ГРАНЬ

— Бежим! БЕЖИМ!

Дин хрипел, спотыкаясь о камни. Каждый выдох обжигал горло, словно он глотал битое стекло. Ноги горели — мозоли лопались, оставляя кровавые следы на сером асфальте. Впереди — арка. За ней — жизнь!

Охранник у будки дремал, его карабин болтался на ремне.

Дин рванул вперёд. Ещё шаг — и свобода. Он обернулся, его лицо, измазанное грязью и потом, вдруг озарилось надеждой.

— Алан, ты...

Хруст

Тупой, мокрый звук — нож вошёл в шею, как в мягкое масло. Во рту Алана возник отчетливый привкус металла, но ощущение тут же сменилось удушьем. Воздух перестал поступать в легкие. Единственным звуком стал сиплый хрип, издаваемый поврежденными голосовыми связками, лишенными возможности произнести хоть слово. Алая кровь, почти черная от потери кислорода, хлынула сильной струей.

Голова беспомощно склонилась, удерживаемая лишь позвоночником, а из приоткрытого рта медленно вытекала густая субстанция неопределенного состава. Тело рухнуло, ударившись о землю с глухим шлепком, словно яичница на сухую сковородку. Из раны на животе вывалились внутренности, расползшись по серому асфальту, словно розовые ленты змей.

Дин закричал.

Однако голос пропал, и вместо слов из его рта вырвались лишь клочья пены, смешанные с кровью.

— Стой... СТОЙ! — её голос звенел, как тупое лезвие по стеклу.

Свист.

Пронзительный свист впился в уши, словно раскалённый гвоздь. Дин согнулся пополам, вцепившись в виски, но продолжал пятиться. Пятки наткнулись на что-то твёрдое. Он рухнул, и в этот момент звук прекратился.

Он вскинул взгляд и заметил безжалостную тварь, не ведавшую сострадания. Халат, когда-то безупречно белый, теперь был усеян следами детской беспомощности. На лице — ни тени раскаяния, лишь маска безмятежности. Взгляд кукольный, безжизненный. Тень фигуры упала на Дилана, и внезапно его осенило — что уже за чертой.

Тёплые руки охранника подхватили его. — Всё кончено, — шептал мужчина, укрывая дрожащее тело своей курткой. Но Дин не мог оторвать взгляда от безжизненного тела друга и... пугающей гримасы воспитательницы. Той самой женщины, что еще вчера нежно касалась их волос.

Город внизу казался игрушечным. Длинная лестница вела к новой жизни — такой же длинной, как их побег. Но почему-то хотелось оглянуться ещё раз...

---

Глаза распахнулись. Маленькая грудь поднималась и опускалась с большой частотой, словно пойманная в неволю птичка. Луиза вскочила, ощущая липкий пот на спине. Комната спальни тонула в предрассветных сумерках, где-то в углу паутина колыхалась от сквозняка.

— Луиза, что случилось? — Холодные пальцы коснулись плеча.

Девочка дёрнулась. Перед ней — знакомое лицо. Большие глаза. Высокий конский хвост.

— Просто... страшный сон, — прошептала Луиза, заставляя губы сложиться в улыбку.

Воспитательница замерла на мгновение, уголки ее губ поползли вверх с той же неспешностью, с какой затягивается только что появившийся рубец на теле. Губы разомкнулись, обнажая ровные белые зубы — будто фарфоровые.

— Страшные сны снятся, когда что-то гложет душу, — её голос был сладким, как испорченный мёд. Заледеневшие фаланги, похожие на бледных пауков, поправили край одеяла. — Ты уверена, что у тебя всё хорошо?

Луиза почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она заставила своё лицо оставаться спокойным, но её ногти впились в ладони так сильно, что остались красные полумесяцы.

— Конечно, тётушка! Всё прекрасно! — её голос прозвучал неестественно звонко, как треснувший колокольчик.

Она подскочила с кровати, делая вид, что переполнена энергией. Но потные волосы липли ко лбу, а на спине рубашка прилипла к влажной коже.

— Пойдёмте уже завтракать! — бросила Луиза через плечо, стремительно разворачиваясь.

Однако, прежде чем скрыться, её взгляд зацепился за зеркало, где она увидела неподвижную фигуру воспитательницы. Она застыла, словно статуя, и её взгляд, два глубоких тёмных омута, был прикован к ней. Кожа на лице была натянута слишком гладко, будто маска. Только пальцы слегка шевелились, перебирая край простыни — медленно, методично, как бы считая секунды...

Вдруг резкий визг разорвал тишину:

— Тётушка, пойдёмте!

Маленькая девочка в розовом платьице повисла на руке воспитательницы, как марионетка на ниточке. Женщина повернула голову с неестественной плавностью, словно механическая кукла. Её лицо мгновенно преобразилось — глаза наполнились фальшивым теплом, губы растянулись в улыбке.

— Конечно, солнышко, — она взяла ребёнка за руку, но перед тем как выйти, бросила последний взгляд в сторону убегающей Луизы. Взгляд, полный обещания.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком, но в воздухе ещё долго висел сладковатый запах её духов — смесь лаванды и чего-то металлического, что заставляло желудок сжиматься.

---

Столовая встретила их гомоном и запахом молочной каши. Луиза сжала ложку так, что костяшки побелели. Перед ней дымилась тарелка с сырниками, но есть не хотелось. В горле стоял ком.

— Вы не представляете, что мне приснилось… — голос дрогнул.

Максим, сидевший напротив, перестал жевать. Женя, обычно невозмутимый, медленно опустил вилку. Саша и Мира переглянулись.

— И что же? — Женя нахмурился. — Опять эти твои кошмары?

— Не кошмары! — Луиза стукнула кулаком по столу. Посуда звякнула. Несколько детей за соседними столиками обернулись. — Я… я видела мальчика, нашего возраста. Он и его друг пытались сбежать отсюда. Но их преследовала одна из старших тетушек.

Она замолчала, глядя на свои дрожащие пальцы.

— Потом? — Саша наклонилась вперед, её голубые глаза расширились.

— Потом она убила друга того мальчика. На моих глазах. — Луиза прошептала так тихо, что друзья еле расслышали. — Она перерезала горло и распорола живот, что все внутренности парня выпали наружу.

Мира побледнела.

— Бред. Воспитатели нас любят, — она засмеялась, но смех вышел нервным. — Ты что, думаешь, они…

Тишина.

Женя резко встал, отодвинув стул.

— Хватит. — он наклонился, упираясь руками в стол. Его тень накрыла Луизу. — Если ты ещё раз такое повторишь, они услышат. И тогда...

— Тогда что? — Луиза вскинула голову.

Женя не ответил. Только его глаза, тёмные, почти чёрные, метнулись к воспитательскому столу.

Та самая воспитательница сидела, попивая чай.

И смотрела прямо на них.

Когда завтрак закончился, детей вывели на прогулку.

Площадка была огромной — зелёной, ухоженной, окружённой высоким забором. Воспитательницы стояли по периметру, будто тюремные надзиратели, их глаза безостановочно скользили по детским лицам.

Луизу неожиданно затошнило.

Живот скрутило так резко, что она едва успела пригнуться, чтобы не вырвать прямо на траву. Во рту встал горький привкус желчи.

— Тётушка — её голос дрогнул. — Мне плохо…

Улыбка деформировала её лицо, создав зловещий облик.

— Бедняжка, — она погладила Луизу по голове. — Пойдём к медсестре. Только…

Луиза ощутила холодок её дыхания, когда та склонилась совсем рядом.

— Не отходи от меня ни на шаг.

---

Первая стеклянная дверь была высотой в два метра. За ней — вторая, точь-в-точь такая же.

*Зачем?* мелькнуло в голове у Луизы.

Ключ щёлкнул в замке.

Тёмный коридор поглотил их. Лампы не горели — только узкие полоски света пробивались сквозь жалюзи. Воздух был спёртым, с примесью чего-то сладковато-гнилостного.

Шаги гулко раздавались в пустоте.

Где-то далеко в коридоре капала вода.

— Мы почти пришли, — прошептала воспитательница.

И вдруг —

Резкий поворот.

Её лицо внезапно оказалось перед Луизой, так близко, что девочка почувствовала лёгкий, но резкий ветерок.

Глаза.

Непомерно огромные.

Угольно-тёмные.

Зрачки расширились, заполнив почти всё глазное яблоко.

— Зайди туда, — указав на железную дверь правее от больной.

От былой притворной любви в голосе не осталось и следа. Теперь он резал слух хрипотой и металлическим звоном, словно кто-то вытаскивал из горла заржавевший клинок.

Луиза не могла пошевелиться.

Сердце забилось так бешено, что мир на мгновение померк, едва не потеряв сознание.

Хруст.

Женщина наклонила голову набок.

Шея изогнулась под неестественным углом, позвонки щёлкнули, как костяшки счётов.

— Заходи же...

Дверь медпункта была тяжёлой, с маленьким окошком на уровне взрослого человека.

Как только Луиза туда зашла, за ней захлопнулась дверь с приглушённым звуком.

А в окошке на секунду мелькнуло лицо.

---

Кабинет медсестры был маленьким, с выцветшими зелёными стенами. На полках рядами стояли пузырьки с таблетками, шприцы в стерильных упаковках, что-то в больших банках с мутной жидкостью.

Сестра одарила улыбкой.

— Что тебя беспокоит?

— Меня тошнит, — приглушённо сказала Луиза.

Медсестра молча кивнула, поднялась и, шаркая туфлями по линолеуму, подошла к столу. Ее тень, искаженная тусклым светом лампы, расползлась по стене, как живая. Из ящика она достала что-то мелкое, белое и протянула Луизе.

— Это от тошноты. Выпей.

Девочка взяла её пальцами. Таблетка была... липкой.

Засунув себе в рот, сделала глоток воды, которую дала ей медработница.

Женщина неотрывно смотрела на её горло.

— Всё?

— Всё, — кивнула Луиза.

Медсестра наклонилась ближе.

— Ты точно проглотила?

---

Приютский лазарет всегда был тихим, стерильным местом, куда дети попадали редко — Луиза и вовсе ни разу. Но сегодня все было иначе. Атмосфера в этом месте ощущалась плотной, насыщенной ароматом медикаментов и приторно-разлагающимся душком.

Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, словно сама тьма проглотила выход. Воспитательницы нигде не было — только бесконечный коридор, черный, как раскрытая пасть. Воздух стоял тяжелый, пропитанный запахом сырости и чего-то кислого — будто стены медленно переваривали прошлых обитателей.

Туалет был в самом конце, затягивая в себя, как ловушка. Луиза не раздумывая направилась в его сторону.

Он оказался ледяным склепом. Кафель скрипел под ногами, а из проржавевших труб капала вода, звук падающих капель отдавался в висках как удары молота. Заперевшись в кабинке, Луиза судорожно выплюнула таблетку — та с тихим плюхом исчезла в тенистой воде унитаза. И тут же ее скрутило.

Рвота хлынула волной, обжигая горло кислотой. Она упала на колени, цепляясь за холодный фаянс, пока из нее выворачивало все, что оказалось в желудке — завтрак, воду, даже желчь. Тело трясло, пот заливал лицо, а в ушах звенело так, будто кто-то кричал вдалеке.

Когда все закончилось, Луиза поднялась, опираясь на стену. Вода из крана текла ржавая, но она с жадностью полоскала рот, смывая вкус болезни.

Тишину внезапно разорвали глухие удары — *тук… тук… тук…* — словно что-то тяжелое волокли по полу.

Девочка замерла.

Из темноты в коридоре доносилось шарканье, словно что-то мягкое ударялось об пол. Луиза медленно вышла из туалета, беззвучно закрыв за собой дверь.

В конце коридора, в правой стороне от ребёнка, стояла фигура. Высокая, неестественно вытянутая, она тащила за собой бесформенный сверток, оставляя на полу влажный след.

Выкинув босоножки в мусорный бак, дабы не издавать лишние звуки стука каблучков, Луиза, стараясь слиться со стеной и почти не дыша, приступила к преследованию фигуры.

Она двигалась за очертаниями силуэта, прячась в темноте, пока они не достигли освещенного пространства под мерцающим светом угасающего фонаря.

— Мх…!

Глоток воздуха застрял в горле. Преследовательница вжалась в стену, пальцы впились в штукатурку, ноги подкосились. Лицо побелело, как погребальный саван, зрачки сузились в булавочные головки. В глазах застыл дикий, животный ужас.

Перед ней лежало не тело — а то, что от него осталось.

Маленькая, хрупкая девочка, ещё утром робко жавшая руку воспитательницы, теперь была разорвана, изломана, превращена в жуткую пародию на саму себя. Её конечности вывернуты под противоестественными углами, будто кто-то играл с ними, ломал, крутил — пока не надоело.

Шея разрезанная до самого позвоночника. Голова держалась только на тонких, натянутых как струны сухожилиях. Она безвольно клонилась набок, челюсть отвисла, обнажая детские зубки — будто в последний миг девочка хотела что-то крикнуть, но вместо этого лишь захлебнулась кровью.

Детское бледное личико было словно воск, но с тенью румянца — последним напоминанием о том, что здесь когда-то билось сердце.

Один глаз вытекал, вися на тонкой ниточке глазного нерва, будто слеза, застывшая навеки.

Другой смотрел прямо на Луизу.

Ее взгляд был полон боли и разочарования, словно она спрашивала — "Почему ты не спасла меня?"

Каждый пальчик застыл в судороге, скрюченный, будто в последний миг она цеплялась за жизнь, которую больше не почувствует, за воздух, который больше не вдохнёт, за солнце, которое больше не увидит.

Только сейчас Луиза заметила кровавые следы, тянущиеся по всему коридору. Они блестели в полумраке, как свежая краска.

Ее тело покрылось ледяной испариной. Дрожь била, как в лихорадке, зубы стучали, но она не смела издать ни звука. Воспитательница куда-то ушла, бросив труп посреди коридора.

И тут — шаги.

Кто-то приближался сзади, оттуда, где она только что была.

Рядом стояли шкафчики для уборочного инвентаря. Луиза, не раздумывая, юркнула в один из них, прижав колени к груди. Через щель она видела только узкую полосу коридора.

Из тьмы выплыло это чудовище.

То самое, что полчаса назад вело ее в медпункт.

Но теперь ее движения были неестественными. В одной руке она волочила топор, лезвие которого касалось пола.

А в другой —

— Нееет…~

Босоножки.

Те самые, что Луиза выбросила в мусорку.

Воспитательница остановилась не шевелясь.

Луиза не дышала.

Казалось, сердце вот-вот разорвет грудную клетку.

Шаги замерли прямо перед шкафом.

Пауза.

Потом — скрип, и тень двинулась дальше.

Как только воспитательница скрылась за углом, Луиза вывалилась из шкафа, едва не падая от дрожи в коленях.

Она рванула к выходу, но добежав, стеклянные двери не поддавались.

Тогда в голове вспыхнуло: туалет. Окно.

Она ворвалась внутрь, на ходу хватая первые попавшиеся босоножки из чужого шкафчика.

Окно было узкое, с ржавой рамой, но это был выход.

Она втиснулась в проем, царапая и сдирая нежную детскую кожу о щепки, и —

Яркий свет ударил ей в лицо.

Неведомо для неё, через замочную скважину за ней пристально следил тёмный глаз, не отводя взгляда.

---

Босоножки болтались на ногах, едва не слетая при каждом шаге. Луиза споткнулась, чуть не упала, но успела схватиться за ствол старой березы. Сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди.

Надо что-то придумать.

Она наклонилась, схватила два плоских камня с земли и сунула их в босоножки, заполняя пустое пространство. Теперь они сидели плотнее, хоть и натирали пятки.

Но это было неважно.

Главное — выбраться отсюда живой.

---

Остаток дня прошёл в туманной нереальности. Луиза механически выполняла все ритуалы: завтрак, занятия, прогулка. Она улыбалась, когда надо, кивала воспитателям, даже играла с другими детьми — но её взгляд постоянно скользил к темным углам этого ужасного места.

Вечером, когда все легли спать, Луиза зарылась под одеяло, но сон не шёл. Перед глазами снова и снова всплывало деформированное тело.

Она судорожно сглотнула, зажмуриваясь.

Не думай. Не думай. Не думай.

Босоножки стояли у кровати — грязные, в пятнах земли. Камни, которые держали их на ногах, теперь лежали под подушкой, холодные и тяжелые.

---

Утро не принесло облегчения.

Луиза проснулась разбитой, будто и не спала вовсе. Глаза слипались, под ними залегли тёмные, почти синие тени.

Она машинально потянулась к босоножкам, стоящим у кровати — и пальцы вдруг замерли в воздухе.

Это были не те босоножки.

Те, в которых она бежала вчера, были на размер больше, с потертыми ремешками. Эти же... эти были ее точного размера.

Ледяная волна страха прокатилась по спине. Она медленно подняла голову, встретившись взглядом с воспитательницей, стоявшей в дверях спальни.

— невозможно.. — пронеслось у Луизы в голове.

Обувь плотно прилегала, впиваясь в стертые до мяса пятки, каждый шаг отзывался жгучей болью. Запекшаяся кровь склеила кожу с тканью, но Луиза не останавливалась.

По дороге в столовую друзья сразу заметили ее состояние.

— Луиза, ты как мертвая ходишь, — Мира схватила ее за локоть, но тут же отпустила, увидев потерянный взгляд.

Девочка не слышала. В ушах стоял глухой звон, а перед глазами виделись обрывки воспоминаний.

— Луиза!

Чья-то рука впилась ей в плечо. Она взвизгнула и дернулась назад.

Тишина.

Десятки глаз уставились на нее.

Она выглядела как загнанный зверь. Синяки под глазами, глубокие, будто от ударов. Серая кожа, обтянутая потом. Дрожащие пальцы, вцепившиеся в собственную юбку.

Максим шагнул вперед, но его вопросительный взгляд разбился о ледяную маску надзирателя, стоявшей в дверях.

Луиза сглотнула ком в горле.

— Я... я...

Слова застряли, не имея права выйти наружу.

За столом, наклонившись так, чтобы губы не читались со стороны, она прошептала:

— Нам надо бежать. Сегодня. Сейчас.

Мира побледнела. Саша резко вдохнула. Мальчики замерли.

— Ты сошла с ума? — прошипела Саша.

— Они убили девочку. Вчера. — Луиза говорила быстро, глотая слова. — Я видела... Они тащили её тело. Если мы останемся...

Её взгляд скользнул к воспитательскому столу.

Вчерашняя тётушка не сводила с них глаз.

— Они знают, что я всё видела. Сегодня за мной придут. А потом... — её голос дрогнул, — ...потом за вами.

Максим сжал кулаки:

— Как мы убежим? Забор, охрана...

— Я знаю путь. — сказала с решимостью в глазах Луиза — Тот мальчик из сна... Он настоящий. И у него получилось сбежать...

Тихий шёпот Луизы оборвался, когда её голос предательски дрогнул. По щекам текли горячие слёзы, оставляя блестящие дорожки на грязном лице.

— Пойдёмте со мной... — её пальцы впились в рукав Максима, оставляя кровавые отпечатки от стёртых ладоней. — Если останетесь... они...

Губы дрожали так сильно, что слова распадались на части.

Тишина повисла тяжёлым одеялом.

Мира, её ближайшая подруга, словно младшая сестра, неотступно следовала за Луизой, будучи на два года младше. Луиза оберегала её, словно младшенькую, не позволяя никому причинить ей вред.

Саша — дерзкая, неуступчивая, с острым языком и стальным взглядом. Она была старше, сильнее, и, казалось, ничто не могло сломить её. Но Луиза видела то, что скрывалось за этой броней, ту же тоску, то же одиночество. Они все были разными, но ранеными — каждый по-своему. Саша всегда мечтала о домашнем очаге, хотя и не распространялась об этом желании.

Женя же, напротив, слыл среди местных сорванцом, но лишь в кругу этой пятёрки раскрывался его истинный характер — заботливого и преданного друга.

Что касается Максима, Луиза всегда чувствовала его симпатию и уверенность в его безоговорочной поддержке. Он никогда не предаст и всегда будет рядом, готовый подставить плечо ради неё.

Он помнил каждый её взгляд, каждую дрожь в голосе, каждый неуверенный шаг, будто она боялась, что земля уйдёт из-под ног. Луиза. Та, ради которой он готов был сгореть дотла, лишь бы она хоть на секунду почувствовала себя в безопасности.

Он видел, как она гладит Миру по голове, когда та забивается в угол от чужого крика. Слышал, как смеётся с Сашей, хотя в этом смехе всё равно слышался страх.

Он будет стоять за неё горой. Будет подставлять плечо, когда её ноги подкосятся от усталости. Будет принимать её удары, если однажды её гнев обернётся против него.

Он уже давно смирился: его любовь — это крест, который он несёт безропотно.

Потому что если не он…

То кто?

Кто поймёт её страх? Кто запомнит, что она боится темноты, но никогда в этом не признается? Кто будет драться за неё, даже если весь мир ополчится против?

Он не герой. Не рыцарь.

Просто мальчишка, который однажды потерял себя в её глазах.

И теперь готов потерять всё остальное.

Лишь бы она…

Была счастлива.

— Я с тобой, — Максим отреагировал первый. Его рука накрыла её дрожащие пальцы. В этих трёх словах была вся их история: его тайные взгляды, случайные прикосновения, обещание, данное самому себе — защищать её любой ценой.

Никаких слов не находилось — только безмолвное согласие с правдой, которую принесла Луиза.

Луиза с надеждой посмотрела на Миру.

Маленькие пальцы судорожно сжимали края рубашки, костлявые плечи вздрагивали под невидимым грузом. Казалось, еще немного — и это хрупкое создание рассыплется в пыль от собственного страха.

— Нет... я не могу... мне страшно... — шёпотом твердила девочка, будто пытаясь заговорить жуткую реальность.

Тёплая ладонь осторожно охватила ледяные пальцы.

— Я с тобой... — голос Луизы прозвучал как последний якорь в бушующем море.

Глаза, наполненные до краёв жидким серебром отчаяния, поднялись навстречу взгляду подруги.

В этом взгляде читалось всё и безграничное доверие, и животный страх, и та крошечная искра надежды, что ещё теплилась где-то в глубине.

Набравшись храбрости, она неспешно и робко кивнула, подтверждая свое согласие.

Луиза перевела взгляд на оставшихся двоих.

Мёртвая тишина повисла на мгновение, прежде чем Саша и Женя обменялись красноречивым взглядом.

— Извини, — голос Жени прозвучал неожиданно мягко, но в каждом слове чувствовалась стальная решимость, — но мы не пойдём.

Саша лишь молча скрестила руки, но её сжатые кулаки выдавали внутреннюю дрожь.

— Нет гарантий, что мы выберемся — это признание было слишком болезненным.

Луиза замерла, её губы слегка дрогнули, но слова так и не сорвались.

Зная их характеры, она понимала, если они пришли к такому выводу, переубеждать их бессмысленно.

Глубокий вдох. Резкий выдох.

Лицо Луизы стало каменным, в глазах застыла ледяная решимость.

— Сейчас там накрыты столы, — её голос звучал тихо, но каждое слово падало как молот, — Я подойду, попрошу кусок пирога. Этого будет достаточно, чтобы они опешили. Пока они будут в замешательстве - вы бежите. К выходу. Разобьём стекло - и на свободу.

Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Просто следуйте за мной.

Максим молча кивнул — его взгляд говорил больше слов. Мира, всё ещё дрожа, сделала неуверенное движение головой, но уже поднялась на слабых ногах.

И тут — внезапное прикосновение.

Окоченевшие от страха пальцы вцепились в подол её юбки, заставляя обернуться.

Саша.

Её глаза — огромные, наполненные немым ужасом.

— Может... не надо? — голос сорвался на шёпот, — Может, тебе... показалось тогда?..

Луиза медленно покачала головой. В её движении не было ни капли сомнения.

— Такое не может показаться.

Пальцы разжались. Юбка выскользнула из ослабевшей хватки.

Луиза подошла к столу, за которым стояли шесть воспитательниц — их фигуры казались монолитами в полумраке столовой.

— Извините... — её голос прозвучал неестественно громко в тишине, — Можно мне... один кусочек?

На лицах женщин отразилось сначала недоумение, затем — холодное понимание. Эти две секунды замешательства стали их единственным шансом.

Максим, не теряя ни мгновения, схватил дрожащую Миру за запястье — его пальцы впились в детскую кожу так, что обязательно останутся синяки. Они рванули к выходу, Луиза — следом, слыша за спиной нарастающий гул голосов и тяжёлые шаги.

Удар кулаком по стеклу. Ещё один. Кровь на костяшках. Но предательский материал лишь глухо звенел, не поддаваясь.

— Это... — голос Максима прозвучал сдавленно, — Органическое стекло.

За спиной уже слышались учащённое дыхание и злорадные возгласы воспитательниц. Их тени удлинялись, настигая беглецов.

Пока воспитательницы бежали по коридору, их шаги гулко отдавались в тишине, словно отсчитывая последние секунды свободы. Дети изо всех сил пытались сломать дверь. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Собрав волю в кулак, Луиза резко ударила ногой — стекло треснуло, и в нем зияла небольшая, но спасительная дыра.

Первой проскользнула Луиза, затем Мира. Ее лицо было бледным, но решительным — она не оглядывалась, не колебалась. А вот Максим... Когда он начал пролезать, в конце коридора уже мелькали тени воспитательниц — они были так близко, что девочка различала их тяжелое, злое дыхание.

Луиза бросилась ко второй преграде — стеклянной двери. Руки дрожали, удары были отчаянными, но стекло не поддавалось. Оно отражало искаженное от страха лицо, будто дразнило. Воспитательницы приближались — еще мгновение, и все было бы кончено.

И тогда Луиза увидела стул.

Один резкий бросок — звон разбитого стекла оглушил воздух. Осколки, сверкая, рассыпались по полу, как хрустальные слезы. Луиза едва увернулась, и взгляд упал на Миру, она сидела на полу, сжимая окровавленное колено, а по ее щекам катились тихие слезы. Рядом, застрявший в дверном проеме, Максим отчаянно пытался высвободиться — его пальцы впились в раму, царапая до костей, но сил не хватало.

Воспитательницы были в двух шагах — их тени уже накрывали их, тяжелые, как приговор.

Перед Луизой встал выбор, острый, как осколки на полу.

Либо — рвануть к Максиму, вытащить его, и тогда они вдвоём смогут убежать. Но Мира… Её раненое колено, дрожащие плечи — она не сможет бежать сама.

Либо — схватить её за руку, поднять, тащить за собой.

Голова закружилась, в глазах помутнело. Слёзы хлынули сами — горячие, солёные, бесполезные. Время растянулось, как тонкая нить перед разрывом.

Луиза посмотрела на Максима. Его пальцы впились так, что уже стекала кровь по его запястьям, в глазах — не злость, не упрёк.

Только боль.

Затем — резкий поворот. Рывок.

Луиза схватила Миру за руку, её ладонь — холодная, липкая от крови, — сжала так, будто могла вдохнуть в неё силы.

— Бежим!

Девочки рванули вперёд, оставив за спиной хриплые крики воспитательниц, звон разбитого стекла…

И беззащитного парня.

Одного.

Слёзы лились ручьём, горячие и солёные, оставляя на ветру сверкающие следы. Мира еле бежала, её прерывистое дыхание сливалось с дыханием Луизы, а пальцы вцеплялись в ладонь так крепко, будто это была её последней надеждой.

— Давай, давай, Мирочка, побыстрее! — голос Луизы дрожал, но в нём звучала сталь.

Сквозь пелену слёз перед глазами снова вспыхнуло его лицо — Максим, его боль, его последний взгляд. Это придавало силы, заставляло двигаться, даже когда ноги горели, а лёгкие рвало на части.

Добежав до забора. Без раздумий Луиза рванула вперёд, оттолкнулась от земли и вцепилась в скользкие, неровные, выступающие камни. Ногти впились, готовые сломаться до мяса, но боль уже не значила ничего.

— Руку!

Мира протянула дрожащую ладонь, и девочка сжала её так сильно, будто могла передать через это прикосновение всю свою силу. Она застонала, но полезла — медленно, с трудом, но в её движениях была та же ярость, то же отчаяние.

Дети перевалились через верх — и снова побежали.

Надзиратели, наставники — они окружали их со всех сторон, однако безуспешно пытались настичь. Словно незримая преграда вставала между ними.

Добежав до центра приютов, перед ними возник знакомый мост — старый, скрипучий, будто висящий между двумя мирами. Девочки остановились, и их руки наконец разомкнулись — пальцы дрожали, ладони были влажными от пота и крови.

Дышалось так тяжело, что каждый вдох давался с трудом, а в ушах стоял гул собственного бешеного сердца.

Луиза оглянулась.

Тени погони всё ещё маячили вдали, но теперь они казались призрачными, словно теряли силу по мере приближения к мосту.

— Бежим!

Она снова крепко взяла Миру за руку, и они помчались к мосту. Перебежав его, Луиза увидела долгожданное место — ту самую арку. Ее сердце ёкнуло. Слёзы хлынули с новой силой, но теперь они смешивались не со страхом, а с дикой, неконтролируемой радостью.

— Мира, Мира! Мы спасены!

Рука подруги выскользнула из её хватки, но в порыве счастья Луиза не обратила на это внимания. Не раздумывая, она пересекла арку.

— Наконец-то!

Луиза смеялась и плакала одновременно, а затем повернулась, чтобы обнять Миру, но…

— Мира...?

Мира стояла неподвижно, не переступая границу между этим кошмарным миром и обыденной реальностью людей.

Она застыла, утопая в слезах, рыдания душили её. Луиза сделала шаг вперёд, призывая:

— Мира, беги ко мне! Они ещё далеко, у тебя получится! Быстрее!

Но та не слушала, отступая всё дальше:

— Нет… Нет… Прости, Луиза. Мне страшно, я не смогу!

Луиза бросилась к ней и схватила за руку, вновь оказываясь в кошмарном месте.

— Мира, пожалуйста, пойдём со мной!

Девочка вырвала свою ладонь:

— Прости, Луиза, иди одна, я передумала…

Луиза перевела взгляд за спину Миры и увидела, что надзирательницы почти догнали их, оставалось всего пара шагов.

Встретившись с её взглядом, полным слёз, не находя слов, она медленно пересекла границу миров, спиной к светлому будущему. Не отводя глаз от заплаканного лица Миры.

Подоспевшие воспитательницы обняли девочку, крепко прижав, чтобы она не могла двинуться:

— Мира, ты сделала правильный выбор, умница.

Луиза знала, что эти чудовища не могут перейти эту грань, только детям это было подвластно. Она просто стояла и смотрела, не отрываясь от лица своей близкой подруги. Две другие женщины замерли у границы, молча наблюдая за беглячкой.

Луиза заметила охранника, который уже медленно направился к ней, и ту самую будку, что она видела в своём сне. Мужчина укрыл ее своей курткой, приговаривая, что все позади, и направился с ней к выходу, приобняв за плечи. За лестницей начинался лес, а за ним — высотные дома. Машины, люди, жизнь кипела.

Уже спускаясь по лестнице, Луиза обернулась — встретившись взглядом с Мирой в последний раз.

Та стояла по ту сторону арки, хрупкая, как опавший лист, дрожащая в холодном ветре. Ее пальцы сжимали синяки на запястьях — те самые, что оставил Максим.

Высохшие слёзы серебристыми дорожками застыли на её щеках.

И Луиза поняла.

Что больше никогда не услышит её смех — Тихий, как падение снежинок холодной зимой.

Не увидит, как та морщит нос, когда думает.

Не почувствует, как её маленькая ладонь сжимает свою в минуты страха.

Ни её.

Ни Максима.

Никого из этого проклятого места, что когда-то называли "приютом".

Луиза сжала кулаки до побеления костяшек.

Слёзы навернулись на глаза, не в силах их сдержать. Они катились по лицу, смешиваясь с пылью свободы, с болью потерь. Повернувшись к городу и лестнице, Луиза тихо начала спускаться вниз.

С каждым шагом она оставляла там, наверху, кусочки самой себя.