Грелочки [конкурсы рассказов]

Неподвластное времени таково лишь в масштабе человеческой жизни. Остров Аэшоуда, обдуваемый немилосердными северными ветрами, менял свой облик незримо, и никто не смог запечатлеть это, поскольку не было художника, который дважды выбрал бы его своей целью, не было фотографа, который захотел бы вернуться и снять заветный негатив.

Я приехал впервые за много лет. Где-то глубоко всегда сидит желание оглянуться и посмотреть, откуда начался путь, а с возрастом становится только сильнее. Я родился и вырос тут, но уехал, а потом уехали и остальные, оставив фамильный замок на попечение старого сертера, белоснежно-седого, что местный снег. Двадцать лет судьба уводила меня всё южнее, но был достигнут предел, и я почувствовал, что пора вернуться.

Сертер говорил мало. Северные жители экономят воздух и берегут горло, слова обходятся дорого — всё равно их заберёт ветер. Я его помню плохо, и мне кажется, что я выдумал, что вообще его знаю. Если нам и доводилось видеться в детстве, то он был совсем другим человеком. Но сертер клянётся, что меня узнал, чему я верю слабо — его белёсые глаза сейчас не распознали бы родную мать.

— Не было тут этой трещины раньше, — повторил он. Тростью он пытался опереться о оледеневшую землю. — Что вам изволите показать?

— Можно ли войти в дом?

— Дом… — повторил он так, будто это слово здесь неуместно. — Можно войти с другой стороны.

Мы стали обходить замок. Я разглядел у стены растения и поразился. В жалком клочке земли они бытийствовали назло стихии. Природа утверждала свою гениальность нарушением собственных правил. Я дотронулся до синеватых цветков и обнаружил, что он жёсткие, как мельничные жернова.

Западный двор я узнал. Из детства мне запомнились каменные изваяния зверей, тогда они казались огромными и даже иногда пугали, особенно ночью, когда кварц, замешанный в бетон, мерцал в лунном свете, но когда я подошёл к волчице, то с некоторой досадой обнаружил, что она едва достаёт мне до груди. Глупая морда застыла в бесполезном оскале.

Чёрная трещина зигзагом шла через двор. Я подошёл и заглянул в темноту. Фонарь мне продали ладный, но даже с ним нельзя было понять её глубины.

— Наятова чума, — выругался сертер, решив остаться в стороне. — Так и провалимся в ад.

Он завернулся в свой несчастный армяк, а я в осенней драгунке и бобровой шапке с пером, которое чудом не оторвалось, вовсе чувствовал, как леденею изнутри. Мы поспешили ко входу.

Я не мог поверить глазам, когда механизм замка принял ключ и отворился с первого раза. В дверях я ещё раз посмотрел на небо. Облака казались сложенными из ледяных кирпичей, в здешнем небе всегда царила неестественная патетика. Когда с этих небес рушился снег, весь мир останавливался.

Мы вошли в прихожую, и меня оглушило тишиной, когда сертер затворил за нами дверь. На вешалке висели комбинезоны, никто не тронул их за двадцать лет. Они лишились цветов и души, если таковая в каком-либо качестве имелась у неживых предметов. Казалось, что здесь всё стало призраком.

Из прихожей мы переместились в один из боковых коридоров. В детстве мне нравилось тут бегать, я мог поболтать с садовником, который всегда находил для меня конфеты и яблоки. Подумать только, раньше у нас росли яблоки. Теплица была верхом инженерной мысли, она питалась от котельной, как и весь дом. Я пробирался туда и садился у трубы, не прикасаясь, но даже так мне становилось горячо. Сейчас эти трубы были бесполезны и спали вечным сном.

Помню, как сильно меня поразила моя первая поездка в Тунаи. Когда я искал жильё, то первым делом спросил, как отапливается квартира. Тогда я подумал, что хозяйка дешёвой меблирашки просто дурит мне голову, но, оказывается, в мире бывали места, которые не нужно прогревать круглосуточно. Я до сих пор к этому не привык.

В большой зал я заходить не спешил, оставив его конечной точкой. Мы бродили по коридорам, глядя на картины и высохшие деревянные панели. Когда мы вышли в восточное крыло, сертер вцепился мне в руку, и я подумал, что старик увидел в темноте чудовище.

— Пол просел, — он потрогал ботинком ковёр.

Тумбы, что стояли у стен, были наклонены, вазы валялись на полу, какие-то целые, но чаще разбитые. Разлом был прямо перед нами, за дверью.

Я освободился от его хватки. Мой отец обладал исключительной властью над эмоциями, но я быстро понял, что не унаследовал её. Но разве может замок рухнуть сейчас? Не так уж много массы в двух телах, чтобы конструкция нашла свой предел, а если бы это случилось, то это был бы неизбежный рок судьбы, который настиг бы меня и в других условиях. Я становился суеверным с годами, что меня порой смущало. Суеверия похожи на взятку, которую пытаешься дать небесной канцелярии, чтобы отсрочить беду. И я был в этом плане знатным коррупционером.

Я дёрнул дверь и увидел Её. Трещина порвала своими зубами мостик между двумя замками. Замок Гастео, в котором находился я, и замок Анхальтов. Насколько же это было метафорично. Когда-то давно наши семьи враждовали, умыли себя чужой кровью, хоть и нашли силы объединиться вновь. Но природа решила запечатлеть историю в своём стиле.

Я не стал подходить ближе. Закрыв дверь, я вернулся к старику, который глядел сквозь меня и весь мир. Хотелось выдернуть его оттуда, но в его глазах вдруг сверкнула молния, и он сам заторопился куда-то. Прежде я его вёл, а теперь он меня, и мне стало интересно, каков наш маршрут.

Мы вышли на лестницу, занесённую снегом, витражное окно над ней было разбито. Композиция рассказывала сотворение мира Вирджи и другими богами, но от неё остались лишь серые края, а разноцветная середина была рассыпана по полу — осколки лежали яркими льдинками и бросали блики вокруг.

На третьем этаже были комнаты. Я догадался, почему он вёл меня сюда. В его голове вспыхнули воспоминания, как он поднимался, чтобы отчитаться моему отцу о делах, он торопился, его глаза блестели и стремились.

Сертер постучался, и я убедился, что старик утонул в своём бреду. Я не пытался вразумить его, я был уверен, что это бесполезно. Он всё стучал, и я на секунду представил, как с той стороны прозвучит голос, приглашающий войти. Чтобы этого не случилось — нет, я вовсе не сошёл с ума заодно — я сам толкнул дверь.

Мой отец был президентом Северного общества спелеологов. Стены кабинета были увешаны фотографиями разных объектов, и если в его присутствии кто-то называл их пещерами, то он немедленно ругался, что это никакие не пещеры, и начинал долгое перечисление их видов: карстовые шахты, катавотры, мосты, колодцы и далее по списку. В детстве фотографий тут были сотни, сейчас же остались лишь некоторые, имеющие декоративную функцию, поскольку у каждой из них было много копий, и все их отец сложил в толстые альбомы перед тем, как уехать.

Я помню, как он ловко транслировал своё увлечение на нас. Он позволял нам выезжать вместе с ним, и скоро мы начали задавать вопросы. Как образуются пещеры, откуда берутся подземные реки, почему всё это не рушится нам на головы, живут ли под землёй наяты или иные твари. Отца это забавляло, он тоже учился правильно отвечать, поскольку объяснять такие вещи детям ему прежде не доводилось. Сначала получалось не очень, и мы чувствовали себя безнадёжно тупыми, но потом он всё же нашёл к нам подход. А я навсегда запомнил фразу, которой он, наконец, сумел объяснить мне самое важное.

— Пещеры не просто существуют, они находятся в постоянном движении. Карст — это живой организм. По сути своей, пещеры постоянно куда-то перемещаются или даже, можно сказать, утекают.

Утекающие пещеры долго не покидали моего детского воображения. Я представлял, как они медленно крадутся под землёй, чтобы резко раскрыть свою пасть, полную сталактитов. Если бы я увидел эту жуткую трещину в детстве…

Несчастный сертер бродил по кабинету, не веря, что мы тут одни, а я пошёл к столу, где стоял большой глобус с янтарной подставкой и ножкой, обросшей непроглядной патиной.

И страны на карте тоже имели привычку утекать. Я увидел названия, которые уже давно не в ходу. Границы, как минеральные отложения, вымывались потоками времени. Войны оставляли воронки и провалы.

Но больше памятных вещей тут и не было. Всё важное отец увёз в Керра-Тай, где продолжил исследования. Если мне когда-то понадобится ознакомиться с его трудами, я всегда смогу найти их в императорской библиотеке Ферры, и мне даже позволят полистать дневники по старой дружбе. Не знаю, почему я не пошёл по его стопам, также как и никто из моих братьев и сестёр, ведь у нас были все условия. Наверное, судьба решает заранее, кому и кем быть, и мы не в силах обуздать эти законы. При жизни он никогда не говорил, что это разочаровало его, и это меня успокаивало.

Наконец, мы спустились в главный зал, которого я избегал всё это время. Большой алтарь с тёмными ступеньками, ведущими к пьедесталу, в отличие от каменных волков, был всё так же огромен. Я встал перед ним, как в детстве, когда священник из Илива приходил читать проповедь, держа в руках букет золотого шафрана. Мы собирались в этом зале, человек двадцать, а иногда и больше, и это сближало нас.

В детстве я не сильно понимал смысл его слов и не слушал их, за что мне стало стыдно. Не люблю, когда работа не приносит своих плодов, пусть даже затея читать проповедь детям и обречена на провал.

С тех пор я изменился. Слова взрослых людей находят во мне отклик, а не вызывают отторжение, как бывает в годы юношества. Но я уже больше никогда не услышу ту проповедь, никогда не поднимусь к отцу, никогда не вспомню детство в подробностях. Разве можно действительно осознать, что некоторых вещей не вернуть? Кажется, что всё может быть повторено или повёрнуто вспять, но у жизни иное мнение по этому поводу. Этот замок больше никогда не будет моим домом и чьим-либо ещё, поскольку природа решила расправиться с ним. Сколько ещё он простоит? Вероятно, недолго.

Пока мир поглощали артерии тёмного асфальта, я забирался в кривую бричку, чтобы вернуться к пристани. Я обернулся, чтобы ещё раз посмотреть на место, где родился и провёл детские годы. Однажды я точно так же посмотрел на него перед тем, как уехать учиться, думая, что обязательно вернусь. В этот раз я был уверен, что уезжаю навсегда.