденная, не обессиленная опухолью, вопила от ярости! Мой день рождения, ни цветочка, ни торта, ничего! Все полезное и блёклое, почему-то на ум пришло слово — «тухлое», как и я сама. Таньку в тот день ко мне не пустили, я слышала, как она рявкала на моих домашних, но прорваться ко мне не сумела, моих было трое, она одна, даже Таньке не удалось их одолеть. А я была слишком слаба, чтобы настоять на том, чтобы её пропустила таможня в лице мужа и дочек. Танька, в отличии от них, отказывалась видеть во мне умирающую. Она, бывало, приносила мне охапку сирени, говорила, что рвала ее в городском парке, добавляла, это так романтично, как у Ремарка, а ещё там растут розы, и она ночью совершит набег и на них. Танька отважно врала, я была уверена, она скучно купила цветы у какой-нибудь бабушки на остановке, или у студента, который как раз и оборвал цветы в нашем парке. Танька покупала мне пирожные и говорила, их есть совсем необязательно, пусть постоят на тумбочке, а ты мысленно приноравливайся, какое съешь, когда поправишься. Танька приносила мне детективы и сама же их мне читала, смешно комментируя особо страшные или нелепые эпизоды. Танька искрилась энергией и была бы её воля, поделилась бы со мной жизнью. Мы дружили со школы и ближе подруги у меня никогда не было.

Танька и заварила всю ту кашу, благодаря которой я сейчас сижу на новой веранде, на коленях у меня кот Чижик и детектив в яркой, кровавой обложке, а в руке чашка чая, заваренного бабой Олей. Хороша каша получилась, а ведь её могло бы не быть. Ничего могло бы не быть, если бы не упрямая Танька.

***

— Ольга, смотри, что я нам с тобой купила! — Танька ворвалась в мою комнату красная, возбужденная, радостная. — Вот не могу понять, как эта торговка пролезла в наш так тщательно охраняемый институт, нет, не торговка, лоточница! Помнишь, картинки о старых временах, там такие... нет, не лоточница, как же их звали... Коробейники! Слово какое уютное, правда? Коробка, коробейник... А эта коробейница видом придурочная, вся в облаках и цепочках, звенит, как трамвай, браслетов сколько на руках, колец! Ты бы её видела! Глаза так загадочно закатывает! Пришла к физикам и ну нудить про волшебные свойства камней! Ох, ты меня знаешь, люблю диковины, пусть даже про них просто наврут красиво. Думаю, надо и тебе, и себе самой что-нибудь присмотреть. А тут звонок, а у меня лекция! Дайте, говорю, вот эти два браслетика, быстрее, дамочка, быстрее, шевелите колечками. Сколько с меня? Ах, она оскорбилась! Сказала, нельзя так с камнями, надо вслушаться, понять, в себя вглядеться! Некогда, отвечаю, в себя вглядываться, лекция у меня сложная, пакуйте скорее. Вспыхнула она, оскорбилась, цену процедила сквозь зубы. А мне что? Я заплатила и скорее в аудиторию! Смотри! Нравится?

Танька завралась окончательно, я видела, как горели её уши, когда она весело и непринужденно плела эту историю. Я почему-то поняла, что она долго разговаривала с этой коробейницей, перемерила все браслеты и долго думала, какой именно мне может понравиться. Браслет был упакован в красивую, разрисованную коробочку, увидь я такую в детстве, с ума бы сошла от счастья. Версия о быстрой, нелепой покупке еще больше затрещала даже не по швам, по всей материи.

— Нравится? — Танька вытащила из коробки гранатовый браслет. Я сразу узнала камень, у меня были бусы из граната, мне мама их дарила. Мама. В горле словно огненный цветок сгорел. Как бы не расплакаться.

— Большой будет, рука у меня...

— Нет, смотри, тут так хитро, он на веревочках, вот так затягивается.

Танька аккуратно взяла мою левую руку и надела на неё браслет. Он действительно подошёл.

— Красивый, — хотела бы, не смогла бы сказать больше. Слова не шли от нежности и какого-то необъяснимого счастья.

— Это ещё что?

Моя младшенькая, Сашенька, вся в меня, в бывшую меня, громкая и властная.

— Тетя Таня, вы вообще соображаете? Она в туалет еле ходит, руки от капельниц синие, а вы тут ей это браслет навесили, да еще не дай Бог инфекция и тогда...

Таньке не преподавателем надо было стать, а укротительницей тигров и прочих львов. Дочь она замолчала одним взглядом исподлобья и как-то особенно угрожающе чихнула. Сашенька выскочила за дверь. Я подозревала, побежала за подмогой.

— А себе взяла коралловый, — как ни в чём не бывало продолжила Танька и показала свой браслет в обыкновенном целлофановом пакетике.

— Тоже красивый, — искренне похвалила я, любуясь своим, гранатовым. Наверняка подруга вспомнила про те бусы. Я их долго носила, а потом они рассыпались и я также долго их оплакивала, а когда умерла мама... Нет, не думать, совсем расклеюсь.

— Сдается мне, никакой это не коралл, — Танька ногтем поковыряла бусину, — подозрительно дешев, как будто бы у нас в речке эти кораллы растут, да много их, куда там Австралии! Да и ладно, зато красивый. Как думаешь...

Закончить вопрос она не успела, снова открылась дверь и тихонько вошел радостный Костя.

— Олечка, ни за что не поверишь, что я тебе достал! Здравствуй, Таня!

У меня радостно заныло в оперированной груди. Неужели сегодня такой день сюрпризов и муж понял, я еще жива, я здесь, и меня можно и нужно радовать цветами и чипсами, даже пивом можно, если совсем чуть-чуть, пару глоточков, а что если он купил соленую рыбку? Или даже копченую? Мне нельзя и не очень хочется, но вдруг он понял? Я улыбнулась и сказала, что понятия не имею, что он достал.

— Вот!

Он гордо поставил мне на кровать большую упаковку, разрисованную иероглифами среди которых я не сразу заметила картинку довольного пса, писающего на пелёнку.

— Это такая вещь! Все хвалят! Супер впитывающие гелевые пелёнки! Японские! Дефицит! Главное, для людей не делают, а для животных, пожалуйста! Мне наша секретарша посоветовала, у нее какая-то мелкая собаченция, и вот эти пелёнки так удобны, так...

— Хватит! Довольно! — я не ожидала, что у меня остались силы на крик.

— Я пойду, завтра загляну, — Танька чмокнула меня в щеку и быстро ушла. Я её понимала, никто не любит скандалы.

— Что? Что такое? — всполошился муж.

— Я уезжаю, — неожиданно для себя выпалила я.

— Как? Уже? Думаешь, пора?

Мы всё узнали заранее, и место в хосписе мне пообещали. Я не хотела ехать, но Костя боялся боли. Моей. Он не хотел, чтобы я страдала. А я не хотела умирать не дома. Странно получалось. Мы любили друг друга, вроде бы понимали, но моя болезнь словно чёрная кошка пробежала между нами, и мы стали немного чужими, перестали чувствовать друг дружку. Костя настолько сильно заботился обо мне, что перестал видеть меня. Я исчезла, осталась больная Оля, абсолютно другой человек.

— Какая же она дрянь! — громко произнесла я, а Костя испугался.

— Наша секретарша? Нет, она милая девушка и...

— Она разделяет людей, понимаешь? Мы словно оказываемся по разные стороны баррикады, она намекает, что скоро меня не будет и настраивает нас на войну не против себя, а против друг друга! Вот, что она делает! Она великий интриган и сволочь!

— Оля, Оля, ты про кого? Тебе плохо?

Как же я его напугала!

— Я про болезнь, Костя! Смотри, что она с нами сделала. Мы стали чужими. Я уезжаю в старый мамин дом. Мне нужно отдохнуть. Нам всем нужно отдохнуть от меня и её величества опухоли.

***

— Все-таки ты спятила! Это глупость и авантюра, вот сейчас развернемся и поедем обратно!

— Да, да, да, поедем обязательно! К глупости и авантюре, прямиком!

— Дурочка ты!

— Сама дурочка!

Танька плакала. Делала вид, что у неё вдруг появилась аллергия на ромашки, а сама хлюпала носом, как девчонка, у которой отбирали любимую куклу.

— Татьяна меня отвезет, — сказала я мужу неделей раньше. Он вспылил. Я обрадовалась, что наконец-то он стал самим собой, не этим озабоченным моим здоровьем манекеном, застывшим страдальцем.

— Оля, ты спятила? Я никуда тебя не отпущу! Мы не отпустим, правда, девочки?

Дочки смотрели на меня снисходительно, устало. Я их понимала. Это я, я, а не они должны заботится о семье, готовить завтраки и сглаживать все острые углы. Я — мать, центр нашей квартиры, семьи и вселенной! Я еще больше возненавидела свою болезнь, когда увидела, как изменились мои девочки, мой муж. Все из-за неё!

— Поеду одна, — я сказала это так твердо и уверенно, как только смогла.

Мы все понимали, что из деревни я, скорее всего, не вернусь, просто привезут мою оболочку, сухую, жалкую, никому не нужную. Я ехала туда умирать. И моя семья это хорошо понимала.

— Таня, лучше уж так.

— Дура! А боли начнутся?

— Позвоню тебе, врачам, не в пустыню же еду.

Танька лишь покашляла выразительно. Домик, который я называла маминым, на самом деле был домом бабушки и деда. Я не очень хорошо их помнила, они умерли рано, а мы с мамой потом ездили в этот дом, как на дачу и жили там всё лето. Помню, мама договаривалась с кем-то из местных, чтобы дом зимой протапливали, чтобы он не развалился от холода и сырости, а мне всё хотелось встретить там Новый год. Мне казалось, что в доме, который стоял на самом краю леса, могут исполнится самые заветные мечты, и Дед Мороз пришел бы туда в первую очередь, когда его мешок с подарками полон и можно выбрать любой. Хоть коньки, хоть немецкую куклу в таком красивом плаще и брючках, что словами не описать, хоть часики или даже велосипед. Мама всегда отказывалась, ей было страшно в полузаброшенной деревне, её манили город и суета, а я чувствовала себя там своей. Там была моя родина и моё место. До этой мысли я тоже додумалась недавно. Вроде бы и банальщина, а мало кто, на самом деле, осознает про это самое место, где и дышишь по-другому, и чувствуешь себя свободным. Мне казалось, дом манил меня.

— Тебя манит призрак свободы. Что ты будешь есть и как мыться? А в туалет? На улицу? В кустики?

Я не узнавала подругу. Танька пилила меня весь долгий путь, не уставая, уговаривала вернуться, подождать, пока она управится с делами на кафедре и сможет поехать со мной.

— Нет, я сама.

— Как сама, глупая? Что ты будешь есть? Эти консервы? А кто их тебе откроет? Нет, я найду кого-нибудь ответственного, будет тебе помогать. Оставлю денег, если что...

— Тань, уймись. Просто довези меня, а там...

— Дурочка!

— Сама дурочка!

Танька все-таки разревелась громко, отчаянно.

— Люблю тебя, подруга!

— И я тебя! Не реви!

Сейчас словом «любовь» так разбрасываются, что оно теряет свою ценность, значимость. Как-то слишком легко и безответственно люди произносят: «Я люблю тебя». Это же так серьезно и на всю жизнь, как можно говорить это вскользь, не очень знакомым людям? Я попыталась вспомнить, сколько раз я говорила это «люблю». Не много. Жаль, маме совсем редко. Думала, она и сама это прекрасно знает, а надо было бы кричать о своей любви, писать записки и говорить, говорить каждый день! Косте говорила, детям много раз. И Таньке. Самой лучшей подруге. Другой такой не будет никогда.

— Здесь?

Танька с сомнением посмотрела на ветхий домишко. А у меня в груди снова загорелся огненный цветок, уже от счастья.

— Выгружай!

— Иди вперед, открывай, я вещи занесу.

— Нет!

— Оля, ты рехнулась? Совсем?

— Нет! Таня, пойми, мне самой надо!

Я чувствовала себя идиоткой, но очень уверенной. Я действительно считала, что никто не должен вводить меня в этот дом. Я всё сделаю сама.

Танька все-таки обиделась. Молча выгрузила мои сумки, поставила их перед калиткой, посопела и, наконец, сказала:

— Только не обижайся, у меня для тебя подарок.

— Еще один браслет? Боюсь, он меня и подкосит, этот тяжело носить, — я пыталась шутить, но меня уже начало тошнить от усталости и какой-то безысходности. Я делала глупость, осознавала это, но упрямо шла вперед.

— Вот! — Танька вытащила из багажника ходунки. — Смотри, вот так ходишь, а тут есть скамеечка и карман для воды и конфет. Пойдешь в клуб вечерком поплясать, парням глазки построить, можешь по дорожке присесть и отдохнуть, — Танька ревела не стесняясь, размазывала по ухоженной физиономии тушь и помаду.

— Татьяна! Ещё немного и заголосишь по мне, как по покойнику, а я еще жива, заметь!

Я чувствовала, ещё несколько минут и я упаду. Мне срочно надо было сесть или лечь.

— Езжай! Долгие проводы — хуже не придумаешь.

— Телефон не забывай заряжать и каждый вечер поверка, помнишь?

— Как вас забудешь! Езжай! Хочу отдохнуть.

«Хочу сдохнуть», — подумалось мне.

Я помахала Танькиной машине и повалилась в пыль у калитки. Вспомнила, как однажды видела соседа, пьяного в дымину. Он лежал перед дверью квартиры, крепко сжимая ключи в руке. Увидел меня, взглядом попросил открыть, но когда я хотела помочь ему встать, он лишь помотал головой и, собрав все силы в глотке, сказал:

— Открой, я вползу.

Гениальная фраза! Могла бы, рассмеялась бы! Открой, я вползу! Почти заклинание! Мне бы кто открыл калитку! Жаркий день, все в прохладных домах отдыхают, надеяться не на кого. Я с трудом поднялась, открыла калитку и медленно побрела к дому.

Дверь была почему-то не заперта. Странно, кому понадобилось влезать в старый, полупустой дом? И почему именно в мой, вон сколько их заброшенных стоит! Было бы у меня сил побольше, я бы, как в кино, позвонила в полицию, а сама бы стала дожидаться помощи на безопасном расстоянии. Вдруг, там маньяк обосновался и только меня и ждет?

Так сделал бы здоровый, уверенный в будущем человек, а мне что было терять?

— Кто здесь? — самый идиотский вопрос, который только можно услышать в фильме ужасов. Герой отважно лезет в логово зверя, да ещё и предупреждает о своем появлении вопросом. Интересно, что он думает услышать в ответ? "Это я, серийный убийца/насильник/маньяк только тебя и жду!" То ли смеяться от такой тупости, то ли плакать. А вот, оказывается, фильмы не врут, и я также спрашиваю у неизвестности:

— Кто здесь?

Если честно, я не ожидала ответа, сразу подумала, что в дом влезли местные хулиганы и все в нем испоганили. Как-то враз мне стало понятно, что надо звонить Таньке и возвращаться домой, сил на уборку у меня точно не хватит.

— Здесь мы с Чижиком, — неожиданно услышала я негромкий мужской голос и завопила, попыталась убежать, запнулась об порог и упала. Всё, как в кино.

— Не ушиблись? Сейчас, погодите, не вставайте, я вам помогу.

Ноги у маньяка были обуты в старые, но дорогие кроссовки, я подобные Сашке покупала. Над кроссовками были линялые носки и волосатые ноги. Я перевернулась на спину и, не делая попытки встать, хорошенько рассмотрела незнакомца. Молодой, бородатый, волосатый. Добрый — это первое, что пришло мне на ум.

— Вы кто? — спросила я, когда он легко поднял меня. Я хотела гордо войти в свой дом, но у меня закружилась голова.

— Плохо? Вам полежать надо, — он успел подхватить меня и почти внёс в дом.

Вот хам! Он распоряжался моим не только моим домом, но и мной! Злость снова придала мне сил.

— Не ваше дело, что мне надо! Что вы здесь делаете?

— Живу, — он не удивился моему строгому тону.

— Зачем в чужой дом влезли?

— Я не влезал, меня тётя Катя пустила пожить, — вот сейчас он слегка обиделся, покраснел и засопел.

— Тётя Катя? Она жива?

— А вы видите здесь пентаграмму?

— При чём здесь это?

— При том, что с призраками не общаюсь, демонов не вызываю и ключи мне дала живая тётя Катя.

Как я могла про неё забыть? Тётя Катя — лучшая подруга мамы, для которой я была почти дочерью. Почему я решила, что она умерла? Нет, глупости, я просто забыла про неё, не хотела вспоминать те времена, когда нам было так хорошо. Когда все были живы.

— Ох, как скверно, — застонала я. Мало того, что моя болячка почти рассорила нашу семью, так я еще и про живых забыла!

— Воды? Вам плохо?

— Плохо! — внезапно я разозлилась на этого нахала. Молод, чисто одет, длинные волосы собраны в хвост, бороденка, глаза такого яркого бирюзового цвета, что я подумала, что он носит цветные линзы и внимательный уж слишком!

— Плохо и поэтому я собираюсь тут умереть! — властно, как мне казалось, ответила я захватчику моего дома.

— А оно вам надо?

— Что?

— Умирать.

— Нет, но я больна.

— И что?

— И ничего! Где второй, который Чижик? Уходите оба.

— Ладно.

Если бы он стал просить или даже умолять, если бы он хоть слово поперек сказал, я бы немедленно его выставила, но он молча начал собирать вещи. Вот тут я и увидела, что дом такой чистый, отмытый до морозного хруста, не знаю, почему именно так мне подумалось, словно запах белья мне почудился. Свежесть, холод и мороз — самый приятный зимний аромат.

— Второй где?

— На печке, мышей сторожит.

Наверное, я действительно слегка спятила, потому что тот час же представила картину: такой же патлатый, бородатый детина скрючился на полатях и увлеченно следит за мышами.

— Чижик — кот, — пояснил патлатый и позвал:

— Кис-кис-кис!

Кот для меня — и пароль, и индульгенция. У кого есть кот, тому сразу моё благословление и чашка кофе. Жалко, мне запретили котенка брать. Инфекция, так сказали.

— Почему Чижик? — я решила потянуть время. Чем-то мне этот бродяга понравился. И дом вымыл. Или это тетя Катя постаралась? Ох, как сердце сразу заболело, забилось, я любила ее так сильно, почти как маму. И забыла! Как могло такое произойти?

— Не знаю, увидел его и сразу понял, что он именно Чижик, — ответил незнакомец и ещё раз позвал кота.

Тот появился не сразу, не родился еще тот кот, который по первому зову прибежит к хозяину, достоинство и спесь — вот признаки порядочного кота. Чижик легко и грациозно спрыгнул с печки и вопросительно посмотрел на меня.

— У меня консервы есть, вкусные, — правильно поняла я его взгляд и, немного смущаясь, попросила бородача:

— У калитки мои вещи, вы не могли бы принести?

Парень кивнул, а я села на пол, мне хотелось погладить кота, но сил взять его на руки не было. Чижик оказался из породы котов ласковых и компанейских. Не успела я коснуться его головы, как он замурлыкал так оглушительно громко, что у меня даже в ушах зазвенело.

— Ты, как холодильник «Орск», у бабушки такой стоял, ух, гремел, как трактор! Тебя надо было Орском и называть, — сказала я коту, а он залез мне на колени и начал тереться мордой о мой подбородок, а потом, расчувствовавшись, лизнул мою щеку и куснул за нос.

— Это ваш кот?

Идиотский вопрос, конечно! Бородач принес мои вещи, и мне вдруг немедленно захотелось этого кота оставить себе, выкупить, вымолить, выплакать.

— Я подобрал его на автовокзале. Наверное, можно сказать, что мой, — улыбнулся бородач и внимательно посмотрел на меня. — Мы пойдём.

— Куда? — я вдруг поняла, бородач совсем молод, мальчишка, и мне стало его жалко. Вечная бабская жалость и желание защитить любого ребенка.

— Ещё не знаю. Лето, тепло, у меня палатка есть.

— А дальше?

— Дальше будет осень. Разве вы не в курсе?

Ещё и иронизирует, таракан бородатый!

— В курсе, что будет холодно и мокро, тогда куда?

— К бабе Оле попрошусь, у нее дом большой.

— Какая еще баба Оля? А жить на что?

— Слушайте, вам что надо?

Я растерялась. Действительно, что за допрос!

— Извините. Откройте, пожалуйста, консервы, вон там, в пакете баночки. Одну дайте коту.

— А вам?

— Я не хочу. Почему вы здесь оказались? Кто вы? — в голове был беспорядок, мысли скакали, как блохи на Чижике, радостно и весело. Я выгоняла, а потом пыталась проявить заботу о человеке, которого абсолютно не знаю. — Как вас зовут, кстати?

— Володя, а вас?

— Олюшка! — тётя Катя вошла неслышно, она всегда была тихой, мама смеялась, говорила, что в ней погиб легендарный разведчик. — Олюшка! Ты? Откуда? Что с тобой?

Она бухнулась передо мной на колени, словно прося прощения, осторожно взяла меня за руки и вгляделась в меня.

— Что с тобой? — повторила она.

— Ничего особенного. Просто я умираю, — ответила я. Действительно, что тут было непонятного?

***

— Дурочка, как муж на твою авантюру согласился?

— А он и не соглашался, я настояла, подруга Танька вмешалась, орала громко, мы его и переспорили.

— Но зачем, Олюшка? У вас там и больницы, и врачи, а плохо тебе станет?

— У меня таблетки есть, вон, целая коробка. А если настолько плохо станет, что и они не помогут, значит, пора в путь-дорогу собираться. Мама уж заждалась.

— Не смей такое говорить! Материнская любовь вечна и тебя здесь поддерживает! — тётя Катя разозлилась.

Я не хотела с ней спорить. Вечер получился хороший, добрый, его бы продлить, а то и вовсе время остановить. Володя притащил от тёти Кати удобное кресло, умостил его пледами и одеялами, и мне так удобно в нем было, словно я вспомнила себя в младенчестве, когда меня обкладывали большими подушками, чтобы не упала. Глупости, такое никто не помнит, но я себя почему-то чувствовала именно карапузом — счастливым и довольным. Хоть бы слюну не пустить и лужу не сделать от таких ощущений! Слабость меня не отпускала, но мне было так спокойно и хорошо, вот, если бы, еще тётя Катя не суетилась.

— Оля, у нас такая лекарка есть! На ноги тебя мигом поставит! Только подход к ней найти надо!

— Деньги? Много просит?

— Как же вы там в своем городе душой зачерствели! Деньги! Будто бы от них зависит абсолютно всё!

— Разве это не так? Лекарства, врачи — всё очень дорого.

— Просит! — тетя Катя словно меня не слушала. — Ты только ей не скажи это слово, выгонит тот же момент! Она гордая, властная, а если уж разозлится... ух, побежишь, не оглядываясь!

Тетя Катя словно сказку рассказывала, я даже заслушалась, а потом посмотрела на Володю. Он кусал губы, сдерживая смех, не выдержал, выскочил из-за стола и побежал в огород.

— Ольга, ты его попроси, пусть он тебя сведет!

— Что?

— Что слышала! Володька-то этот какую-то силу над старухой имеет! Всё к ней в гости бегает! Как бы сам не колдуном оказался!

— Тётя Катя, вы сказок начитались, ужастиков насмотрелись! Какой колдун? Мальчишка! Откуда он тут вообще появился?

— Пришёл с месяц назад. Уставший, голодный, меня встретил на улице, спросил можно ли где пожить. Сказал, денег у него нет, а вот пособить он всегда сможет.

— Как же он живет? Что ест?

— Рыбу ловит, грибы собирает, помогает всем, кто ни попросит, кормим его. Только ведь у нас и самих с деньгами не очень, — она смутилась. — Но за стол пригласить всегда — это святое, сама знаешь! Картошка есть, молоко, яйца есть, а что еще надо? Знаешь, он ведь всё к нашей лекарке-травнице ходит или уже говорила об этом? Забор ей отремонтировал, из магазина сумки таскает! Она ведь денежная у нас. Ох, Ольга, точно говорю тебе, ведьма она! Знает какой приворот для злата, серебра и бумажной наличности! Верно тебе говорю! Проси Володю, пусть тебя отведет! Вот те крест, поставит тебя Константиновна на ноги!

— Вы почему его в мой дом пустили? — я решила сменить тему, надоело мне про всякую чертовщину слушать.

— Так, Олюшка, я как лучше хотела! Дому тепло человеческое нужно, а тут всё сыпаться начало! Я и разрешила пожить в обмен на уборку и ремонт. И кот с ним пришёл! Как такому отказать! Животное, оно чует хороших людей, с плохим вот так кот не прибежит. Смотри, какой славный.

Тут с тётей Катей было не поспорить. Чижик был чудесным: серый, пушистый, важный, ласковый. Устроился у меня на коленях, развалился барином, тут и не встанешь, нельзя такого хорошего кота тревожить.

— Если боишься, я Володю к себе пущу жить, не стеснит.

— Я, тётя Катя, уже ничего не боюсь, устала только. Скорее бы... — договорить мне не дали. Володя вернулся, и тётя Катя засуетилась.

— Оля, пойдем ко мне, если что... — она тоже не смогла договорить, не захотела, я все понимаю, тяжело с умирающей, чувство вины давит, будто бы здоровые в ответе за утекающую жизнь.

— Нет, я тут останусь.

Володя молча взял рюкзак, я не стала его удерживать, была уверена, тётя Катя приютит этого странного бородача, но он неожиданно сказал:

— Я во дворе переночую, понадобится что, позовете. Чижик, ты идешь?

Кот отказался, и это меня не удивило. Он свалился с моих коленей, сонный добрался до кровати и уже спал на моей подушке (тётя Катя перестелила кровать, и на меня снова пахнуло запахом детства, ароматом солнечного белья, как мама, смеясь, называла простыни, высушенные на солнце, впитавшие в себя его мощь и силу, она укрывала меня легкой простынкой и говорила, что теперь я никогда даже не кашляну, буду сильная и проживу долго-долго, мама ошиблась) и ему была так хорошо, я видела это, что Володе стало жаль его будить, и Чижик остался ночевать со мной.

Я плохо спала. Звуки, запахи — всё было чужое. Я задремывала и просыпалась от шуршания мышей, Чижик тихонько похрапывал, и это было так забавно, что я смеялась и не могла заснуть, гладила кота, он мурлыкал и убаюкивал меня, я снова впадала в некий блёклый туман, в котором видела Костю, девочек, себя, маму и Бабу Ягу, такую сказочную, из детской книжки. «Это к добру», — почему-то подумала я и всё-таки уснула крепко, без сновидений.

Разбудил меня Чижик. Накануне я аккуратно разложила свои таблетки на листе бумаги (то ли я забыла положить коробочку для таблеток, то ли специально ее оставила дома, я уже и не могла вспомнить), поэтому я аккуратно написала на листе «утро, день, вечер», до, после или во время еды и аккуратно разложила с десяток таблеток. Кот залез на стол и раскидал и таблетки, и печенье из вазочки, и конфеты. Всё валялось на полу, а Чижик увлеченно гонял лапой мои лекарства и сладости.

— Вот паразит! — я не сильно расстроилась, скорее меня это позабавило, я подумала, это — знак, мол, нечего тебе, Оля, барахтаться и пытаться что-то делать, иди уже ко дну, всех измучила, себя в первую очередь. — Как мне теперь с этим справиться?

Я села на пол и начала собирать всё в вазочку, всё равно выбрасывать, с пола есть нельзя.

— Что делаете? Вам воды нагреть?

Володя. А я о нем и забыла!

— Чижик таблетки разбросал, конфетами игрался, шкода! Куда здесь мусор выбрасывать?

— Зачем в мусор? - удивился Володя, взял из вазочки раскрошенное печенье и съел. — Давайте таблетки по форме и цвету распределим, что же добру пропадать.

В его голосе послышались какие-то старческие, голодные нотки.

— Это же с пола! Тут микробы!

— Подумаешь! Вы же умирать собрались, вам какое до них дело?

У меня хватило сил немного обидеться.

— Умереть на унитазе только потому, что съел что-то с пола? Не хочу!

— На унитазе точно не умрете, — серьезно ответил Володя и взял еще одно печенье.

— Почему? — встала я на защиту микробов и смерти от возможной диареи.

— Здесь унитазов нет, не переживайте.

Он был слишком серьёзен и, немного подумав, я поняла: он так шутит.

— Издеваетесь? А я не могу запомнить, когда и какую таблетку надо съесть, а потом хоть убей не могу вспомнить, приняла я лекарство или нет, — я так расстроилась, словно моя забывчивость стала и для меня самой откровением.

— Вы кто по профессии?

— Какая разница? — я обиделась. Я ему о серьёзном, а он разговоры в сторону уводит.

— Есть разница. Так кто же?

— Архитектор.

— Мммм, а давайте представим, что ваши коробочки с лекарствами — дома, а в них живут люди. Нет, лучше пусть они будут магазинами! Все женщины любят покупки, так ведь? Есть у вас схема приёма препаратов? Дайте сюда!

Он взял лист моих назначений, по-хозяйски подвинул к себе сумочку с лекарствами и начал расставлять их на столе.

— Вот смотрите, милая сине-белая коробочка, первая по списку, принимать до завтрака. Что бы это мог быть за магазин? Тот, в который вы могли бы сбегать рано утром?

— Молочные продукты? Я когда-то любила творог к завтраку.

— Прекрасно! Значит, каждое утро вы первым делом идете за творогом. А там заодно принимаете волшебную пилюлю. До завтрака, а во время еды вы... — он сверился со списком, — вот эта желтая коробочка. Что тут может храниться?

— Кусочек лета? — предположила я. Игра начинала меня увлекать.

— Хорошо сказано! Жадно! Съесть целое лето! Кусочек оставьте, будьте добры!

— Лето, лето.. Там булочная, и я бы купила булочку с заварным кремом, обсыпанную сахарной пудрой!

Внезапно мне так сильно захотелось есть, что в животе заурчало. Володя услышал и улыбнулся.

— Придумывайте дальше, а я за водой. Будем чаевничать.

Откуда от взял это слово? Из какого романа? Никто сейчас так не говорит, странный он все-таки. А мне вдруг захотелось сладкого чая со сливками. И творога. Обязательно домашнего. С сахаром и сметаной.

Я придумала целую торговую улицу, представила, как я медленно иду по ней, захожу в магазины, неспешно выбираю, пробую, прицениваюсь и принюхиваюсь, щупаю, торгуюсь и покупаю, то есть принимаю таблетки и капли.

— Оказывается, это не так уж и невозможно запомнить! — сказала я Чижику и убрала все лекарства в буфет, я уже поняла, кот очень неравнодушен ко всему, с чем можно поиграть.

Так я и начала своё последнее, как я тогда думала, лето. Болезнь не желала отпускать меня, я была слаба, апатична и только Чижик иногда мог вывести меня из густого супа равнодушия к самой себе, в который я угодила по воле судьбы. Костик, девочки и Танька звонили каждый день. Я послушно отчитывалась о том, что я ела, сколько минут гуляла и не начались ли у меня нестерпимые боли. Я с недоумением вдруг поняла, что разговаривать нам особо не о чем. Всё крутилось вокруг болезни и моего самочувствия, а мне не хотелось это мусолить. Они же боялись задеть меня своими новостями, проблемами и радостями. Мы всё также находились по разные стороны высокой стены, которую я не могла ни обойти, ни разбить. Я рассказала им о тёте Кате и о Володе, и они, вроде бы, перестали бояться, что я умру с голоду.

Вот он уж точно мне не грозил! Молоко, творог, яйца, блины и жареные грибы, рыба, запечённая в золе, чем только меня не кормили. А мой аппетит вел себя, как та вздорная тетка: то внезапно, ночью, появлялся, и я как лунатик брела к холодильнику, чтобы съесть хоть что-нибудь, то так же неожиданно пропадал, и я могла за весь день съесть лишь кусочек хлеба и немного сыра. В такие дни они оба — тётя Катя и Володя — меня сильно ругали, говоря, что есть надо, чтобы силы появились.

В один из моих «голодных» дней, когда мой аппетит-тетка собрал(а) вещи и умотал(а) куда-то к чёрту на кулички, Володя, по настоянию тёти Кати, и повёл меня к той самой травнице-ведьме.

Эта Ольга Константиновна оказалась противной бабкой. Я почему-то думала, что несмотря на слухи и сплетни, меня встретит милая бабушка, сразу поймёт в чем дело и даст мне какую-нибудь настойку из мухоморов, собранных в полнолуние левой рукой. Я враз поправлюсь и помолодею. Всё, как в сказке. Забавно, я не верила в своё выздоровление, но, как оказалось, очень глубоко и далеко, там, в душе, где хранятся воспоминания о первом поцелуе и первых прикосновениях, там, где до сих пор гарцует на белом коне принц, а к его седлу приторочены седельные сумки с бальным платьем и прекрасными туфельками в подарок, там, где хранятся первые улыбки моих девочек и первое «люблю» Костика, именно там ласковой кошкой свернулась в комочек надежда на то, что всё будет хорошо.

— И чего ты её привел? - так приветствовала нас травница. Обыкновенная деревенская бабка. Так я сначала подумала. Одета она была многослойно, по-старушечьи, когда мерзнут древние косточки и пергаментная кожа, когда жир высох от времени и ничто уже не греет кроме напяленного вороха одежды: футболка, халат, жилетка, фартук, платок, всё чистое и опрятное.

— Вы хотя бы посмотрите её, что так сразу! — Володя расстроился, а я вдруг поняла: лучше уж мне умереть поскорее. Никто и ничто мне уже не поможет, даже деревенская шарлатанка не хочет дать мне искру надежды. Господи! Во что превратилась моя жизнь? Сплошные штампы и банальщина! Травница-шарлатанка, искра надежды! И уход такой предсказуемый и грязный.

— Пойдем, — я потянула Володю за руку.

— Обиделась, — с непонятным удовольствием сказала бабка, — ну-ка дай на тебя гляну.

Она покрутила меня, словно курицу на лапшу выбирала. Заглянула в глаза, посмотрела зачем-то на ладони и запястья, провела пальцами по рукам и попросила показать пятки.

«Началось представление! Сейчас скажет, что на мне порча и сглаз, что надо воском выливать, заговоры шептать и прочую ахинею!» — поняла я и ещё больше расстроилась. А чего я ждала?

— Браслетик у тебя какой интересный! Ах, люблю диковины, — сказала бабка совсем, как Танька, а мне вдруг стало противно, что она ко мне прикасается, я отдернула руку.

— Что ж, девонька, есть у меня одно условие. Выполнишь, возьмусь за тебя, нет, так вон дверь и дорога за ней.

Я хотела уйти, но Володя остановил меня.

— Мы уже пришли, вам ведь как идти тяжело было, надо попробовать. Какое условие Ольга Константиновна?

— Я тебя, что ли, спрашивала, старовер?

Старая карга рассердилась, я поняла, почему её боялись и недолюбливали. Повеяло от нее угрозой, непонятной, жуткой. Володя мягко взял меня за руку, и я послушно, все равно ведь не отстанут, спросила:

— Какое условие, Ольга Константиновна?

— В карты со мной сыграешь.

— Что? — этого я уж точно не ждала.

— В подкидного. Согласна?

Я не знала, что делать. Сумасшедшая бабка смотрела на меня пристально, изучающе.

— Хорошо, — я пожала плечами. — На что играть будем?

— Проиграешь, браслет мне отдашь, выиграешь, помогу тебе.

— Нет! — я схватилась за браслет. Танькин подарок, я не снимала его ни днём, ни ночью, он связывал меня с моим прошлым, с моей настоящей жизнью.

— Как хочешь, иди отсюда!

Хамка! Шарлатанка! Старая сволочь! Я хотела уйти, но что-то во мне воспротивилось, я поняла: это моя последняя битва, и я вполне могу её выиграть. Глупая битва, но моя.

— Хорошо. Я согласна.

Бабка довольно оскалилась, села за стол, застеленный белой скатертью (я глазам своим не поверила, именно скатерть — льняная, дорогая, не клеёнка), указала мне на стул, мол, садись и вытащила из кармана фартука новую колоду.

— Давно не брала я в руки картишек, так, что ли?

— Знаем мы вас, как вы плохо играете! — дерзко ответила ей я, а она расхохоталась:

— Смотри-ка, какая образованная! Не боишься, что на твою, пока еще живую, душу сыграем?

— На браслет. Мы уже договорились, — ответила я, не принимая ее шутливый тон, сняла браслет и положила его на белоснежную скатерть. Жест получился красивый, как в кино. И также, как и в плохом триллере, я была уверена в своей победе.

***

— Танька, я браслет проиграла!

Я не выдержалась, разревелась, как девчонка.

— Оля, Олечка, успокойся! Потеряла, так потеряла, на счастье! Я другой тебе куплю!

— Дура глухая! Я проиграла его! В карты!

Танька притихла. Было время нашего ежевечернего разговора, и я уговаривала себя не жаловаться подруге на подлую даму червей, но не смогла. Браслет было жалко до крика.

— Оля, а скажи мне, какой сейчас год на дворе, — медленно, четко сказала Танька, а я от отчаяния и обиды чуть телефон в помойное ведро не швырнула!

— Дура! Я серьезно! Танька, я его проиграла, эта старая грымза...

— Так, успокойся. Ты сейчас пойди к тёте Кате, я с ней хочу поговорить, — Танька заговорила таким искусственно спокойным голосом, что я заревела еще громче.

— Я не спятила! — почти закричала я и передала трубку тёте Кате. Мы как раз втроем, вчетвером, если считать Чижика, ужинали.

— Танечка, вы не ослышались. Олюшка действительно продулась в карты, как ... — она не договорила, Володя загоготал, почти подавился сырником и выскочил из-за стола. Вот бездушные! Все они: и эта старая мошенница, я была уверена, она мухлевала, и этот бородатый лоботряс Володя, а что, если он в сговоре с этой лекаркой? Что у меня можно взять? Ничего! Браслет, телефон, сережки и ходунки. Вот их отдам с радостью!

— ...да, да, именно так! Вы все правильно поняли, — между тем продолжила тётя Катя. — Лекарка у нас хорошая, но странная, строптивая, вот браслет Олечкин ей приглянулся. Что? Нет, она не просит денег, она никогда ничего не просит, вы не переживайте! Знаю, конечно! Она давно здесь живет, лет двадцать! Что? Очень сильная ворожея! Знаете, бывает пойдешь к ней, она только взглянет на тебя и уже всё знает! Абсолютно все! Иногда даст травки, строго скажет когда принимать, иногда прогонит, симулянткой обзовет, а бывает и так, что строго велит в город ехать, говорит, ворожбой не справиться, врач нужен толковый. Да кричит так, ругается! Очень серьезный специалист!

Вот сказала! Специалист-картежник! Как она меня сделала! Как я умоляла ее дать мне шанс отыграться! А эта карга фыркнула и ответила:

— Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался, — и схватила мой браслет.

Я боялась, она тут же напялит его на свою руку, мне стало противно от одной этой мысли, но вредная бабка, полюбовавшись браслетом, аккуратно положила его в шкатулку, стоящую на старом буфете.

— Я выкуплю его у вас! Сколько?

— Это тебе не рынок и не биржа! Ушлая какая! Ха! Сколько! Это подумать надо! — она сделала вид, что усиленно шевелит мозгами. Было бы чем! Хитрость есть, мозгов нет. Это был мой ей диагноз.

— Придёшь ко мне завтра, так и быть, дам тебе травок, может и ты мне и пригодишься когда. Одна придешь, поняла? Утром, ровно в восемь.

— Я не смогу прийти, мне тяжело.

— Пф! Тяжело ей!

Как она меня разозлила! Умирай я от жажды, не приняла бы из ее рук стакан воды, но мой браслет был в плену у этой бабки, и его надо было выручать. Я и сама не понимала, почему я так вцепилась в Танькин подарок. Этот браслет стал не просто украшением, он стал мостиком в прошлое, в жизнь, которой я могла управлять, жизнь без лекарств, боли и слабости.

— Зачем вам меня лечить? Браслет у вас, чего еще?

— А ты дерзкая! Не люблю нюнь, вот и помогу тебе. Будешь стараться, браслет отдам.

Как стараться? Глупости она какие-то молола! Сумасшедшая!

— Больше повторять не собираюсь. Придешь завтра в восемь утра. Только не ешь, воды попить можешь.

— Но я...

— Идти не можешь? Глупости! Тогда ползи!

«Открой, я вползу», — вспомнила я своего соседа. Точно ведьма, таких совпадений не бывает.

— У меня ходунки есть. Дойду.

— Всё. Сеанс окончен. Иди!

Я хотела бы хлопнуть дверью, но сил на это не осталось. Я сдерживалась до калитки, а потом разревелась.

— Володя, зачем ты меня сюда привел? Зачем это унижение?

— Она поможет, вот увидите! — он посмотрел на меня, и я поняла: а ведь он почему-то переживает, очень сильно волнуется. Почему? Кто я ему?

— Давай ее обманем! Ты меня приведёшь, а скажем, что я сама дошла!

— Нет, Ольга, баба Оля сразу поймет, что вы врёте, нужно самой.

Злость, слезы, детская обида и некое огромное горе окутали меня плотным туманом, я обиделась на весь мир и с трудом дошла до дома. А вечером позвонила Танька...

— Напугала ты меня! Думала, метастазы в мозг рванули, и ты спятила, — Танька тоже вроде бы ревела потихоньку. — Ты не расстраивайся, куплю я тебе другой браслет, ещё лучше!

— Мне тот нужен, и я его обязательно верну! — сказала я это уверенно, но сильно сомневалась, что смогу выполнить обещание.

До дома бабы Оли было с полкилометра. Что за расстояние для здорового человека? Мелочь! Я шла полчаса. Выдыхалась, плакала, отдыхала и плелась дальше.

— Ааа, пришла? Вот, пей и проваливай!

Хамка! Беспардонная, наглая торговка, хабалка! Меня трусило от усталости и злобы. Но я решила, если она отдаст мне мой браслет после этого «лечения», то я потерплю и даже постараюсь быть вежливой.

— Спасибо, — я выпила отвратительно горький отвар, у меня в животе кишки скукожились от него, я чувствовала, как они заныли от этой отравы. Отвар, отрава — слова похожи. Как я раньше не замечала? Не отправила бы меня Константиновна на тот свет раньше времени. Подумала и самой смешно стало. Как будто бы у меня впереди месяцы жизни. Видела я, как на меня врачи смотрели.

— Можно я у вас отдохну немного? — унизилась до просьбы, уж очень устала.

— Вот еще! Тут тебе не санаторий! На лавке у калитки посиди, отдышись и бегом домой!

Она еще и издевается! Ух, были бы у меня силы!

— До завтра.

— Бывай здорова, не кашляй.

Смешно, мне только кашля не хватало. Я поплелась домой, злая на весь свет.

***

То лето очаровало меня своим спокойствием и расписанием. Утром я шла пить противный отвар. На второй день я сглупила, ехидно спросила бабу Олю, не перестать ли мне принимать мои лекарства, раз уж она меня лечит чудодейственным варевом. Как она на меня орала! Обзывала полудохлой, тупой курицей с плесневелыми мозгами.

— Зачем я с тобой вожусь? У тебя в голове даже не опилки, труха, то, что и короед жрать не будет! — бабка бесновалась, я подумала, из нее самой хорошо бы демонов выгнать, тоже головушка не в порядке. — Чем таблетки не угодили? А ведь платила ты за них хорошие деньги, так? Хотя бы из жадности допей!

Какая там жадность! Просто не помогали они мне, я это чувствовала, но какая теперь разница! А кроме того, мне понравилась игра, подсказанная Володей, и я даже с некоторым нездоровым нетерпением ждала очередного приема лекарств, только, чтобы поздороваться и поговорить и с молочником (я назвала его Максимом Петровичем, сама не знаю почему), и с кондитером (я представила его таким важным итальянцем), и с другими обитателями моей придуманной торговой улицы, состоящей из коробочек с лекарствами в этой реальности.

— Володя, я схожу с ума, как думаешь? У меня уже вымышленные друзья появились! Как в детстве!

— Может и сходите немножко, но кому от этого плохо? С памятью же лучше становится?

— Вроде бы нет.

— Вроде бы да.

Вот ехидна! Лучше или нет, но таблетки я теперь не забывала принимать.

Я выпивала отвар, плелась домой, где тётя Катя и Володя ждали меня с завтраком, потом дремала или пыталась читать, но у меня не хватало сил. Придуманные герои, их проблемы казались жалкими и утомительными. Раздражали, не вызывая ни единого чувства.

— Вы бы сходили в лес, воздухом подышали, — говорил мне Володя, но я отказывалась и проводила дни в доме или на крыльце.

Чёткое расписание: прогулка, завтрак, обед, ужин, между ними разговоры с родными и Танькой по телефону, с тётей Катей и Володей, а потом полусон, полудрема, придуманный таблеточный мир, в котором мне становилось все интереснее жить. Возможно, после моей смерти, моя душа переместится туда? Что, если мы можем придумать себе загробную жизнь заранее? Моя будет полна сил, без слабости и боли, яркой и увлекательной!

— С завтрашнего дня будешь приходить и вечером, также в восемь, до ужина!

Слова лекарки прозвучали, как гром среди ясного неба. Снова банальность, но меня действительно, как молния ударила. Таскаться к ней еще и вечером?

— Давайте, Володя мне будет отвар приносить или...

— Умолкни или палкой огрею! Ты браслет хочешь обратно получить?

— Хочу! — моя злоба на эту бабку всё никак не утихала, так же как и желание надеть мой браслет на руку. Единственное, что меня настораживало, почему она со мной возится? Неужели за моей спиной кто-то ей заплатил за мое якобы лечение? Мне было неприятно и слегка любопытно, иначе бы я... А что еще я могла сделать?.

— Тогда будешь и вечером приходить! Поняла?

Как не понять. Я посмотрела на лекарку как можно льстивее, хотя внутри все горело огнем от неприязни, я представила, как я бы вылила на нее ведро воды! Нет, два ведра! Как на злую волшебницу из сказки. Возможно, она тоже растает и я смогу без проблем забрать свой браслет?

Вот так в моем расписании появилось еще одно задание.

***

Сейчас и не вспомню точно, сколько я так прожила. Мне показалось — целую вечность. Володя потом сказал, прошел всего лишь месяц, я не поверила ему, мои внутренние часы утверждали, что времени минуло очень много, как минимум, года.

Все закончилось (или началось заново?) вечером, в день рождения тёти Кати. Конечно же я про него забыла, а Володя и не знал, и я, кляня себя за куриную труху в голове, отправила его за цветами.

— Где я их возьму?

— Как к бабе Оле идти, у кого-то в палисаднике розы растут, пойди, купи, — приказала я бородачу и дала ему денег, наказав также стребовать в местном магазинчике коробку конфет и бутылку вина. В своей сумке я нашла новый флакон духов, Танька мне их дарила на мой последний день рождения, а я даже не распаковала коробочку, не было сил и желания. Духи были мои любимые, я помнила их легкий, струящийся аромат и решила, хоть они тёте Кате и не очень подойдут, но уж точно понравятся.

— Олечка, сходи к Константиновне пораньше, часиков в шесть, чтобы мы втроем спокойно поужинали, посидели подольше, поговорили, вспомнили жизнь, — тётя Катя с утра пекла пироги и замахнулась на настоящий курник — многослойный, сложный и, наверняка, вкусный. Я никогда его не пробовала, но мама вспоминала, его пекли на большие праздники и сам процесс приготовления этого пирога был не менее важен, чем он сам. Я напекла гору тонких блинчиков для курника и пошла к бабе Оле, репетируя объяснительную. Я уже знала, если что не по ней, ругаться будет витиевато и долго. Мне даже начало это нравиться, она никогда не повторялась.

Сама не знаю почему, нет, вру, я прекрасно знаю, почему я не постучалась, а просто приоткрыла дверь и навострила уши. Мне было страшно любопытно. Мама строго говорила мне, что никогда, слышишь, Оля, абсолютно ни при каких обстоятельствах нельзя читать чужие письма и подслушивать! В копилке моих грехов уже было чтение, не предназначавшихся для моих глаз, писем: после папиной смерти я обнаружила, что у него была другая женщина, что на самом деле он был трепетным романтиком и писал ей такие нежные письма, что я расплакалась от зависти и ненависти к этой незнакомке, которая, как выяснилось, занимала папино сердце. Она, а не мы с мамой. Костя говорил, я поступаю нехорошо, письма надо сжечь, не читая или даже проявить благородство и найти ту самую женщину, которую боготворил мой отец, но это было выше меня. Я просто прочитала всю пачку писем, не сумев удержаться, и была впервые обрадована, что мамы тоже уже нет, и что мне не надо врать и рассказывать, что же я нашла в папиных вещах.

Не смогла я удержаться и в тот вечер, когда пришла к бабе Оле и услышала, что она с кем-то разговаривает. Мне бы постучать и подождать ответа, но я почему-то (что ж, теперь к моим грехам прибавилось еще и подслушивание этой беседы) тихонько приоткрыла дверь и...

— ... больное сердце, как я тебе говорила, это не повод лечить только сердце! Володенька, ты же умница, подумай, что еще может влиять на работу столь важного органа?

— Но все анализы говорят...

— Владимир! Выпорю! Думай, я сказала! Голова у тебя для чего?

— Ммммм, я даже не... Щитовидка!

— Умница! Или я это тебе уже говорила? Володенька, человеческий организм — это мешок, в котором все так изумительно связано, что никто и никогда до конца его не изучит! Знаешь, когда настанет конец света? Когда все тайны тела будут раскрыты и задокументированы! И всё станет настолько понятно, что жить уже будет неинтересно! Я тебе рассказывала, как однажды ко мне на прием пришла...

Я не выдержала и ворвалась в комнату. За столом, на котором были горой навалены раскрытые книги, сидели баба Оля и Володя. На полу в ведре стояли роскошные розы, а рядом сумка с продуктами.

— Так! — только и смогла я сказать.

— Хьюстон, у нас проблемы, — живо откликнулась баба Оля, а Володя покраснел, как юная дева.

— Так, — повторила я, уже сомневаясь, не послышался ли мне разговор о сердце, о человеческом организме? Баба Оля ехидно улыбалась, не делая ни малейшей попытки объясниться, уши Володи пламенели, он уставился в пол и виновато сопел, как напрудивший лужу щенок. — Что здесь происходит? — я поняла, добровольных объяснений от них не дождешься.

— Что именно тебя интересует?

— Почему вы говорите так, как... — я чуть не сказала, как нормальный, адекватный человек.

— Ну, ну, как...?

Умела она вывести меня из себя! Я закричала:

— Что вообще тут происходит? Кто вы на самом деле? Зачем вы меня сюда заманили? - последний вопрос прозвучал жалко и театрально! Баба Оля тут же расхохоталась.

— Заманили! Сокровище ты наше! Тебя и на органы не продашь! Сама пришла, не помнишь?

— Браслет отдайте!

— Пожалуйста!

Бабка встала, достала из шкатулки браслет и положила его на белоснежную скатерть. Я опешила. Чего угодно ожидала, только не такой покорности.

— Забирай, что же ты?

Осторожно, опасаясь подвоха, я взяла браслет, повертела его, вроде бы мой, вроде бы ничего с ним не сделали.

— Боишься?

Вот старая карга! Она мысли читает!

— Оля, у тебя все на физиономии написано! Смело надевай браслет и садись, сейчас я тебе травок заварю.

— Нет! Сначала объясните.

— Что?

Я не знала, злиться или плакать, поэтому попыталась воззвать к своему разуму и их честности.

— Всё. Кто вы такая, кто он такой, что это за представление с травами и прочим.

— Наконец-то связная мысль! А то ворвалась, требуешь чего-то, сама не знаешь чего... Володенька, дружок, завари ты травы, разговор долгим может получиться и...

— Ничего пить не буду! Ваши травы, как свисток зайцу, только внутренности в клубок сворачиваются, я вообще...

— Где твои ходунки? — перебила меня бабка.

— Что?

— Ходунки где? Быстро отвечай! — она хлопнула ладонью по столу.

— Они... я... не знаю, вроде бы в комнате стоят, я не помню, — до меня внезапно дошла простейшая мысль: я давно ими не пользуюсь! Я даже не помню, когда я просто вышла из дома сама, без этого удобного приспособления, в городе наверняка удобного, а здесь они помогали, конечно, но и колесики постоянно то застревали в траве, то в ямки проваливались, и я решила... Нет, я вру сама себе, ничего я не решала, просто когда я смогла ходить сама, я о них забыла! Эта «новость» огорошила меня! Я хожу сама! И до дома бабы Оли добираюсь без привалов! Да, что же творится в моей голове! Я ничего не анализирую, не понимаю, не осознаю, что мне стало намного... лучше?

— Мне стало лучше? — глупо спросила я у бабы Оли и Володи. Они кивнули. — Но почему? Как? Вы действительно ворожея? Отвар волшебный?

— Ох, дурочка! Не буду кур оскорблять, у них мозги покруче твоих замешаны будут, — баба Оля так покраснела от смеха, что мне за нее страшно стало, ещё инсульт нахохочет, — намеков ты не понимаешь, садись и слушай, объясню всё, как недоумку.

— А вы сама кто...

— Тебе что в первую очередь объяснить: про тебя или про меня?

— Про меня, пожалуйста.

— Ишь, какой вежливой стала! Взглядом не испепеляешь! Не дуешься и не злишься! Идеальная пациентка!

Я хотела ей сказать, что я не такая уж и идеальная и желала ей таких пакостей, что самой страшно, но она строго взглянула на меня, и я решила высказаться попозже. Интересно стало, чем же меня поили таким чудодейственным.

— Олечка, признаюсь, Володя показал мне схему твоего лечения, и я...

— Ты рылся в моих вещах? — выцарапать бы этому милому мальчику глаза!

— Вовсе нет! Вы сами мне лист назначений дали, а потом на столе оставили, я просто его сфотографировал, — Володя так сильно обиделся, что мой гнев растаял, мне тут же стало стыдно.

— Извини.

— Я продолжу? Кстати, Оля, я бы на твоём месте, Володю очень благодарила, он настоял на лечении, я бы не стала помогать, уж сильно ситуация была плоха, но он увидел шанс и уговорил меня. Теперь я уже абсолютно уверена: из мальчика получится превосходный диагност! Видите ли, мои дорогие, это редкий дар, умение пользоваться не только знаниями, но и интуицией, которую, конечно же можно объяснить с научной точки зрения, но...

— А можно про Володю чуть позже?

У меня закружилась голова, и я почти упала на стул. Баба Оля сочувственно, так мне показалось, посмотрела на меня и кивнула, а я поразилась, как она изменилась: внешне всё та же деревенская бабка, но взгляд другой! Глаза такие... другие. Я не знаю, как описать изменения. Ее взгляд был просто хитрым, пронзительным, а стал добрым и понимающим. Нам всё время твердят: глаза - зеркало души, и эта фраза так часто повторяется, что уже никто и не обращает на эту мудрость внимание, а я, посмотрев в бабы Олины глаза, вдруг и увидела её душу. Всепрощающая и милосердная, так мне подумалось.

— Кто вы?

— Тебя не поймешь! То про себя, то про меня. Ладно, все связано. Расскажу, как есть. Ты пока травки пей, не бойся, ничего такого там особого нет. Сбор для хорошего настроения и немного полыни для аппетита. Он лучше стал? Аппетит? Прекрасно!

Баба Оля довольно потерла руки и все-таки начала свой рассказ. Я пила отвар и старалась даже дышать потише, чтобы услышать каждое слово. Я чувствовала, что её рассказ будет безумно интересным.

— Мой батюшка был врачом еще старой школы, когда диагноз ставили, не глядя в результаты анализов. «ГПУ — глаз, палец, ухо — вот главные инструменты хорошего врача, а еще внимательность, память, глаз зоркий и умный, заметь! А также способность анализировать, думать», - так говорил мне батюшка. «Внимательно смотри, как пациент входит в твой кабинет, но еще внимательнее, буде такая возможность, смотри как он выходит из больницы! Почему? Потому что в каждом человеке погиб великий актер!»

— Все врут? — я не удержалась, перебила, но баба Оля не обиделась и охотно ответила.

— Нет, не все и не всегда. Могут неосознанно желать угодить врачу и тогда соглашаются со всем, что им говорят. Тут больно? Да! А тут? Тоже да. Лишь бы врач остался доволен. Есть такие, кто врёт специально, а куда без этого? Вот батюшка и советовал мне выглянуть в окошко и посмотреть, как же недавний умирающий выходит из подъезда. Батюшка часто принимал больных у нас дома, и мы с ним вдвоем внимательно наблюдали за посетителями, как они выходят, насколько быстро, или же с трудом, как идут, в общем, немножко играли в Шерлока Холмса и тоже разыскивали крайне опасного преступника — болезнь. Был у нас и помощник, свой доктор Ватсон, можно сказать. Наша овчарка Вольф. Нюх у него был необыкновенный и когда он приветствовал человека рычанием (то есть защищал хозяина от больного), батюшка мрачнел. У Вольфа было чутьё на умирающих, пусть даже и чувствовали они себя неплохо и были вполне полны сил, как казалось окружающим. Но собака чуяла запах смерти.

— Мистика какая-то! — снова не удержалась я.

— Абсолютно никакой! Каждая болезнь имеет запах, даже приближающийся инсульт пахнет, а уж про диабет и вовсе молчу. Беда в том, что мы — люди, не чувствуем этот грозный аромат, а вот собаки... Да и то не все. После кончины Вольфа, батюшка снова взял овчарку, редкостный добряк нам попался, назвали его почему-то Мишкой, и вот он за конфету мог пустить в квартиру любого больного, хоть сама Хозяйка с косой явилась бы, он бы лишь хвостом повилял. Как мы не пытались «уговорить» его помогать нам, ничего не вышло. А вот Вольф был талантом. Да, да, представьте себе! Гениями рождаются не только люди, но и собаки!

— А кошки? — я вспомнила Чижика, который согревал мне ноги и сердце.

— И кошки, конечно, — улыбнулась баба Оля. — Вот так я и начала свое учение, которое и до сих пор не прекратилось! Как же я люблю учиться, ты себе не представляешь! А уж сколько нового сейчас! Жаль, соображаю уже не так хорошо. Старость. Вот какую болезнь бы победить! Возможно, у Володеньки получится!

Володя еще гуще покраснел.

— Ты — врач? — мне всё еще было немного неприятно, что он не то, чтобы рылся в моих вещах, обсуждал мою болезнь с бабой Олей, сплетничал. Я тут же заругала себя. Как можно так думать о человеке, который, как я поняла, спас мне жизнь.

— Я бросил институт, думал, не получится из меня медик, но встретил бабу Олю и...

— Он раскусил меня примерно также, как и ты! Я сражалась с одним трудом по иммунологии на немецком, некоторые слова просила гугл перевести, а тут Володя под окном своего кота искал, услышал и...

Я не думала, что меня хоть что-то может удивить больше Хьюстона! Но баба Оля постаралась, она знала, что такое гугл! Мне стало даже страшновато, что еще я могу услышать?

— Услышал и...?

— И я, как красиво пишут в романах, открылась ему! Смогла побыть самой собой! Ох, Оленька, ты бы знала, как тяжело играть роль днями напролет! Я ведь в юности разрывалась между медициной и театром! Выбрала врачебное искусство, там тоже много игры и притворства, не только пациенты играют, врачи тоже! И думала, даже в любительском театре никогда не сыграю, но жизнь удивительна и непредсказуема, и теперь эта деревня — мои зрители, и каждый день я выдаю им представление! Поначалу было интересно и весело, потом утомительно. Хотелось поговорить искренне, не играя, но репутация вещь капризная. Одно слово может ее разрушить, а я хочу здесь дожить до своего конца и мне важно, чтобы ко мне относились именно как к лекарке — противной, строптивой ворожее.

— Но почему?

— Так намного проще. Не надо объяснять, почему я вышла на пенсию и приехала из Москвы сюда, где меня никто не знает.

— Почему именно сюда?

Наш разговор начал напоминать допрос, но я не могла сдержаться, мне было невероятно интересно.

— Потому что я поступила почти как в кино. Ткнула пальцем в карту.

— С закрытыми глазами?

— Конечно! Иначе, какой смысл?

— И почему вы переехали сюда из Москвы?

Баба Оля рассмеялась:

— Какая ты любопытная! Я вырастила хороших врачей, но к сожалению, неблагодарных детей. Когда мне стукнуло пятьдесят пять, а я еще была бодра, полна сил и продолжала работать, они почти приказали мне продать батюшкину квартиру, себе купить однокомнатную на окраине, а оставшиеся деньги отдать им. Они молодые, им нужнее.

— И вы согласились? — я представила себе большую квартиру, наполненную воспоминаниями, тенями, призраками прошлого, и мне стало невероятно её жаль. Я прекрасно знала, что может сделать современный ремонт с хрупкой стариной.

— Нет! После моей смерти пусть делают, что хотят, я им так и сказала. Сдала хорошей женщине одну комнату, все остальные заперла и сбежала сюда. Езжу в Москву раз в год, гуляю по городу, несколько дней живу в квартире, вспоминаю прошлое и возвращаюсь в этот дом. С детьми иногда говорю по телефону. Они делают вид, что переживают. Катерина наверняка тебе про денежный заговор говорила, так? — неожиданно она сменила тему.

— Да, — я не успела прикусить язык.

— Это деньги за аренду квартиры, не заговоры и не денежная жаба, но ты её не разочаровывай, не надо! Люди любят сказки! Пусть думают, что у них под боком живет страшная ведьма! — баба Оля скорчила зверскую физиономию, я засмеялась и, странным образом, только тогда и смогла поверить во всё происходящее.

— Значит, вы — врач на пенсии и лечите людей дедовскими методами? А как же травы, заговоры?

— Оля, Оля, не разочаровывай меня! Ты же умная женщина! Во-первых, не дедовскими, батюшкиными, а во-вторых, я просто помогаю людям. Травы самые обыкновенные, пойди в лес, нарви, брось в чай, пей, наслаждайся. Змеиные языки не сушу, жаб не фарширую. А вот расспросить, посмотреть, осмотреть внимательно, вдумчиво могу. Ты и сама не знаешь, насколько «разговорчиво» твое тело! Оно болтливо, и опытному глазу сразу станет понятно, что не так с человеком.

— Хотите сказать, анализы совсем не нужны?

— Ну, что за крайности! Хотя, иногда, результаты анализов — это деревья, за которым не видно леса, то есть самого больного. Лечить надо не болезнь, а человека, понимаешь? Ведь твоя печень не просто так, сама по себе висит в сейфе в твоем правом боку, она связана со всеми органами! Ты сама подумай! Вот ты — архитектор, если в подвале дома вода будет, только подвал пострадает?

— Нет, конечно, но вы слишком утрируете!

— Зато понятно.

— А зачем вы мой браслет забирали? — я почему-то очень хотела услышать нечто магическое, необычное. Может быть она все-таки колдовала над моим браслетом?

— У тебя глаза были мёртвые, тусклые, тебя надо было расшевелить.

— Расшевелить?

— Да. Вот скажи, ты хотела выздороветь?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы дальше жить.

— Расплывчато. Ещё зачем?

— Девочек вырастить, внуков понянчить.

— Далекие цели. Тебе нужно было зацепиться за жизнь здесь и сейчас, понимаешь? Ты сама себя приговорила, дала телу команду на умирание.

— Неправда! — мне стало обидно. Послушать ее, так я и не болела вовсе, а так, придумала себе нечто.

— Правда. Ты, твоя семья, врачи... Скажи, тебя раздражало, что они все с постными, тревожными физиономиями вокруг тебя скакали? Провоцировала их на эмоции яркие, живые?

Она попала в точку, но признавать мне это не хотелось. Я промолчала.

— Ты сама не замечала, как всё время поглаживала браслет. Он много для тебя значил, вот я и решила, что здоровая злость на мерзкую бабку обманом отнявшую браслет, тебя взбодрит.

— Говорят, злость — разрушительная эмоция, — я всё никак не хотела признаваться себе, что баба Оля немножко права.

— Правильно говорят, но тебе нужна была любая сильная эмоция, чтобы хорошенько встряхнуть тело, изменить программу, чтобы дать команду на жизнь. Ты не двигалась, не жила, прозябала. Поэтому я и велела тебе приходить и по вечерам. Ты не поняла, что я просто заставляла тебя ходить?

— Нет, — как же я была глупа и слепа! Мне стало стыдно. — А таблетки?

— А что таблетки? Их надо принимать, я тебе это внятно сказала. А организму надо дать время и силы на восстановление. Знаешь, в математике есть такая формула или просто выражение, я не знаю, как правильно сказать: горизонтальная стрелка и знак бесконечности. Расшифровывается, как «стремится к бесконечности». Вот так и наши тела стремятся к здоровью. Им всего-то надо помочь, а иногда просто не мешать.

— Вы хотите сказать, что мои родные своей заботой мешали мне? — я снова на неё разозлилась, теперь мне уже было обидно за девочек и Костю.

— Ольга, а зачем ты сюда приехала?

— Спокойно умереть, — я ляпнула правду, не думая о последствиях.

— Вот ты сама и ответила на свой вопрос. Да, они тебя затиранили любовью и лаской, тревогой и ожиданием неизбежного. А тебе нужно было, чтобы с тобой обращались, как с немного приболевшим человеком. Ты такая по натуре, боец, тебя почти задушили их пляски.

Я допила горький отвар и встала. Володя и баба Оля выжидающе посмотрели на меня.

— Твой ход! — хихикнула вредная бабка, снова вживаясь в роль.

— У тёти Кати сегодня день рождения, она напекла пирогов и курник уже должен быть готов. Пойдемте с нами, Ольга Константиновна, отпразднуем!

Ехидная лекарка встала из-за стола, подошла ко мне, крепко обняла и шепнула на ухо:

— Спасибо, милая.

* * *

Так и закончилась эта история и немедленно началась новая. Моя новейшая история, которая длится и поныне. «Устойчивая ремиссия» — был вердикт удивленных врачей. Да, они не думали, что когда-нибудь увидят меня бодрой, на каблуках, в новом платье и с дерзкой стрижкой. Я же была уверена в себе, в своих силах и в том, что ее величество опухоль отправлена в ссылку. Надеюсь, она оттуда не вернется, но если вдруг это случится, я буду во всеоружии. Я не жду ее, но знаю: на самом деле, она не королевская особа и с ней можно не церемониться.

Мне стало интересно, почему люди считают себя бессмертными и нужна именно встряска, грань, прогулка по острию бритвы, чтобы понять: мы все смертны и никто за нас не проживет эту жизнь, не исполнит мечту, не будет любить или ненавидеть.

Мне понадобилось напиться мутного бульона из слабости, безысходности и тяжелой болезни, чтобы я решилась исполнить мечту детства — встретить Новый год в старом деревенском доме в кругу родных и друзей, чтобы первыми поприветствовать Деда Мороза с мешком подарков ещё таким большим, что можно выбрать всё, что твоей душе угодно: моему дому — новую веранду, бабе Оле — роскошный гранатовый браслет, тёте Кате — меховую тужурку, Костику — велосипед, мне тоже велосипед, девочкам по платью, Володе — хорошую бритву, а также неожиданный визит взволнованных родителей (этот негодяй звонил им раз в месяц, скрывая, где он и что с ним, ох уж эти юношеские кризисы!), а лучшей подруге Таньке... Что же подарить человеку, который и заварил всю эту кашу? Чем можно отдарить свою собственную жизнь? Ответа на этот вопрос у меня нет. Пока нет. И мне это нравится. Сама не знаю, почему. До Нового года еще есть время и, возможно, я встречу какую-нибудь коробейницу, у которой и куплю подарок лучшей подруге. Подарок столь же прекрасный, как и мой гранатовый браслет.