Греховные цветы распускаются букетами

Никогда прежде сон не казался таким крепким, как смерть. Дан запутался в его объятиях, его душила наступающая со всех сторон чернота, он барахтался в омуте без берегов и панически метался по сторонам. Все чувства, все рецепторы предупреждали об опасности, о затаившейся угрозе, поджидающей его по ту сторону бодрствования, его полуночные видения были наполнены ощущением безнадёги, из которой не существовало выхода. Мрачный сон стягивался вокруг него, но самое худшее заключалось в том, что он был здесь не один.

Фигура возникла перед его лицом, а следом за ней двигалось ещё несколько, соблюдая почтительную дистанцию. Они являлись единственными хоть как-то освещёнными объектами в густом тумане сновидения. Бледный, неяркий, проникающий снизу свет сопутствовал передвижениям фигур, когда они приближались к нему. Это встреча не сулила Дану ничего хорошего, он прилагал усилия, чтобы заставить своё тело проснуться — без результата; он старался отодвинуться, спрятаться в темноте — но та не собиралась укрывать его. В этих тёмных грёзах ему была уготована роль беспомощной жертвы.

Тем временем первая фигура встала практически вплотную к Дану, и, задрав голову, он мог разглядеть невыразительное лицо и глубоко посаженные печальные глаза. Вновь прибывший не стал открывать рта и произносить слов — окружающая их темнота не была предназначена для звуков. Дан с удивлением заметил, что мужчина одет в рясу священнослужителя, вывернутую наизнанку. Без всяких церемоний и лишний действий человек в рясе протянул руку и с небывалой силой впился пальцами в нижнюю челюсть Дана, заставляя того распахнуть рот.

Дан сопротивлялся, но мужчина не обращал внимания на его попытки, одной рукой он удерживал рот в отрытом положении, а другой сделал повелительный жест, и один из тех, что двигался следом, вложил в его раскрытую ладонь моток толстой нитки или бечёвки. Ловко подхватив болтающийся конец шнура, человек в рясе стал засовывать его в раскрытый рот Дана. Грубая верёвка прошлась по его губам, задела зубы, оставила пыльный привкус на языке и неумолимо направлялась всё дальше. Священник пихал ему бечёвку прямо в глотку, вызывая у Дана приступы тошноты.

Его взгляд метался меж собравшимися фигурами, но нигде не натыкался на сострадание, на него взирали мёртвые глаза, а веки того человека, что передал нитки, и вовсе были стянуты металлическими скобами.

Всё дальше и дальше, бечёвка забиралась всё глубже, она, как змея, послушная воле заклинателя, сама ползла по горлу Дана. Он не смог удержаться и вынужден был сглотнуть, Дан почувствовал, как шнур пощекотал его внутренности. Безмолвный мужчина в рясе продолжал удерживать нижнюю челюсть, по которой текла слюна, крепкими пальцами. Его совершенно не волновали мучения спящего, как и удивление, перемешанное с отвращением, отражавшееся в его глазах. Вся его свита заворожено на этим наблюдала, выглядывая из-за спины своего предводителя.

Ротовая полость, глотка, пищевод — всё это на своём пути успел миновать проглоченный кончик шнура, в скором времени ему предстояло добраться до желудка. Дан, не имевший возможности закрыть рот или хотя шевельнуться, прислушивался к движению инородного тела внутри своих органов, а грубая нить забиралась всё глубже, разматывая клубок, валяющий возле ног переодетого священника.

Дан осознал, что на нём нет одежды в тот момент, когда шнур вышел из него сзади. Невероятно, но теперь он был нанизан на эту нить! Посажен на гибкий вертел! Бечёвка проходила через его тело насквозь, однако священник в рясе вовсе не собирался на этом останавливаться. Дан задрожал сильнее прежнего, когда увидел, что мужчина подзывает второго своего прислужника, и тот угодливо предоставляет ему пригоршню рыболовных крючков, а сам предводитель начинает привязывать их к шнуру… определённо он намеревался продолжить истязание пленника, заставив его глотать крючки.

Впервые за долгое время до его слуха донёсся звук. Он едва пробивался сквозь густой туман, и Дан заметил, как искривились губы его мучителя и его семерых спутников, вынужденных прервать пытку. Звук набирал силу, туман отступал, образы и краски теряли насыщенность. Сон, наконец-то, заканчивался.