Граница сна

Будильник зазвонил в 6:55 — за пять минут до того, как я собиралась встать. Я потянулась сквозь сон, нащупала телефон на прикроватной тумбочке и выключила сигнал, прежде чем он успел разбудить соседей за тонкой стеной. За окном уже светало, но небо было мутным, как будто город проснулся с похмелья. Дождь, начавшийся еще ночью, стучал по подоконнику с упрямством человека, который не знает, куда идти.
Меня зовут Ева. Мне двадцать восемь. Я снимаю двухкомнатную квартиру на седьмом этаже панельного дома в спальном районе. Снимаю уже полтора года. Сначала думала — на пару месяцев, пока не найду что-то получше. Потом поняла: «получше» — это миф, как и большинство вещей, о которых я пишу на работе.
Квартира не моя. Здесь нет ничего, что нельзя было бы упаковать в два чемодана и коробку с книгами. Диван — от предыдущих жильцов. Шкаф — встроенный, советский, с запахом старого дерева и пыли. Обои — выцветшие, с узором, который, кажется, специально придуман, чтобы вызывать лёгкое головокружение. Даже кот — не мой. Морфи появился три месяца назад, когда я оставила окно на балконе приоткрытым. Он забрался, посмотрел на меня с видом собственника и остался. Теперь спит на подоконнике, будто решает, достойна ли я его присутствия.
Я заварила кофе в турке — не потому что люблю ритуалы, а потому что кофемашина сломалась у предыдущих арендаторов, а новую ставить никто не торопится. Хозяйка, Ирина Петровна, живёт в Краснодаре и звонит раз в квартал, чтобы уточнить, всё ли в порядке с трубами. «Главное — не затапливайте соседей,» — говорит она каждый раз. «И не держите животных.» Я отвечаю: «Конечно, Ирина Петровна», и кладу трубку, глядя, как Морфи лениво вылизывает лапу.
Одеваюсь быстро: джинсы, чёрная водолазка, пиджак с потёртыми локтями. Ничего лишнего. Я не для кого не наряжаюсь.
До метро — пятнадцать минут пешком. Город просыпается медленно: автобусы, школьники с рюкзаками, женщина с собакой, которая, как всегда, останавливается у того же дерева. Всё по расписанию. Всё — как вчера.
Редакция журнала «Тени Сумерек» расположена в старом особняке на границе промзоны и жилого массива. Здание — бывшая резиденция какого-то дореволюционного чиновника, потом — склад, потом — офисы. Сейчас — наша гавань. Потрескавшиеся стены, скрипучие двери, запах старой бумаги и кофе, который варит Лиза и который почему-то всегда получается лучше моего.
Я пришла первой. Включила свет в коридоре, повесила куртку в общий шкаф, налила воды в кофеварку. Пока она гудела, проверила почту. Письмо от Артёма: «Ева, срочно! Переписал концовку про зеркала. Гораздо страшнее. И, кажется, гениальнее. P.S. Не забудь про мою премию.»*
Я вздохнула. Артём — наш главный автор рубрики «Городские легенды». Талантливый, хаотичный, неспособный уложиться в срок, но пишет так, что читатели потом месяц боятся смотреть в зеркало по ночам. Даже те, кто не верит в привидений.
— Привет! — раздался голос. Это была Лиза, иллюстратор. Она вошла с пакетом из булочной и двумя стаканчиками кофе. — Угадай, кто снова забыл ключи?
— Артём?
— Угадала с первого раза. Пришлось впускать через окно на первом этаже. Опять.
Я улыбнулась. Это уже стало традицией. Артём живёт в коммуналке, работает в основном ночью, а утром, как правило, оказывается запертым снаружи собственного подъезда.
В моём кабинете — относительный порядок. Стол завален распечатками, стикерами, пустыми чашками и одной-единственной ручкой, которая пишет без сучка и задоринки. Остальные — либо высохли, либо оставляют кляксы. Я села, включила компьютер и открыла текущий номер.
Сегодня — финальная правка перед отправкой в печать. Статья о «проклятых зеркалах» — очередная переработка старой городской легенды. Я проверила факты (их почти нет), убрала три восклицательных знака, заменила «ужасающе» на «необычно» и поставила запятую там, где Артём, очевидно, думал, что запятые — это рекомендация, а не правило.
К одиннадцати собрались все. Марк, наш директор, созвал короткое совещание в конференц-зале.
— Люди, — начал он, потирая виски, — тираж сократили ещё на пятьсот. Придётся ужимать бюджет. Никаких командировок, никаких внештатников, и, пожалуйста, перестаньте печатать всё подряд на цветном принтере.
— Это была Лиза, — сказал Артём, не глядя на неё.
— Это был ты! — возмутилась она. — Я печатала только чёрно-белые эскизы!
— Ладно, ладно, — вздохнул Марк. — Главное — чтобы номер вышел вовремя. Ева, ты с финалом?
— Почти. Осталось сверить иллюстрации с подписями.
— Отлично. И… спасибо, что держишь всё на плаву.
Я кивнула. Это была не похвала, а констатация. Я — тот, кто собирает осколки после каждого творческого взрыва в этом доме. Кто знает, где лежит последняя пачка бумаги, кто помнит, как обойти глюк в верстальном софте, и кто всегда остаётся допоздна, чтобы убедиться, что ничего не сломается окончательно.
После совещания я вернулась в кабинет. За окном дождь усилился. Вода стекала по стеклу, искажая вид на пустырь за зданием. Я допила остывший кофе и открыла новую статью — на этот раз про «дома с привидениями».
Работа шла медленно, но уверенно. Никаких теней в зеркалах. Никаких шепотов из вентиляции. Только слова, которые нужно уложить в рамки здравого смысла, даже если они рассказывают о том, что за его пределами.
В три часа дня Лиза заглянула ко мне с чашкой чая.
— Хочешь? Я заварила настоящий. Из пакетика, но с мёдом.
— Спасибо, — сказала я и приняла кружку.
Мы помолчали, глядя в окно.
— Иногда, — тихо сказала Лиза, — мне кажется, что мы пишем обо всём этом… чтобы убедить самих себя, что это не может случиться с нами.
Я улыбнулась.
— Скорее всего, так и есть.
Но в этот момент, в этой тишине, зашуршавшей дождём и скрипом старого здания, мне впервые пришло в голову: а что, если мы ошибаемся?
Потом я отогнала эту мысль.
Сегодня — обычный рабочий день.
А вечером я вернусь в квартиру, которая не моя, но в которой, по крайней мере, тихо. Где Морфи будет ждать у двери, будто знал, что я вернусь. Где я смогу снять обувь, заварить чай и на несколько часов забыть, что всё вокруг — временное.

Следующий день на работе начался почти как предыдущий — с кофе, дождя за окном и ощущения, что я забыла что-то важное, но не помню что.
Я пришла в редакцию в 9:03. В коридоре уже пахло свежей выпечкой — значит, Лиза снова зашла в ту самую булочную на углу, где дают скидку постоянным клиентам. Артём, как обычно, опаздывал. Марк сидел в кабинете с чашкой чая и усталым взглядом человека, который знает: день будет длинным, а бюджет — коротким.
Я повесила куртку, налила себе кофе и направилась в свой кабинет. По пути меня окликнули.
— Ева, подожди! — Это был Марк. Он стоял в дверях конференц-зала и махал мне рукой. — Зайди на минутку.
Внутри, у окна, стоял мужчина. Лет тридцати, аккуратно одетый: джинсы, тёмно-серый свитер, куртка перекинута через руку. Волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без нервного блеска в глазах, который обычно бывает у новичков в первый день. Он держал в руках портфолио — не цифровое, а настоящее, в кожаной папке с потёртыми уголками.
— Познакомьтесь, — сказал Марк. — Сергей. Наш новый фотограф. Будет работать над рубрикой «Забытые места» и, возможно, с обложками. Сергей, это Ева — наш главный редактор. Если что-то нужно — к ней.
— Привет, — сказал Сергей. Голос у него был ровный, без пафоса, без излишней вежливости. Просто «привет», как будто мы уже встречались.
— Добро пожаловать, — ответила я. — Надеюсь, тебе здесь понравится. Хотя, честно говоря, у нас не самый гламурный офис.
Он улыбнулся — легко, без напряжения.
— Мне нравятся места с историей. Даже если эта история — протекающая крыша и старый ксерокс.
Марк хмыкнул.
— Вот и отлично. Ева, покажи ему рабочее место, ладно? А я пойду разгребать почту. Кто-то снова прислал письмо с требованием «разоблачить заговор рептилоидов в мэрии».
Я кивнула и вышла в коридор. Сергей последовал за мной.
— Туалет — направо, кухня — налево, — начала я по привычке. — Фотостудия — в конце коридора, но там сейчас завал. Архив — за красной дверью, но ключ только у меня. И да, стул в переговорке скрипит. Не садись на него, если не хочешь, чтобы все знали, что ты там.
— Запомню, — сказал он.
Его рабочий уголок находился в дальней части редакции, рядом с окном, выходящим на пустырь. Стол был чистый — Лиза, видимо, успела убрать старые распечатки. Сергей поставил портфолио, снял куртку и повесил её на спинку стула. Движения у него были точные, без лишней суеты.
— Ты давно в фотографии? — спросила я, пока он распаковывал сумку.
— С пятнадцати лет. Сначала как хобби. Потом — учёба, фриланс, пару лет в газете. А потом… захотелось снимать не новости, а то, что остаётся после них.
— Звучит почти поэтично.
— Почти, — усмехнулся он. — На самом деле просто устал от срочных дедлайнов и требований «сделать ярче, крупнее, веселее».
Я кивнула. Это я понимала.
— У нас, кстати, дедлайны тоже есть. Но мы хоть не требуем «веселее». Особенно в рубрике про заброшенные психушки.
— Отлично, — сказал он. — Тогда мы сработаемся.
Вернувшись в свой кабинет, я увидела, что Лиза уже стоит у двери с чашкой чая в руках.
— Ну? — прошептала она, едва я закрыла дверь. — Какой он?
— Нормальный. Спокойный. Говорит мало, но по делу.
— Фотографы всегда молчаливые, — сказала она, ставя чай на мой стол. — Это как у них профстандарт: «не болтай, снимай».
— Он не выглядит как типичный «мрачный художник с камерой», — заметила я. — Скорее… как человек, который просто делает свою работу. Без драмы.
— Хм. Жаль. Я уже придумала ему трагическую историю: бывшая невеста исчезла в заброшенном доме, и с тех пор он ищет её через объектив.
— Лиза…
— Ладно, ладно. Но если вдруг начнётся что-то странное — я имею в виду настоящее странное, не просто «забыл выключить свет» — ты первая узнаешь.
— Учту, — сказала я, улыбаясь.
День прошёл спокойно. Сергей работал тихо: просматривал архивные материалы, делал пометки, пару раз выходил во двор с камерой — снимал здание с разных ракурсов. Артём наконец появился к обеду, принёс с собой бургер и туманное объяснение, почему опоздал («пробки, сон, и ещё один сон»). Лиза рисовала эскизы для следующего номера. Марк звонил типографии. Я правила статью про «тайные подземелья под старыми церквями» — в основном вырезая выдумки и оставляя хотя бы намёк на реальность.
К пяти часам всё устаканилось. Сергей собрал свои вещи, кивнул мне на прощание и ушёл. Никаких загадочных фраз. Никаких странных взглядов. Просто новый сотрудник, который, кажется, знает, зачем здесь оказался.
Я осталась дописывать заметку. За окном сгущались сумерки. В редакции стало тихо — только гул компьютера и шелест бумаги.
И всё же, когда я выключила свет и вышла в коридор, мне показалось, что за спиной кто-то задержал дыхание.
Но когда я обернулась — никого не было.
Только пустой офис. И закрытая дверь кабинета Сергея.
Обычный день. Просто… чуть тише обычного.
Мне приснился сон.
Не кошмар — не в том смысле, что было страшно. Но он остался во мне, как привкус чужой воды: тягучий, неуместный, не выветривающийся.
Я стояла в густом тумане. Не улица, не лес, не пустырь за редакцией — просто серое, влажное пространство, где не было ни горизонта, ни земли под ногами, только ощущение, что я стою. Рядом — Сергей. Не в куртке, не с камерой, просто он. Молчаливый, как во сне бывают молчаливыми все, кто не должен говорить. В руке он держал алую розу. И на стебле — десять шипов. Девять обычных. А десятый, самый верхний, — чёрный, крупнее остальных, будто вырезанный из угля. Он протягивал её мне. Не с улыбкой, не с вызовом. Просто держал. Я не взяла. Не отказалась. Просто смотрела.
Потом проснулась.
Было 5:47 утра. За окном — тот же серый рассвет, что и всегда. Морфи лежал на груди, тяжёлый и тёплый, будто пытался удержать меня в реальности. Я провела ладонью по лицу. Пот. Холодный, несмотря на тепло в комнате.
Сон не имел смысла. Ни метафоры, ни скрытого послания. Просто образы, собранные мозгом из вчерашнего дня: новый сотрудник, его спокойный взгляд, красная обложка последнего номера журнала, которую Лиза оставила на моём столе. Даже шипы — наверное, от рекламы какого-то парфюма, мелькнувшей в метро. Всё объяснимо. Всё — случайно.
Но я не могла избавиться от ощущения, что что-то изменилось.
Я встала, приняла душ, оделась. Кофе заваривала дольше обычного, будто откладывая момент выхода из квартиры. Морфи проводил меня до двери, сел и уставился, как всегда, будто знал: сегодня не такой день, как все.
В редакции было тихо. Слишком тихо. Лиза ещё не пришла. Артёма, как обычно, не было. Сергей сидел у окна, просматривал отснятые вчера кадры на ноутбуке. Он кивнул мне, когда я прошла мимо. Я ответила. Ничего необычного.
Марк вызвал меня в кабинет в 10:15.
— Присаживайся, Ева, — сказал он, не глядя на меня. Голос — ровный, но с лёгкой усталостью. Такой, какой бывает, когда человек долго решался на разговор.
Я села.
— Послушай… — начал он, перебирая бумаги на столе, хотя я знала: он не ищет документы. Он тянет время. — Ситуация с журналом… ухудшается. Тиражи падают. Рекламодатели уходят. Мы вынуждены сокращать штат.
Я молчала.
— Ты прекрасно справляешься. Лучше, чем кто-либо. Но… редактор — позиция, которую проще заменить внештатными корректорами. Особенно сейчас.
— То есть… меня увольняют? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Да, — сказал он. — С сегодняшнего дня. Выходное пособие — за две недели. И… спасибо за всё.
Я кивнула. Не заплакала. Не возмутилась. Просто встала, вышла и собрала свои вещи. Блокноты, ручку, кружку с надписью «Я не злая, я редактор». Лиза, когда увидела, что я упаковываю сумку, бросилась ко мне.
— Что случилось?
— Сокращение, — сказала я.
Она обняла меня. Артём, появившийся как раз в этот момент с бургером в руке, замер у двери, растерянный. Сергей посмотрел на меня из-за монитора — без сочувствия, без вопросов. Просто посмотрел.
Я вышла из здания в 11:30. Город шумел, как всегда. Никто не знал, что у меня больше нет работы.
Дома я села на диван. Морфи устроился рядом. Я открыла банковское приложение. Счет был не пустой, но и не бездонный. Ипотеку я не плачу — я снимаю. Но арендная плата — 45 тысяч в месяц. При нынешних сбережениях хватит максимум на два месяца. А найти новую работу не так просто и не так быстро.
Я открыла сайт с объявлениями о сдаче жилья. Отфильтровала по цене — до 30 тысяч. По району — поближе к центру, чтобы не тратить на дорогу. Через полчаса нашла вариант: двухкомнатная квартира в тихом доме, свежий ремонт, балкон, метро в десяти минутах. Цена — 28 тысяч. Идеально.
Я набрала номер.
— Алло? — ответил мужской голос. Спокойный, зрелый, без раздражения.
— Здравствуйте, я звоню по объявлению о сдаче квартиры на Лермонтова…
— Да, это я сдаю. Хотите посмотреть?
— Хотела бы. Когда удобно?
— Завтра в любое время после двух. Я дома.
— Отлично. Тогда завтра в три?
— Договорились. Меня зовут Дмитрий.
— Ева.
— Жду вас, Ева.
Я положила телефон. За окном начал накрапывать дождь. Морфи потянулся, зевнул и ушёл на кухню, будто знал: скоро мы переедем.
Я сидела и смотрела в стену. Работы нет. Квартиру скоро придётся покинуть.
Дмитрий встретил меня в подъезде.
Он стоял у входной двери, прислонившись к стене, в длинном тёмно-сером плаще, несмотря на то, что дождя не было. Ему было лет сорок, может, чуть больше. Седина на висках — аккуратная, не растрёпанная, будто специально подчёркивающая возраст, а не скрывающая его. Взгляд — спокойный, без той нервной оценки, которую часто видишь у арендодателей: «А вдруг она заведёт кошку? А вдруг не заплатит? А вдруг устроит вечеринки?» Дмитрий просто кивнул, как будто ждал именно меня, и сказал:
— Проходите. Квартира на третьем.
Дом оказался старым, но ухоженным. Подъезд — без граффити, без запаха мочи, даже цветы в горшках у окна на первом этаже выглядели живыми. Лифт работал. Этажи — чистые. Я уже начала чувствовать лёгкое недоверие: слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Квартира сбила меня с толку окончательно.
Две комнаты, высокие потолки, паркет, который не скрипел. Большая кухня с новой техникой, ванная с плиткой без трещин, балкон с видом на тихий двор и старые липы. В гостиной — встроенные шкафы, на окнах — плотные шторы, на стенах — даже картины: пейзажи в простых рамах, будто хозяин не хотел оставлять стены пустыми. Всё выглядело так, будто здесь жили недавно.
— Вы… точно сдаёте? — спросила я, не скрывая удивления.
— Да, — ответил Дмитрий, стоя у окна. — Мне срочно нужны деньги. Продаю квартиру, но пока не нашёл покупателя. А простаивать — нет смысла. Лучше сдать надёжному человеку. Вы мне показались такой.
— А прежние жильцы?
— Это была моя квартира, — сказал он просто. — Жил здесь один. Решил переехать к семье — у сына родился ребёнок. Теперь живу у них. Тесновато, но… по-семейному.
Я кивнула. Всё логично. Всё объяснимо. Просто жизнь: дети, внуки, переезды.
Мы подписали договор прямо на кухне. Он не требовал залог за три месяца, не просил справку о доходах, не допрашивал о котах. Только паспорт, подпись и аванс за первый месяц.
— Когда сможете въехать? — спросил он, складывая документы.
— Через пару дней, — ответила я. — Надо собрать вещи.
— Хорошо. Вот ключи. — Он протянул связку. — И не переживайте: всё в порядке. Просто обстоятельства.
Я вышла из дома с ключами в кармане и ощущением, что мне повезло. По-настоящему повезло.
Переезд оказался проще, чем я думала. Во-первых, вещей у меня было немного — я всё ещё жила как человек, который может уехать в любой момент. Во-вторых, неожиданно позвонил Сергей.
— Услышал, что тебя уволили, — сказал он без предисловий. — И что ищешь новое жильё. Нашла?
— Да. Уже подписала договор.
— Нужна помощь с переездом?
Я удивилась. Мы почти не общались — пара фраз в коридоре, кивки у кофемашины. Но отказываться было глупо.
— Если не трудно…
— Завтра в десять у твоего дома. Приеду на машине.
И вот так, в субботу утром, Сергей появился у подъезда на старенькой «Газеле», которую, как оказалось, взял у друга. Он работал молча, но эффективно: упаковал коробки, аккуратно вынес мою личную мебель, даже помог собрать Морфи в переноску (кот, к моему удивлению, не царапался).
За переездом разговоры шли сами собой.
— Ты давно в городе? — спросила я, пока он закреплял диван в кузове.
— С детства. Родился здесь. Уехал на учёбу, вернулся. Город не отпускает.
— А фотография?
— Всегда был с камерой. Сначала снимал друзей, потом — улицы, потом понял: мне интересны не люди, а то, что они оставляют после себя. Пустые комнаты, заброшенные вещи, следы жизни.
— Звучит… меланхолично.
— Нет, — усмехнулся он. — Просто честно.
В новой квартире он помог расставить мебель, принёс коробки с книгами, даже повесил полку, когда увидел, что я не могу дотянуться до нужного уровня. Потом мы сидели на кухне с чаем, и я впервые за долгое время почувствовала… лёгкость.
— Спасибо, — сказала я. — Без тебя я бы до вечера возилась.
— Не за что. — Он посмотрел в окно. — Квартира хорошая. Ты заслуживаешь лучшего, чем та коммуналка.
— Это была не коммуналка, — улыбнулась я. — Просто съёмная.
— Всё равно. Здесь… светлее.
Мы помолчали. Не неловко — просто спокойно. Как два человека, которые понимают: между ними нет ни напряжения, ни ожиданий. Только момент.
Когда он ушёл, я обошла квартиру. Всё на месте. Ключи в замке. Морфи уже осваивал подоконник. За окном — тихий двор, липы, детский смех снизу.
Я открыла холодильник. Пустой. Завтра нужно идти в магазин. Завтра нужно искать работу. Но сегодня — я дома.
И, впервые за долгое время, это слово не вызывало вопроса: «Надолго ли?»
Жизнь, как оказалось, умеет выравниваться сама — если дать ей шанс и не мешать слишком сильно.
Через две недели после увольнения из «Теней Сумерек» я устроилась на новую работу. Не в редакцию, не в офис с протекающей крышей и запахом старой бумаги. Онлайн. Женский журнал — не гламурный, не про моду и отношения, а тот, что позиционирует себя как «пространство для осознанного женского мышления». Там нужны были тексты о мифологии, символах, архетипах. Я предложила цикл статей о старославянских богинях — Мокоши, Живе, Ладе. Редактору понравилось. Сказала, что «это свежо, но не эзотерично». Я улыбнулась и подумала: наконец-то пишу о том, во что сама когда-то верила в детстве — не в призраков, а в силу земли, воды, слова.
Работа была спокойной. Дедлайны — гибкие. Коллеги — вежливые, хотя и общались только в чате. Я писала дома, в тишине, с чашкой травяного чая и Морфи, устроившимся на спинке кресла, как на троне. Иногда, когда за окном начинался дождь, я ловила себя на мысли, что мне хорошо. Просто — хорошо. Без оговорок, без ожидания подвоха.
Сергей стал заходить чаще.
Сначала — под предлогом: «Привёз тебе книгу про славянские обряды, видел в букинистическом», или «Мимо проходил, решил спросить, как с интернетом — ты же жаловалась». Потом — просто так. Звонил в дверь, мы пили чай, говорили о фотографии, о городе, о том, как странно устроена память — почему одни моменты стираются, а другие остаются, как царапины на стекле.
Между нами не было признаний, не было поспешных жестов. Но однажды, когда он помогал мне расставить книги на новой полке, его пальцы коснулись моих — случайно, на секунду. Мы оба замерли. Потом он улыбнулся, тихо сказал: «Прости», и продолжил расставлять тома. Но с того дня что-то изменилось. Взгляды стали чуть дольше. Молчание — теплее. А когда он уходил, я ловила себя на том, что жду следующей встречи.
Однажды вечером мы гуляли по набережной. Город был тихий, фонари отражались в воде, как звёзды, упавшие на землю. Он шёл рядом, руки в карманах, рассказывал, как в детстве верил, что в реке живёт русалка, и каждое лето оставлял ей цветы на берегу.
— Ты веришь в богов, о которых пишешь? — спросил он вдруг.
— Не верю, — ответила я. — Но уважаю.
Он кивнул, будто понял всё, что я не сказала.
— Иногда, — добавила я, — мне кажется, что мифы — это просто способ назвать то, что мы не умеем объяснить. Страх. Надежду. Пустоту.
— А любовь? — спросил он тихо.
Я не ответила. Просто посмотрела на него. И в этот момент поняла: между нами больше не «просто дружба». Это что-то другое. Медленное. Настоящее. Как всходы после долгой зимы.
Ночью мне приснился сон.
Тот же туман. Густой, неподвижный, как стена. Я стояла одна. В руках — алая роза. Та самая. Но теперь я держала её сама. Стебель холодный. Шипы — острые, как иглы совести. Я сосчитала их. Девять.
Раньше их было десять.
Нижний исчез. Тот, что был ближе к ладони. Тот, который, наверное, должен был уколоть первым.
Вдалеке, сквозь серую пелену, я видела Сергея. Он стоял неподвижно, лицо — в тени. Не звал. Не уходил. Просто был.
Я хотела крикнуть ему, но голос не шёл. Хотела сделать шаг — ноги не слушались.
Проснулась от звука дождя за окном. Морфи лежал на груди, как всегда.
Сначала я не поняла, в чём дело. Комната была знакомой: обои с выцветшим узором, трещина на потолке, старый шкаф с зеркалом, в котором отражалась я — растрёпанная, с тенями под глазами. За окном — тот самый панельный двор, с детской площадкой и мусорными баками.
Это была моя старая квартира. Та, что я снимала до переезда.
Но я же переехала. Я точно помнила: ключи от новой квартиры, Сергей с «Газелью», Дмитрий в плаще, чай на новой кухне…
Я резко села. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Огляделась. Всё — на месте. Мои книги на полке. Чашка на тумбочке. Даже запах — тот самый: старая пыль, кофе и лёгкая сырость в углу.
— Это невозможно, — прошептала я.
Проверила телефон. Это день, когда я должна была прийти на работу и… быть уволенной.
Но ведь я уже была уволена. Уже переехала. Уже писала статьи о Мокоши. Уже гуляла с Сергеем по набережной.
Или нет?
Я открыла переписку с Лизой. Последнее сообщение — от трёх дней назад: «Ты сегодня приходишь? Артём опять забыл ключи». Никаких соболезнований. Никакого «держись». Ничего.
Почта — пуста. Ни уведомления об увольнении, ни выходного пособия, ни даже письма от Марка.
Я встала, подошла к зеркалу. Взгляд — растерянный, но живой. Не сумасшедший. Пока.
— Просто сон, — сказала я себе. — Очень яркий. Очень длинный.
Но если это был сон… почему я помню каждую деталь новой квартиры? Почему помню запах чая, который пила с Сергеем? Почему помню, как он сказал: «Здесь светлее»?
Телефон зазвонил.
Я вздрогнула. На экране — надпись Редакция.
— Алло? — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ева? — Это был Марк. — Ты где? Совещание началось десять минут назад.
— Я… простите, проспала. Сейчас буду.
— Ладно. Только побыстрее. И… не забудь распечатки по «Забытым местам». Сергей сегодня привёз первые кадры.
Я положила трубку.
Сергей.
Он здесь. В редакции. В этой реальности.
Значит, всё, что было после увольнения — сон. Долгий, насыщенный, почти настоящий сон.
Я пришла в редакцию в 10:20. Всё было как обычно: Лиза рисовала за своим столом, Артём жевал бургер и спорил с кем-то по телефону, из кухни доносился запах кофе.
Марк кивнул мне, когда я вошла в конференц-зал.
— Наконец-то. Сергей, покажи им, что у тебя есть.
Сергей стоял у доски с распечатанными фотографиями. Он был одет так же, как в тот «первый» день: джинсы, серый свитер, кожаная куртка. Взглянул на меня — спокойно, без удивления.
— Привет, — сказал он, когда совещание закончилось.
— Привет, — ответила я.
— Ты в порядке? Выглядишь… как будто не спала.
— Плохо спалось, — сказала я.
Он кивнул, но не отвёл взгляд. И в этом взгляде было что-то — не сочувствие, не любопытство. Скорее… ожидание.
Весь день я ждала. Ждала, что Марк вызовет меня в кабинет. Ждала объявления об увольнении. Ждала, что кто-то скажет: «Ты же знаешь, что тебя сокращают».
Но ничего не произошло.
Рабочий день прошёл как обычно. Я правила статью про «тайные ходы под старыми монастырями», Лиза принесла мне булочку, Артём снова забыл сохранить текст. Сергей несколько раз проходил мимо моего кабинета. И каждый раз, когда я поднимала глаза, он смотрел не на меня — а в сторону.
Когда я вышла из редакции, он ждал у подъезда.
— Проводить? — спросил он.
— Я сама, — ответила я.
Он кивнул, но не ушёл. Просто стоял, глядя, как я иду к метро.
На следующее утро я проснулась без снов.
Будильник зазвонил в 7:00, как всегда. За окном — серое утро, но без дождя. Морфи лежал на подоконнике, уставившись в ворону, которая прыгала по перилам балкона. Я встала, заварила кофе в турке, оделась. Ничего не изменилось. Квартира — та же. Работа — та же. Даже мысли — привычные, без тревожного эха.
Я пришла в редакцию в 9:05. Лиза уже была на месте, рисовала обложку для следующего номера. Артём опаздывал — как обычно. Сергей сидел у окна, просматривал отснятые кадры на ноутбуке. Когда я прошла мимо, он кивнул. Я ответила. Никаких странных взглядов. Никаких пауз. Просто — кивок.
День прошёл в рутине. Я проверила статью про «заброшенные усадьбы Подмосковья», исправила фактические ошибки (оказалось, одна из усадеб сгорела не в 1918, а в 1922 году — Артём, как всегда, «вдохновлялся», а не проверял), сверила подписи к иллюстрациям, ответила на письма читателей. Одно из них особенно запомнилось: «Спасибо за рубрику про городские легенды. Теперь мой сын боится зеркал, но зато перестал бояться темноты. Считаю, это прогресс».
Я улыбнулась и переслала письмо Марку с пометкой: «Для рубрики “Письма из реальности”».
Обедала с Лизой. Мы говорили о сериале, который она начала смотреть, о том, что в ближайшем парке открыли новую кофейню, и о том, как Артём вчера пытался убедить уборщицу, что его куртка — «артефакт из параллельной реальности». Лиза смеялась. Я — тоже. Всё было просто. Просто и легко.
Сергей зашёл к нам за кофе. Сел за соседний стол, достал бутерброд из сумки. Спросил, не видела ли я его блокнот — он его вчера оставил где-то в архиве. Я сказала, что нет, но после обеда заглянула туда и нашла его на полке между папками за 2019 и 2020 год. Принесла ему. Он поблагодарил. Мы немного поговорили о погоде, о том, что на выходные обещают солнце, и о том, как трудно найти нормальную фотобумагу в городе. Ничего личного. Ничего напряжённого. Просто разговор.
Вечером я вернулась домой. Сварила суп. Посмотрела эпизод сериала, который давно откладывала. Морфи устроился рядом, мурлыча.
На следующий день — то же самое.
И ещё через день — тоже.
Редакция шумела, как всегда. Артём принёс свежую статью — на этот раз про «тайные символы на старых фасадах». Лиза ругалась на принтер, который снова «не понимает цвета». Марк собрал нас на короткое совещание — обсуждали план на следующий квартал. Бюджет всё ещё сокращали, но не до критического уровня. Мы держались.
Сергей начал готовить материал для новой рубрики — «Лица города». Хотел снимать обычных людей: продавщиц, дворников, стариков на лавочках. Говорил, что в их лицах — история самого города. Я предложила помочь с текстами. Он согласился. Мы договорились встретиться в субботу в парке — он будет снимать, я — записывать истории.
В пятницу вечером я пошла в магазин за продуктами. Купила овощи, хлеб, чай. По дороге домой зашла в библиотеку — взяла книгу по славянской мифологии. Не для работы — просто заинтересовалась.
Дома я сидела на кухне, пила чай и листала страницы. За окном стемнело. Город жил своей обычной жизнью: машины, голоса, свет в окнах.
Я не чувствовала тревоги.
Не ждала, что реальность снова дрогнет.
Просто жила.
Сон пришёл снова.
На этот раз — без предупреждения. Без тумана, который сначала кажется пустым. Он был сразу: плотный, влажный, как дыхание подземелья. Я стояла одна. Ни Сергея, ни голосов, ни даже эха собственного дыхания. Только тишина и серая пелена, скрывающая всё, кроме того, что лежало у меня в руке.
Алая роза.
Та самая. Стебель — холодный, почти металлический. Лепестки — насыщенные, будто пропитанные не водой, а чем-то тягучим и тёплым. И шипы. Я пересчитала их, медленно, пальцами, хотя боялась уколоться.
Восемь.
Я проснулась в 5:30. Сердце стучало ровно, но в голове уже звучал приговор: сегодня тебя уволят.
Я не сомневалась. Не надеялась, что это просто тревожное воображение. Сон был слишком чётким. Слишком… последовательным. Как будто кто-то отсчитывал время.
Я встала. Приняла душ. Оделась. Даже Морфи посмотрел на меня с подозрением — будто чувствовал, что сегодня необычный день.
В редакции всё было как всегда. Лиза пила кофе, Артём опаздывал, Сергей просматривал кадры. Но я уже не верила в «как всегда».
Марк вызвал меня в 10:12.
— Ева… — начал он, не глядя на меня. — Ситуация с журналом… ухудшается. Мы вынуждены сократить штат.
Я кивнула. Не перебивала. Не спрашивала «почему я?». Просто слушала слова, которые уже слышала во сне — или в прошлой жизни, или в параллельной реальности. Не важно. Они были одинаковыми.
— Выходное пособие — за две недели. Спасибо за всё.
Я собрала вещи молча. Лиза обняла меня, сказала: «Найдёшь что-то лучшее». Артём выглядел растерянно. Сергей… Сергей просто смотрел. Не сочувствовал. Не удивлялся. Смотрел так, будто знал, что это должно было случиться.
И в этот момент я поняла: сон был пророческим.
Но не в смысле предупреждения. А в смысле — инструкции.
Я не стала искать новую работу через агентства или сайты вакансий. Я пошла по знакомому пути.
Открыла сайт с объявлениями. Набрала «сдаю квартиру, Лермонтова». Объявление было на месте. Та же фотография, тот же текст: *«Двухкомнатная, свежий ремонт, балкон, метро рядом»*.
Я позвонила.
— Алло? — ответил мужской голос.
— Здравствуйте, я звоню по объявлению… — начала я, и вдруг поняла: я уже знаю, что он скажет.
— Да, это я сдаю. Хотите посмотреть?
— Хотела бы. Завтра в три?
— Договорились. Меня зовут Дмитрий.
— Ева.
— Жду вас, Ева.
Всё повторилось. Точно. По шагам. Дмитрий в плаще. Квартира, которая кажется слишком хорошей. Договор без лишних вопросов. Ключи в руке.
А потом — Сергей.
Он позвонил на следующий день.
— Услышал, что тебя уволили, — сказал он. — Нужна помощь с переездом?
— Да, — ответила я. — Если не трудно.
Он приехал на той же «Газели». Помог с вещами. Повесил полку. Сидел на кухне с чаем. Мы говорили о том же: о городе, о детстве, о том, что остаётся после людей.
И снова — тот самый момент у полки. Прикосновение пальцев. Молчание, в котором что-то зарождалось.
Мы снова начали гулять. Сначала — по делу: он снимал для нового проекта, я писала тексты. Потом — просто так. По набережной. По парку. В тишине, которая больше не была пустой, а становилась наполненной — ожиданием, теплом, чем-то, что ещё не названо, но уже настоящее.
Он снова сказал: «Здесь светлее».
Я снова поверила.
Сон начался с падения.
Я шла по улице, которой не знала. Мостовая — гладкий камень, фонари — старинные, с тусклым пламенем внутри. Небо чёрное, без звёзд. И вдруг земля ушла из-под ног. Не буквально — просто ощущение, что всё, за что я держалась, исчезло. Я упала в пустоту. И тогда появился туман.
Густой, неподвижный, как стена из ваты. Ни земли под ногами, ни неба над головой. Только я — и рука, сжимающая стебель.
Алая роза.
Опустила взгляд. Шипы. Пересчитала их медленно, пальцами, будто проверяя, не обманывает ли меня зрение.
Семь.
Только семь.
Я стояла одна. Сергея не было. Не было голосов, не было шагов, не было даже эха собственного дыхания. Только роза и ощущение, что я снова на грани — между сном и тем, что называю реальностью.
Потом всё потемнело.
И я проснулась.
Холодный пот. Знакомый запах сырости в углу. Звук капель за окном — упрямый, как стук пальца по стеклу.
Я открыла глаза.
Надо мной — потолок с трещиной. Слева — шкаф с зеркалом, в котором отражалась я: растрёпанная, в старой футболке, с тенями под глазами. На кресле — Морфи, свернувшийся клубком.
Я не в той квартире.
Я никогда в ней не была.
Сердце заколотилось. Я села, огляделась. Всё — как всегда в моей съёмной квартире: книги на полке, чашка на тумбочке, запах кофе и старой пыли. Но дата на телефоне заставила меня замереть.
И тут я поняла.
Это — день, когда меня должны были уволить.
Но я здесь. В своей квартире. В реальности, где меня никогда не увольняли.
Потому что всё, что связано с увольнением, переездом, новой работой, Дмитрием и даже романом с Сергеем — это не жизнь. Это сны. Долгие, насыщенные, почти настоящие сны.
Я встала, оделась. Сегодня на улице было солнечно — редкость для ноября. Вышла из подъезда, миновала новый кофейный фургон на углу, кивнула соседке с коляской. Город жил своей жизнью — без драмы, без поворотов, без увольнений.
В редакции царила обычная суета.
— Ты видела, что Артём опять написал? — Лиза махнула мне распечаткой, едва я переступила порог. — Теперь у него ведьма из Подмосковья управляет метрополитеном. С помощью куклы-оберега.
— Пусть хотя бы проверит, когда открыли первую линию метро, — ответила я, вешая куртку.
— Уже пыталась. Он сказал: «Факты убивают магию».
Я улыбнулась. Всё как обычно.
Сергей сидел за своим столом, но не с ноутбуком, а с блокнотом. Рисовал что-то карандашом — быстро, уверенно. Когда я прошла мимо, он кивнул, но не заговорил. Не сказал «привет», не спросил, как я. Просто кивнул — как делает каждый день.
Потому что для него сегодня — обычный день. Для меня — возвращение.
В конференц-зале Марк обсуждал с Артёмом новую рубрику: «Мифы о еде». — Ты серьёзно хочешь писать, что щи защищают от сглаза? — спрашивал он, потирая виски. — А почему нет? — парировал Артём. — В старину так и верили. И щи были вкуснее.
Лиза хохотала. Я заварила кофе. Всё было на месте. Всё — как должно быть.
Я села за свой стол. Открыла документ с новой статьёй — на этот раз про обряды встречи зимы. Начала править. Артём снова перепутал Морену с Мокошью. Я исправила, поставила комментарий: «Морена — богиня смерти и холода, а не покровительница вышивки. Пожалуйста, не путай».
За окном пролетела ворона. Морфи, наверное, уже скучал.
А я думала только об одном:
Если шипов осталось семь… сколько раз мне ещё придётся просыпаться здесь — в день, которого в моих снах не существует?
И что ждёт меня, когда последний шип исчезнет — и роза станет гладкой, как правда, которую нельзя удержать?
На следующее утро я проснулась без сна.
Не потому что не видела розу — я даже не помнила, снилось ли мне что-нибудь. Просто открыла глаза и сразу поняла: сегодня я должна пойти туда.
Туда, где во сне начиналась новая жизнь.
Я заварила кофе, оделась, но вместо того чтобы идти в редакцию, села за ноутбук и открыла сайт с объявлениями о сдаче жилья. Набрала в поиске: *«Лермонтова, двухкомнатная»*.
Результатов — ноль.
Я перепроверила адрес. Уточнила район. Даже ввела фразу из сна: *«свежий ремонт, балкон, метро рядом»*. Ничего. Ни одного объявления по этому адресу. Ни сейчас, ни в архиве за последние три месяца.
Это было странно. Не пугающе — просто… странно. Как будто дом на Лермонтова, 47, существовал только в моих снах.
Но я помнила каждую деталь: подъезд с живыми цветами, лифт, который работал, запах воска в коридоре, вид из окна на старые липы. Я помнила даже текст договора — его я перечитывала трижды, прежде чем подписать.
Если это был сон… почему он был таким точным?
Я закрыла ноутбук, надела куртку и вышла.
Дом на Лермонтова, 47, оказался настоящим.
Пятиэтажка 1950-х годов, обшарпанная, но ухоженная. Подъезд — без граффити, но и без цветов. Лифт — не работал, судя по табличке: «Неисправен. Ремонт». Во дворе — детская площадка с ржавыми качелями и одна-единственная скамейка, на которой сидел пожилой мужчина с газетой.
Я подошла к подъезду и замерла. Сердце стучало не от страха, а от странного, почти физического напряжения — будто тело помнило это место, даже если разум знал: ты здесь никогда не жила.
— Вам кого-то найти? — спросил мужчина со скамейки.
— Нет, просто… осматриваю дом, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Я журналистка. Пишу статью о старых московских многоэтажках. Об их истории, жильцах…
Он кивнул, будто это было обычным делом.
— Тогда вам к Дмитрию Ивановичу. Он тут старожил. Живёт на третьем этаже, квартира 32.
— Спасибо, — сказала я.
Поднялась по лестнице. Ступени скрипели. На площадке между вторым и третьим этажом пахло капустой и лавандой. Всё было иначе, чем во сне. И всё же… что-то знакомое.
Я нажала на звонок.
Открыл мужчина лет шестидесяти. Седой, аккуратный, в домашнем свитере. Не в плаще. Не с ключами в руке. Просто — пожилой человек, удивлённый визитом.
— Здравствуйте, — сказала я, протягивая руку. — Меня зовут Ева. Я пишу статью о домах в этом районе. Мудчина внизу сказал, что вы здесь давно живёте.
— Да, с 1978 года, — ответил он, не сразу приглашая войти. — Проходите.
Квартира была скромной: старая мебель, книги до потолка, на стенах — чёрно-белые фотографии. Никакого «свежего ремонта». Никакого балкона с видом на липы. Просто жильё человека, который десятилетиями никуда не уезжал.
— Вы сказали — статья? — спросил он, наливая чай.
— Да. О том, как меняется город. Какие истории хранят дома.
Он помолчал, глядя в чашку.
— Этот дом… не самый простой. Особенно третий подъезд.
— Почему? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Раньше здесь жил один человек. Все звали его Графом. Не потому что он был аристократ — просто так прозвали. Высокий, всегда в чёрном, говорил мало. Жил в квартире 45. Той, что над моей.
— И что с ним?
— Исчез. Лет пятнадцать назад. А до этого… — он замялся. — В его квартире пропадали женщины.
— Пропадали?
— Замужние. Приходили к нему — якобы по делу. А потом… не возвращались. Никто не знал, зачем они шли. Но слухи ходили. Говорили, он обещал им «вторую жизнь». Без мужей. Без детей. Без прошлого.
— Их находили?
— Нет. Ни тел, ни следов. Только раз — туфлю на лестнице. Красную. С каблуком.
Я почувствовала, как по спине пробежал холод.
Во сне я жила именно в квартире 45. Той самой.
— А потом он исчез? — спросила я.
— Однажды утром дверь была открыта. Квартира — пустая. Только зеркало на стене. И на нём — надпись: «Она придёт».
— Кто?
— Не знаю. Но с тех пор никто не селится в 45-й. Даже когда пытались сдать — жильцы уезжали через неделю. Говорили, что слышат шаги. Или видят в зеркале… кого-то.
Я встала.
— Спасибо за информацию. Вы очень помогли.
Я вышла на улицу. Солнце село. Двор погрузился в тень. Я стояла у подъезда и смотрела на окна третьего этажа. В квартире 45 — темно. Как будто там никто и никогда не жил.
Но я жила там. Трижды.
И каждый раз — одна и та же квартира. Один и тот же Дмитрий в плаще. Один и тот же ключ в руке.
Мы встретились у реки — не по договорённости, а потому что оба пришли туда в одно и то же время, будто нас вели одни и те же невидимые нити.
— Ты тоже, — сказал Сергей, едва я подошла. Не вопрос. Утверждение.
Я кивнула. Не стала притворяться, что не понимаю. Не стала спрашивать «что тоже?». Мы оба знали.
— Три раза, — сказала я. — Каждый раз — увольнение. Каждый раз — квартира на Лермонтова. Каждый раз — ты помогаешь мне переезжать. А потом… я просыпаюсь в своей старой квартире. В день, которого не должно быть.
— Я тоже, — ответил он. — Только у меня нет увольнения. У меня — пустота. Я просто… исчезаю из своей жизни. А потом возвращаюсь. И всё идёт как раньше. Только я помню.
— Почему ты молчал?
— А ты? — Он посмотрел на меня без упрёка, просто с усталой ясностью. — Я думал, если скажу — ты решить, что я сошёл с ума. Или что я вру, чтобы быть ближе.
— Я бы поверила, — сказала я. — Потому что это правда. Мы оба в одном сне. Только живём его по-разному.
Мы долго молчали, глядя на воду. Потом он сказал:
— Если это сон… может, мы можем что-то изменить в нём?
— Как?
— В следующий раз, когда окажемся там… Давай снимем ту квартиру. И посмотрим, что там.
— А если это не сработает?
— А если сработает?
Я кивнула. Впервые за всё это время я не чувствовала себя одинокой.
В ту же ночь мне приснился сон.
Туман. Тишина. Я — одна. В руке — алая роза.
Опустила взгляд. Шипы.
Пять.
Исчезли сразу два. Остались только верхние — самые острые, самые близкие к цветку.
И впервые — не только тишина.
Из тумана донёсся шёпот. Тихий, но чёткий, как голос из радиоприёмника:
— За знания нужно платить.
Я проснулась в холодным поту.
Утром зазвонил телефон.
— Ева? — Это был Марк. Голос — ровный, но с лёгкой усталостью. — Приходи в кабинет. Нам нужно поговорить.
Я знала, что будет.
— Ситуация с журналом… ухудшается, — начал он, не глядя на меня. — Мы вынуждены сократить штат.
Я кивнула. Не перебивала. Не спрашивала «почему я?». Просто слушала слова, которые уже слышала во сне — или в прошлой жизни, или в параллельной реальности. Не важно. Они были одинаковыми.
— Выходное пособие — за две недели. Спасибо за всё.
Я собрала вещи молча. Лиза обняла меня. Артём выглядел растерянно. А Сергей… Сергей ждал у подъезда.
— Готова? — спросил он.
— К чему?
— К переезду. Я уже договорился. Квартира на Лермонтова, 45. Свободна. Дмитрий ждёт.
Дмитрий встретил нас в прихожей. В том же сером плаще, с тем же спокойным взглядом.
— Мы хотим снять квартиру, — сказала я.
— Конечно. Она свободна.
Он не спрашивал, кто такой Сергей. Просто протянул ключи — те самые, что я видела в прошлых снах.
Квартира внутри была безупречной. Свежий ремонт, паркет, балкон с видом на старые липы, кухня с новой техникой. На стенах — картины, на окнах — плотные шторы, в ванной — плитка без единой трещины.
— Давно квартира пустует? — спросил Сергей, осматривая гостиную.
— Тут жил я — ответил Дмитрий. — Но недавно переехал к сыну.
— А слухи? — не удержалась я. — Про пропажи?
Он удивлённо поднял брови.
— Какие пропажи? Это тихий дом. Спокойные соседи. Вы, наверное, что-то перепутали.
Он ушёл, оставив нас одних.
Мы начали осматривать квартиру. Сергей фотографировал каждый угол. Я проверяла шкафы, выдвижные ящики, щели в плинтусах. Но ничего не находили. Ни записок, ни старых вещей, ни даже пыли, которая лежала бы иначе, чем в других комнатах.
Всё было слишком чистым. Слишком… стерильным.
— Он не знает, — сказал Сергей тихо. — Дмитрий. Он не помнит Графа. Не знает про пропавших женщин. Для него это просто квартира, которую нужно сдать.
— Значит, сон стирает правду, — сказала я. — Оставляет только то, что нужно для сценария.
Мы провели в квартире два дня. Готовили на кухне, спали в разных комнатах, разговаривали шёпотом. Но сон не давал нам ничего. Ни намёков, ни следов, ни даже странного шороха за стеной.
Как будто сам сон знал: мы ищем ответы, но не заслужили их.
Сон начался с двери.
Не с тумана — с двери.
Чёрная, высокая, без ручки, без замка, без номера. Просто стена, из которой вырастает дверь. Я стояла перед ней, не зная, откуда пришла и зачем здесь. В руке — алая роза. Лепестки чуть увяли, будто цветок чувствовал, что время истекает.
Я опустила взгляд. Шипы.
Четыре.
Исчез ещё один.
Из-за двери донёсся шёпот. Не из тумана — из-за двери. Голос был тот же, но теперь — ближе, чётче, почти ласковый:
— Дверь…
Я не тронула её. Не постучала. Просто стояла, чувствуя, как холод стебля проникает в ладонь, как будто роза впитывает моё тепло, чтобы отдать его кому-то другому.
Потом всё потемнело.
И я проснулась.
Холодный пот. Знакомый запах сырости. Звук капель за окном.
Я открыла глаза — и замерла.
Рядом, на краю кровати, сидел Сергей.
Он не спал. Смотрел в окно, будто знал, что я сейчас проснусь. В руках — чашка с остывшим чаем.
— Ты… как ты здесь? — спросила я, сев.
— Ты звонила ночью, — сказал он тихо. — Говорила что-то про дверь. Я приехал. Ты уже спала. Не стал будить.
— Я звонила?
— В три часа ночи. Три раза подряд. На четвёртый я ответил.
Я не помнила. Но верила ему.
— Мне приснилась роза, — сказала я. — И дверь. И шёпот: «Дверь».
Он кивнул, как будто это было логично.
— Мы не можем больше ждать, — сказал он. — Я переезжаю к тебе.
— Что?
— Я серьёзно. Если сны возвращаются, если мы оба их помним… значит, реальность — здесь. А не там. Я не хочу просыпаться один. И не хочу, чтобы ты просыпалась одна.
Я посмотрела на него. В его глазах не было страха. Только решимость. И что-то ещё — тёплое, настоящее.
— Хорошо, — сказала я.
В редакции всё шло как обычно. Лиза рисовала обложку. Артём спорил с Марком о том, может ли домовой жить в новостройке. Сергей сидел за своим столом, но теперь, когда я проходила мимо, он не просто кивал — он улыбался. Мало-помалу, но улыбался.
В обед мы договорились: он заберёт вещи после работы. Только самое нужное. Остальное — позже.
К вечеру он уже стоял у моей двери с сумкой и коробкой. В коробке — фотоаппарат, блокноты, старый будильник, который, как он сказал, «никогда не врёт». В сумке — одежда, зубная щётка, книга про славянские обереги.
— Ты уверен? — спросила я, пропуская его внутрь.
— Уверен, — ответил он. — Это не побег. Это возвращение.
Мы ужинали молча. Потом сидели на диване, слушая дождь за окном. И в какой-то момент его рука легла на мою. Не торопливо. Не требовательно. Просто — легла.
Мы не говорили. Просто смотрели друг на друга. И поняли: этого не избежать. Это не часть сна. Это — ответ на него.
Мы занялись любовью тихо, почти свято — как будто боялись разбудить что-то в стенах. Или в себе.
Утром мне стало плохо.
Сначала — головокружение. Потом — тошнота. Потом — резкая слабость, будто кто-то вытащил из меня все силы за одну ночь.
Я упала на пол в ванной.
Сергей вызвал скорую.
Врачи приехали быстро. Измерили давление, пульс, задали вопросы. Ничего серьёзного не нашли.
— Стресс, переутомление, возможно, лёгкое обезвоживание, — сказал фельдшер. — Отдыхайте. Пейте воду. Если повторится — звоните.
Они уехали.
Сергей сидел рядом, держа мою руку.
— Это не переутомление, — сказала я.
— Я знаю, — ответил он. — Но пока мы не знаем, что это… будем делать вид, что знаем.
Я провела день в постели.
Не потому что была больна — тело уже не слабело, тошнота прошла, — а потому что не могла заставить себя встать. Что-то во мне сжалось, как пружина, готовая лопнуть. Сергей ушёл на работу, оставив чай, тосты и записку: «Если что — звони. Я рядом». Я прочитала её трижды. Потом положила под подушку, будто это могло защитить.
К полудню скука переросла в тревогу. А тревога — в действие.
Я включила ноутбук и начала искать.
Сначала — осторожно. «Сны, повторяющиеся, цикличность». Потом — смелее. «Сны с цветами, символизм». Потом — прямо: «демоны, управляющие снами».
И тогда я увидела его.
Инкуб.
Мужской демон, посещающий женщин во сне. Пьёт жизненную силу через близость. Не всегда злой — иногда просто голодный. Иногда — обманчиво нежный. Иногда — похож на человека, которого ты давно знаешь.
Я перечитала описание десять раз.
— Признаки контакта с инкубом: — Повторяющиеся сны с одним и тем же сценарием; — Ощущение реальности сна, превосходящее бодрствование; — Физическая слабость после сна или близости; — Партнёр помнит те же сны, что и жертва; — Появление символических объектов (цветы, зеркала, двери); — Постепенное стирание границ между сном и реальностью.
Я закрыла глаза.
Сергей помнил сны. После близости мне стало плохо. Он появился в моей жизни ровно тогда, когда начались сны. Он помогал мне «переезжать» в ту самую квартиру — идеальную, чистую, ложную. Он всегда был рядом. Всегда знал, что сказать. Всегда — вовремя.
Он инкуб.
Мысль ударила, как лёд в грудь. Я задрожала. Не от отвращения — от ужаса узнавания. Всё складывалось. Даже его имя — Сергей — звучало теперь как маска. Слишком обычное. Слишком удобное.
Я встала, подошла к окну. Он должен был вернуться через час. Что я скажу ему? «Ты не человек?» «Ты пьёшь мою жизнь?» Или просто: «Уходи»?
Но в этот момент в голове мелькнуло — не мысль, а образ.
Заброшенное здание.
Не дом на Лермонтова с цветами в подъезде и свежим ремонтом. А разрушенная пятиэтажка. Обвалившаяся штукатурка. Разбитые окна. Крыльцо, заросшее бурьяном. Я стою в квартире 45. Внутри — пыль, гниль, ободранные обои. На полу — листок бумаги. Я наклоняюсь… и случайно укалываюсь о ржавый гвоздь в подоконнике. Капля крови падает на бумагу. Расплывается. И в этот момент я знаю: это не сон. Это было. Это — правда.
Больше воспоминаний не было.
Я пошатнулась. Сердце заколотилось. В ушах зазвенело.
И тогда всё потемнело.
Сон начался с двери.
Та же чёрная дверь. Без ручки. Без замка. Только тьма вокруг.
Я стояла перед ней. В руке — алая роза. Лепестки почти чёрные от насыщенности. Шипы — острые, как иглы.
Я пересчитала их.
Три.
Исчез ещё один. Остались только самые верхние — те, что ближе всего к цветку. К боли. К концу.
Из-за двери донёсся шёпот. Не «дверь». Не «плати». А чётко, почти ласково:
— Открой дверь.
Я не двинулась. Не протянула руку. Просто стояла, чувствуя, как холод стебля проникает в плоть, как будто роза хочет стать частью меня — или я — частью неё.
Потом всё исчезло.
Я открыла глаза.
Сергей сидел рядом. Бледный. Испуганный.
— Ты потеряла сознание, — сказал он. — Я уже собирался звонить в скорую.
— Не надо, — прошептала я.
— Что случилось?
Я посмотрела на него. В его глазах — тревога. Забота. Любовь?
Или маска?
— Мне приснилась дверь, — сказала я. — И роза. И шипов осталось три.
Он замер.
— Я тоже видел дверь, — тихо сказал он. — Но… я не могу её открыть. Только ты.
— Почему?
— Потому что это твой сон, Ева. Я в нём — гость. Или… тень.
Я не ответила. Просто отвела взгляд.
В голове крутилась только одна мысль:
Если он инкуб… зачем он предупреждает меня? И если он человек… почему он видит мои сны?
Звонок раздался в 10:03.
Я уже знала, что будет. Но всё равно сердце упало.
— Ева? — голос Марка был сухим, как пепел. — Приходи в кабинет. Нам нужно поговорить.
Я не ответила. Просто положила трубку.
Сергей молча смотрел на меня с кухонного стола, где пил кофе. Он не спрашивал. Он знал.
— Опять? — спросил он.
— Опять.
Он встал, подошёл, обнял. Я не отстранилась, но и не ответила на объятие. Всё тело напряглось. С тех пор как я прочитала про инкубов, каждое его прикосновение казалось мне ловушкой. Даже дыхание — слишком ровным. Слишком… нечеловеческим.
— Мы едем в ту квартиру, — сказал он. — Сегодня.
— Ты уверен?
— Это единственный способ понять, что происходит.
Я кивнула. Не потому что верила ему. А потому что больше не могла бежать.
Квартира на Лермонтова, 45, встретила нас тишиной.
Всё было так же идеально: свежая краска, паркет, балкон с видом на липы, запах кофе из соседней квартиры. Дмитрий передал ключи, сказал: «Мне срочно нужны деньги», — и исчез, как тень.
Мы занесли коробки. Сергей распаковывал одежду. Я стояла в гостиной, оглядывая стены, будто искала трещину в реальности.
И тогда увидела.
В углу, под старым ковром, который, как я теперь понимаю, лежал здесь не случайно, — дверь.
Не шкаф. Не люк. А настоящая дверь. Деревянная, с чугунной ручкой, врезанная прямо в пол.
Я замерла.
— Этого не может быть, — прошептала я. — Мы на третьем этаже.
Сергей подошёл. Посмотрел на дверь. Его лицо изменилось. Не было страха. Было… ожидание.
— Ты должна её открыть, — сказал он.
— Нет.
— Ева, это единственный выход.
— Выход куда? В твой мир?
Он молчал.
— Ты инкуб, — сказала я. — Ты пьешь мою жизнь. Через сны. Через близость.
Он не отрицал.
— Я не хотел, — сказал он тихо. — Но ты сама вошла в дверь. Тогда. В заброшенном доме. Ты пролила кровь на бумагу. И подписала договор.
— Какой договор?
— На знания. На правду. Но за всё нужно платить.
— Я не подписывала ничего!
— Ты не помнишь. Но дверь помнит.
Он шагнул ко мне. Быстро. Слишком быстро.
Я попыталась отступить, но он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в кожу — не больно, но с такой силой, что я почувствовала: это не человек.
— Прости, — сказал он. — Но если ты не откроешь дверь… она откроется сама. И тогда выйдет то, что хуже меня.
Он начал толкать меня к двери. Я сопротивлялась. Била его, царапала, кричала — но он был сильнее. Его глаза потемнели, будто в них погас свет.
— Ты должна заплатить! — прошипел он. — Это плата!
В последний момент я собрала все силы, уперлась ногой в пол и резко оттолкнула его от себя.
Он не ожидал. Пошатнулся. Споткнулся. Упал прямо на дверь в полу.
И тогда дверь открылась.
Не скрипнула. Не распахнулась. Она разорвалась — как плоть, как ткань реальности. Из неё вырвался чёрный вихрь, полный шёпота, криков, обрывков имён. Он схватил Сергея за ноги и втянул его внутрь, как будто дверь была живой и голодной.
Сергей не кричал. Только посмотрел на меня — с болью, с прощением, с чем-то, что я не успела понять.
Потом дверь захлопнулась.
Тишина.
Я стояла, дрожа, вся в поту. Кровь стучала в висках. В ушах — эхо шёпота.
Потом колени подкосились.
Я упала на пол. И провалилась в сон.
Туман.
Я — одна.
В руке — алая роза.
Лепестки почти чёрные. Стебель — холодный, как лёд.
Я опустила взгляд.
Один шип.
Самый большой. Самый чёрный. Тот, что был сверху с самого начала.
Из тумана донёсся шёпот. Не «дверь». Не «плати». А просто:
— Это плата.
Я очнулась от холода.
Не от сквозняка, не от пота — от настоящего, ледяного холода, будто лежала на бетоне в подвале. Открыла глаза.
Передо мной — разрушенная стена. Обои отслоились, как шкура мёртвого зверя. Потолок — в трещинах. Окна — выбиты. Ветер гнал по полу пыль и обрывки газет. Это был не дом на Лермонтова с цветами в подъезде и свежим ремонтом.
Это была та самая многоэтажка из воспоминания. Заброшенная. Мёртвая. Настоящая.
И посреди комнаты, прикованный цепью к батарее, сидел Марк.
Его лицо было измождённым, губы потрескались, глаза — запавшие, но живые. Он поднял на меня взгляд — не удивлённый, не радостный. Просто… узнавший.
— Ты вернулась, — прохрипел он.
И в этот момент память ударила, как волна.
Мы пришли сюда втроём. Я, Марк и Лиза. Не как редактор, директор и иллюстратор. А как жена, муж и подруга.
Марк — мой муж. Уже пять лет. Мы поженились тихо, в загсе, без гостей. Он всегда поддерживал мои статьи, даже когда я писала о глупостях. Лиза — наша общая подруга с университета. Она рисовала обложки не потому что работала в редакции, а потому что любила нас.
Мы узнали про дом на Лермонтова от старого сторожа. Говорили, что здесь жил «Граф» — человек, который собирал истории. Не писал их. Собирал. Забирал у тех, кто приходил за «второй жизнью». Особенно у замужних женщин. Особенно — у тех, кто хотел уйти от мужей, но не решался.
Мы решили сделать материал. «Тайны заброшенных мест». Это было за три дня до появления Сергея.
Лиза первой вошла в квартиру 45. Сказала: «Здесь пахнет… медом и пеплом». Потом закричала.
Я повернула голову в право — и увидела.
На полу — лужа. Не крови. Не воды. Плотная, тёмная субстанция, похожая на смолу, с вкраплениями волос, ткани, обрывков бумаги. И в центре — её браслет. Тот самый, с серебряной Луной, который я подарила ей на день рождения.
Меня вырвало.
А Марк… Марк остался. Пытался вытащить Лизу. Или меня. Или обоих.
— Он забрал её, — прошептал Марк, следя за моим взглядом. — Как забирает всех. Оставляет только… остатки. Но я жив. Потому что ты не подписала договор окончательно. Пока не открыла дверь.
— Где он? — спросила я.
— Он придёт. Когда поймёт, что ты здесь.
— Как его убить?
Марк закашлялся, но улыбнулся — слабо, но с вызовом.
— Он не демон. Он — сборник. Сущность, рождённая из желаний тех, кто хотел уйти от жизни. Он живёт, пока кто-то верит, что может начать заново… ценой чужой жизни. Его можно убить только платой. Не кровью. Не молитвой. А отказом.
— Отказом от чего?
— От сна. От надежды. От желания уйти. Ты должна сказать: «Я остаюсь. Со всем. С болью. С правдой. С Лизой. С тобой».
Я вспомнила розу. Последний шип. Чёрный. Острый. Как игла судьбы. Засунула руку в карман, роза была там.
— У меня есть плата, — сказала я.
В этот момент дверь скрипнула.
Он вошёл.
Не Сергей. Не человек в плаще. Граф.
Высокий, в чёрном плаще, лицо — как будто составлено из чужих черт: глаза Артёма, скулы Лизы, улыбка Марка. Он был всеми и никем.
— Ты вернулась за ним, — сказал он, глядя на Марка. — Но он — часть цены. Ты можешь забрать его… если останешься вместо него.
— Я уже осталась, — сказала я.
Он усмехнулся.
— Ты боишься. Ты всё ещё хочешь дверь. Ты всё ещё думаешь, что есть выход.
— Нет, — сказала я. — Я знаю, что выхода нет. И это — моя сила.
Я вытащила из кармана розу. С одним шипом.
— Это не цветок, — сказал Граф. — Это ключ.
— Нет, — ответила я. — Это плата.
И вонзила чёрный шип себе в ладонь.
Боль пронзила, как молния. Но я не закричала. Я смотрела ему в глаза и говорила:
— Я не уйду. Я не забуду. Я не заменю. Я остаюсь. С болью. С правдой. С Лизой. С Марком. С этой жизнью — грязной, сломанной, настоящей.
Роза вспыхнула.
Не огнём — светом. Белым, чистым, как первый снег.
Граф закричал — не голосом, а тысячами голосов: женщин, которые приходили сюда, веря во «вторую жизнь». Их крики слились в один — и оборвались.
Он начал рассыпаться. Сначала лицо. Потом руки. Потом всё тело — в пепел, в пыль, в обрывки бумаги с чужими именами.
Когда он исчез, в комнате повисла тишина.
Я подошла к Марку, цепь рассыпалась в прах, обняла его.
— Мы уходим, — сказала я.
— А Лиза? — спросил он.
Я посмотрела на лужу на полу. Наклонилась, подняла браслет. Положила его в карман.
— Она с нами.
Через неделю мы сожгли дом на Лермонтова.
Не официально. Просто подожгли подвал. Пожарные приехали поздно. Сказали: «Старая проводка».
Марк вернулся к работе. Я написала статью — не для журнала, а для себя. О том, как боль не делает нас слабее. Как правда — страшнее любого сна. Как любовь — не побег, а выбор.
А по ночам мне больше не снятся розы.
Только Лиза. Иногда. Она рисует на кухне. Смеётся. Говорит: «Ты молодец, Ева».
И я знаю — это не сон.
Это память.
И это — моя плата.