Грибная саванна. Книга 3 «Садовник»

Глава 1: Мужской разговор с самим собой

Дом Алекса стоял на окраине Спорогриба, там, где город встречался с полем. Когда-то это поле было серым и мертвым. Теперь оно пестрело грибами всех цветов, какие только мог придумать мир. Красные, золотистые, синие, фиолетовые — кто-то явно перестарался с палитрой. Местные дети называли это место «ковром», потому что по нему можно было ходить босиком, и он пружинил под ногами, как хороший матрас.

Алекс сидел на крыльце и точил нож. Не потому, что нож требовал заточки. Просто в тишине, под равномерный скрежет металла о камень, проще было делать вид, что ты чем-то занят.

— Ты уже час точишь этот нож, — сказал Тихий.

Он появился из ниоткуда, как всегда. Бесшумный, как спора на ветру. Сидел на противоположном конце крыльца, держа в руках кружку с экссудатным чаем, и смотрел на Алекса с выражением, которое у любого другого человека можно было бы назвать скукой. У Тихого это называлось «нормальное лицо».

— Нож должен быть острым, — ответил Алекс, не прекращая движения.

— Ты уже срезал им три глебовых лепешки. Он острее бритвы. Дальше точить — только портить.

— У меня нет других занятий.

— У тебя есть город. У тебя есть совет. У тебя есть дочь, которая с утра до вечера носится по округе и, если верить слухам, уже организовала банду из соседских детей для набега на склады с экссудатом.

— Это не банда. Это инициативная группа.

— Которая грабит склады.

— Которая перераспределяет ресурсы, — поправил Алекс. — Мы ввели демократию. Теперь каждый имеет право голоса. Даже трехлетние.

— Твоя дочь перераспределила три бочки экссудата на полив цветов. Цветы засохли. Склады пусты. Соседи жалуются.

— Соседи всегда жалуются. Это их способ выражать любовь.

Тихий отхлебнул чай. Сделал паузу, достаточную для того, чтобы Алекс успел заскучать по его голосу.

— Тебе надо уйти, — сказал он наконец.

— Куда?

— В лес. На юг. Там, где выросло новое. Земля зовет. Ты чувствуешь.

Алекс отложил нож. Посмотрел на свои руки. Линии, которые когда-то были просто красными, а потом стали черными и золотистыми, теперь переливались всеми цветами, и он не всегда мог сказать, где заканчивается его кожа и начинается мир. Это было красиво. Это было страшно. Это было, черт возьми, раздражающе, когда в три часа ночи просыпаешься оттого, что какой-то гриб на другом конце города решил прорасти новой шляпкой.

— Я чувствую, — признал Алекс. — Но у меня дела.

— Какие дела?

— Ну… — Алекс оглянулся на дом. — Там Надя. Ей нужен отец.

— Ей нужен отец, который не точит один и тот же нож часами, глядя в одну точку. Ей нужен отец, который может рассказать, что там, за горизонтом. Ей нужны истории.

— У нее есть истории. Вера рассказывает.

— Вера рассказывает истории о прошлом. Ты должен рассказать истории о будущем.

— Я не писатель.

— Ты садовник. Садовник должен знать свой сад.

Алекс помолчал. Тихий допил чай и поставил кружку на перила.

— Ты знаешь, что в лесу пропали люди? — спросил Тихий.

— Какие люди?

— Те, кто пошел проверять новые земли. Трое. Из бывших кочевников. Они ушли месяц назад. Не вернулись.

— Почему мне никто не сказал?

— Ты был занят. Точил нож.

— Тихий…

— Я серьезно. Ты сидел здесь три недели, перекладывая камни с места на место. Сначала ты строил стену. Потом ты стену разобрал, потому что она, цитирую, «не вписывалась в ландшафт». Потом ты начал точить нож.

— Ландшафт важен, — буркнул Алекс. — Эстетика. Город должен быть красивым.

— Город в порядке. Ты — нет.

Алекс вздохнул. Длинно, тяжело, как человек, который знает, что собеседник прав, но готов спорить до последнего.

— Ярра убьет меня, — сказал он.

— Ярра сама тебя выгонит, если ты еще день просидишь на этом крыльце.

— Она меня любит.

— Она любит тебя, когда ты не превращаешься в мебель.

Алекс усмехнулся. Тихий умел быть грубым, когда это было нужно. В этом была его прелесть — как у старого ножа, который режет не хуже нового, но знает, где нажать.

— Ладно, — сказал Алекс. — Собираемся.

— Я уже собрался, — сказал Тихий и вытащил из-за спины мешок.

— Ты знал, что я соглашусь.

— Я знал, что ты сойдешь с ума от скуки. Это было вопросом времени.

Ярра нашла их на крыльце через полчаса. Алекс сидел, перебирая содержимое мешка, который Тихий собрал с предусмотрительностью старого солдата: глебовые лепешки, фляга с экссудатом, запасные нити, нож, светящиеся споры для ночлега, а также странный предмет, похожий на вязаную шапку.

— Это что? — спросил Алекс, вытаскивая шапку.

— Для ночлега. В лесу холодно.

— У тебя есть шапка?

— У меня есть шарф. Шапка тебе.

— Я не ношу шапки.

— В лесу примешь.

— Я Красный. Я — тот, кто помнит. Я не буду ходить в шапке.

— Ты будешь ходить в шапке, потому что иначе у тебя будут болеть уши, и ты будешь жаловаться всю дорогу. Я знаю тебя три года. Я знаю, как ты жалуешься.

Алекс уставился на шапку. Она была связана из грубой мицелиальной нити и имела сомнительный зеленоватый оттенок.

— Ты связал это сам? — спросил он.

— Вера научила.

— Тихий, ты тысячелетний бывший сплетенный, один из самых опасных людей в этом мире, и ты вяжешь шапки?

— Всем нужны хобби.

Ярра, стоявшая в дверях, тихо смеялась. Алекс обернулся.

— Ты слышала?

— Я слышала всё, — сказала она. — Шапка тебе к лицу.

— Я еще не надел.

— Представляю.

Алекс сунул шапку обратно в мешок. Решил, что спорить бесполезно. Тихий был упрям, как корень, который пробивает камень. Если он решил, что шапка нужна, шапка поедет.

Надя выбежала из дома, когда они уже затягивали мешки. Ее волосы были растрепаны, на коленках — свежие ссадины, а в руках — огромный, явно не по размеру, нож.

— Я с вами! — объявила она.

— Нет, — сказал Алекс.

— Почему?

— Потому что тебе три года.

— Мне почти четыре!

— Почти не считается.

— Ты всегда говоришь «почти не считается». А когда будет считаться?

— Когда сможешь поднять этот нож.

Надя попыталась поднять нож. Нож не поднялся. Он был тяжелее ее.

— Я возьму другой, — сказала она.

— Другого нет.

— Тогда я возьму твой.

— Мой мне нужен.

— Тогда я пойду без ножа.

— Надя.

— Что?

— Ты не пойдешь.

— Почему?

— Потому что в лесу опасно. Там есть твари, которые едят маленьких девочек.

— Какие твари?

— Большие. Страшные. С зубами.

— У меня есть зубы.

— У них больше.

Надя задумалась. На мгновение Алексу показалось, что он победил.

— Тогда я пойду, когда отрастут зубы, — сказала она. — Большие. Как у тварей.

— Хорошо. Иди, отращивай.

Надя убежала в дом. Ярра покачала головой.

— Ты обещал ей, что привезешь микофауну, — напомнила она.

— Я обещал привезти, если встречу. Я не обещал охотиться.

— Она запомнит.

— Она запоминает всё. Это моя вина.

— Твоя. Ты научил ее помнить.

Алекс вздохнул. Поцеловал Ярру. Она пахла глебой и экссудатом, и этот запах был для него запахом дома.

— Не пропадай, — сказала она.

— Я только в лес. На разведку.

— Ты всегда так говоришь. А потом находишь Первый Корень и возвращаешься с новым цветом.

— На этот раз — только посмотрю.

— Ты так говорил, когда мы шли в первый раз.

— Я был молод и наивен.

— Ты был стерильным инженером, который не умел отличать съедобный гриб от ядовитого. Сейчас ты — тот, кто помнит. Это хуже.

Алекс улыбнулся. Поцеловал ее еще раз.

— Я вернусь.

— Ты всегда возвращаешься.

Она отступила, махнула рукой и ушла в дом, закрыв за собой дверь. Алекс понял, что она не выйдет смотреть, как они уходят. Она ненавидела прощания.

Тихий уже стоял у калитки, мешок за плечами.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — сказал Алекс.

Они вышли за ворота. Город просыпался. Красные, золотистые, синие огни светящихся грибов гасли, уступая место настоящему свету — тому самому, который теперь был не серым, а желтоватым, почти солнечным.

Алекс оглянулся. Дом стоял на холме, окруженный садом, который посадила Ярра. Из трубы шел дым. Надя высунулась из окна и помахала рукой. Он помахал в ответ.

— Идем, — сказал Тихий.

— Идем.

Они повернулись и пошли на юг, туда, где земля чернела, а на горизонте поднималась темная стена леса.

Первые два дня были скучными. Алекс успел забыть, что дорога — это не только романтика приключений, но и грязь, комары (или их местные аналоги — споровые мошки, которые жужжали над ухом с упорством пьяного соседа), и необходимость раз в час останавливаться, чтобы вытряхнуть из ботинок черную землю, которая норовила залезть во все щели.

— Ненавижу топи, — сказал он, вытряхивая очередную порцию.

— Топи закончились, — сказал Тихий. — Мы уже в лесу.

— Это не лес. Это болото с деревьями.

— Это лес. Который ты посадил.

— Я посадил семя. Лес вырос сам.

— Ты так говоришь о каждом своем ребенке.

Алекс уставился на него. Тихий шел впереди, его босые ноги ступали по мицелию бесшумно, а мешок за плечами не мешал ему выглядеть так, будто он гуляет по парку.

— Тихий, у меня один ребенок.

— Лес — тоже твой ребенок. Ты его вырастил из крови.

— Я не вырастил. Я его… ну, поспособствовал.

— Ты поспособствовал. И теперь он вырос. И в нем живут странные вещи.

— Какие вещи?

— Скоро увидишь.

Лес действительно был странным. Деревья здесь не были похожи на деревья в привычном смысле. Это были грибы. Гигантские, высотой в сотню метров, с ножками толщиной в дом и шляпками, которые переплетались наверху, образуя плотный полог, почти не пропускающий свет. Но свет был не нужен — сами грибы светились. Их шляпки излучали мягкое, зеленоватое свечение, которое делало лес похожим на подводный мир.

— Красиво, — сказал Алекс, задрав голову.

— Опасно, — сказал Тихий. — Споры падают с них постоянно. Если вдохнуть слишком много, можно прорасти.

— Я уже пророс. Давно.

— Я говорю не о тебе.

Алекс посмотрел на свои руки. Линии пульсировали, и он чувствовал каждую спору, падающую сверху. Они были безвредны для него — его тело давно научилось их перерабатывать. Но для обычного человека… да, опасно.

— Нам нужны фильтры, — сказал он.

— У меня есть, — Тихий вытащил из мешка две маски из тонкой мицелиальной ткани. — Вера сделала.

— Вера делает всё?

— Вера делает всё, что не делаю я.

— А что делаешь ты?

— Храню тишину. И вяжу шапки.

Алекс надел маску. Она плотно облегала лицо, пропуская воздух, но задерживая споры. Пахло от нее глебой и почему-то мятой.

— Здесь пахнет мятой, — сказал он.

— Вера добавила. Говорит, для бодрости.

— Она знает, что в лесу нет мяты?

— Она знает, что в лесу есть споры, от которых можно прорасти. Мята помогает не думать об этом.

Алекс хмыкнул. Тихий надел свою маску — простую, серую, без украшений. В ней он выглядел еще больше похожим на древнего воина, чем обычно.

— Идем, — сказал Тихий. — Через час будем у первой стоянки пропавших.

Они нашли ее на краю небольшой поляны. Здесь грибы росли реже, и сквозь полог пробивался свет — желтоватый, почти солнечный. На поляне стояли остатки костра, несколько пустых фляг и сломанная палатка, наскоро сшитая из мицелиальных нитей.

Алекс опустился на корточки, осмотрел кострище. Зола была холодной. Очень холодной. Дней десять, не меньше.

— Они ушли отсюда давно, — сказал он.

— Или их унесли, — сказал Тихий.

— Унесли? Кто?

— Там, — Тихий кивнул в сторону леса.

Алекс поднял голову. Из-за стволов на него смотрели глаза. Много глаз. Желтых, вертикальных, с узкими зрачками.

— Что это? — спросил он.

— Микофауна, — сказал Тихий. — Только другая. Та, что выросла в лесу.

Существа вышли на поляну. Их было четверо. Они напоминали крупных собак, но без шерсти — их тела были покрыты тонкой, переливающейся чешуей, которая светилась в полумраке. У них было шесть лап, длинные хвосты и пасти, полные острых зубов. Но главное — на их спинах росли грибы. Маленькие, красные, с белыми прожилками.

— Они… симбионты? — спросил Алекс.

— Похоже на то.

— Они опасны?

— Не знаю. Спроси у них.

Алекс медленно встал. Существа замерли, их глаза следили за каждым его движением.

— Мы не хотим вам вреда, — сказал он. Голос звучал глухо через маску.

Одно из существ шагнуло вперед. Оно было крупнее остальных, с более яркими грибами на спине. Оно обошло Алекса по кругу, принюхиваясь, и остановилось прямо перед ним.

— Ты пахнешь лесом, — сказало существо.

Алекс замер. Он точно не ожидал, что микофауна начнет с ним разговаривать.

— Ты… говоришь? — спросил он.

— Ты пахнешь лесом, — повторило существо. Голос был низким, вибрирующим, но в нем были слова. Настоящие слова. — Ты пахнешь корнем.

— Я — Красный, — сказал Алекс. — Я посадил этот лес.

Существо склонило голову. Его желтые глаза сузились.

— Ты посадил. Мы выросли. Мы ждали тебя.

— Ждали? Зачем?

— Чтобы показать. Чтобы ты увидел. Чтобы ты понял.

— Что понял?

— Что лес не нуждается в тебе. Что он вырос. Что он может сам.

Существо развернулось и скрылось в чаще. Остальные последовали за ним, бесшумно, как тени.

Алекс остался стоять на поляне, глядя им вслед.

— Они говорили, — сказал Тихий. В его голосе не было удивления. Только констатация.

— Да.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но они сказали, что лес не нуждается во мне. Это… облегчение. И оскорбление одновременно.

Тихий хмыкнул.

— Как отец, чья дочь сказала, что сама завяжет шнурки.

— Примерно, — сказал Алекс. — Пойдем. Нужно найти этих троих. Живыми или…

— Или.

Они собрали вещи и пошли дальше, в глубь леса, где свет становился слабее, а тишина — плотнее.

К вечеру они нашли ручей. Вода здесь была чистой, прозрачной, с легким металлическим привкусом — экссудат, но слабый, почти безвредный. Алекс напился, умылся, сел на берег, глядя на поток, который светился в темноте миллиардами маленьких искр.

— Споры, — сказал Тихий. — Они живут в воде. Питаются экссудатом. Светятся, когда сыты.

— Откуда ты знаешь?

— Вера рассказывала. Она много чего знает о лесе.

— Вера не была в лесу.

— Вера была везде. Она стерильная. Она не боялась ходить туда, куда боялись идти проросшие.

Алекс кивнул. Вера была удивительной женщиной. Сто лет жизни в сером мире, и она не сломалась. Она ждала.

— Ты веришь, что они живы? — спросил Алекс. — Те трое?

— Верю, — сказал Тихий. — Лес не убивает. Лес забирает.

— Это одно и то же.

— Нет. Убить — значит стереть память. Забрать — значит сделать частью себя. Они стали частью леса. Как те твари, что говорили с тобой.

— Ты думаешь, они превратились в микофауну?

— Я думаю, они стали чем-то новым. Как лес. Как ты. Как все мы.

Алекс помолчал. Светящиеся споры в воде кружились, складываясь в узоры, которые он не мог разобрать.

— Завтра пойдем дальше, — сказал он. — К сердцу леса.

— Там, где было Черное Озеро.

— Там, где был Первый Корень.

— Ты готов?

— Я готов спросить. Не знаю, готов ли услышать ответ.

Тихий устроился на ночлег, завернувшись в плащ. Алекс сидел у костра, глядя на огонь, который здесь, в лесу, горел ровно, без копоти — споры боялись жара и не летели к пламени. Где-то в глубине леса завыли. Не страшно. Скорее тоскливо. Как будто кто-то звал.

— Иди спать, — сказал Тихий. — Завтра будет трудный день.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда.

Алекс лег на спину, глядя в полог из шляпок, которые светились, как звезды. Он думал о доме. О Ярре. О Наде, которая, наверное, уже устроила переворот в детском саду и требовала мясо. О лесе, который вырос из его крови и теперь говорил с ним на языке, которого он не до конца понимал. Он закрыл глаза. Споры кружились над ним, и он чувствовал, как они падают на лицо, на руки, на всё тело. Легкие, как снег. Теплые, как дыхание.

— Я здесь, — прошептал он. — Я слушаю.

Лес не ответил. Но в тишине было что-то, что заставило его улыбнуться.