Грибная сованна. Книга 1 "Стерильный"

# Глава 1. Стерильный

Он пришел в себя от запаха.

Запах был первым, что вернулось. Не боль, не страх, не паника — просто запах. Земляной, тяжелый, сладковато-гнилостный, с металлическим привкусом, который чувствовался не носом, а всем нёбом, как будто он уже дышал этим, пока был без сознания. Алекс открыл глаза. Над ним было не небо. Серое, пористое, ноздреватое полотно нависало метрах в тридцати, возможно, выше — невозможно было определить расстояние, потому что не было точек опоры. Оно слегка пульсировало. Медленно. Как живое.

Он лежал на чем-то упругом и влажном. Попытался приподняться — и замер, потому что спина не слушалась. Вернее, слушалась, но каждое движение отдавалось тупой, разлитой болью, как после тяжелой простуды, когда ломит каждое сочленение.

Он повернул голову. Вокруг была серая равнина. Не земля, не песок, не камень. Поверхность, на которой он лежал, напоминала… тесто? Нет. Мясо. Огромный, бесконечный кусок мяса, покрытый тонкой, растрескавшейся коркой. Кое-где из трещин пробивались нити — белые, толщиной в палец, они стелились по поверхности, уходя куда-то вдаль, к сгущающемуся мареву.

Воздух был густым. Алекс вдохнул, и легкие наполнились чем-то, что нельзя было назвать воздухом. Это была взвесь. Мелкодисперсная, невидимая почти, но осязаемая — язык покрывался налетом, горло саднило, как после долгого крика. Он выдохнул, и облачко пара растворилось в сером мареве. Слишком тепло для пара. Или это не пар.

— Что… — голос прозвучал глухо, как в плотно заставленной комнате.

Звук не хотел распространяться. Он умирал, едва родившись.

Алекс сел. Мир качнулся, и его вывернуло. Рвотные массы — жидкие, белесые — упали на серую поверхность и не впитались. Потекли. Собрались в лужицу, которая начала медленно темнеть по краям.

Он смотрел на это несколько секунд, пока сознание цеплялось за привычное: *нужно встать, нужно понять, где я, нужно найти воду, нужно найти людей*.

Потом он посмотрел на свои руки. Руки были его. Это он понял сразу — шрам на левой ладони, который он получил в пятнадцать лет, когда чинил велосипед и сорвавшаяся цепь пропорола кожу. Кривой, белый, навсегда. Руки были его. Но кожа на них была покрыта тонкой сетью красноватых линий, как будто кто-то писал на нем иглой, очень мелко и очень старательно. Он поднес ладонь к лицу. Линии не были царапинами. Они были под кожей. Тончайшие, ветвящиеся, красные. Как… *Как корни.*

— Нет, — сказал Алекс вслух. Голос сорвался.

Он встал. Ноги держали, хотя колени дрожали. Одежда — его одежда, джинсы, тяжелые ботинки, флисовая кофта, которую он надел, когда… когда? — была влажной и липкой. На плечах и спине ткань истончилась, а кое-где пропала совсем, обнажая кожу, на которой тоже были эти линии. Красные, ветвящиеся. Он провел рукой по лицу. Линии были и там.

Сердце забилось часто, слишком часто. Где-то в груди включилась сирена, древняя, животная, и Алекс почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Но пот был не холодным. Он был таким же теплым, как воздух, и, стекая по спине, оставлял липкий след.

Он сделал шаг. Второй. Поверхность под ногами пружинила, оставляя вмятины, которые медленно расправлялись обратно.

— Эй! — крикнул он. Звук умер в трех метрах. — Есть кто?

Тишина.

Не просто отсутствие звуков — вакуумная, плотная тишина, которая давила на барабанные перепонки. Он слышал свое дыхание, но оно казалось чужим, приглушенным, как будто он дышал через толстый слой ваты. Он пошел. Без направления, без цели — просто вперед, потому что стоять на месте было страшнее. Ботинки тонули в податливой поверхности на пару сантиметров, и каждый шаг сопровождался тихим, чавкающим звуком.

Через двадцать шагов он увидел первый гриб. Это было не похоже на гриб в том смысле, который он знал. Ни шляпки, ни ножки. Из поверхности торчал столб высотой примерно по пояс, толщиной с его бедро, покрытый такой же серой коркой. На вершине столба зияло отверстие, из которого медленно, очень медленно, поднималось облачко чего-то, что на свету — если бы здесь был свет, а не разлитое, бестеневое свечение — могло бы быть желтоватым.

Алекс обошел столб, не приближаясь. Второй гриб был в двадцати метрах, третий — дальше. Они росли не хаотично. Они образовывали линию. Или дугу. Или круг. Он остановился. Страх, который до этого был фоновым гудением, вдруг стал резким, острым, как нож, вошедший под ребра. *Я в центре чего-то. Я лежал в центре.*

Он развернулся и пошел в обратную сторону, туда, где, как ему показалось, столбов было меньше. Кромка? Выход? Он почти бежал теперь, тяжело дыша, и каждый вдох приносил все больше этого металлического, сладковатого привкуса.

Столбы редели. Поверхность становилась более плотной, менее податливой. И вдруг — обрыв.

Алекс остановился в метре от края, едва удержав равновесие. Под ногами осыпалась крошка серой корки, и он услышал, как она ударяется о что-то внизу, но звук был все таким же глухим, приглушенным. Он посмотрел вниз.

Склон был крутым, почти вертикальным, сложенным из слоев — серых, белесых, коричневых. Структура напоминала геологические срезы, но вместо камня были волокна. Миллиарды волокон, спрессованных, переплетенных, образующих стену высотой метров двадцать, может быть, больше. На дне была вода. Черная, неподвижная, с радужной пленкой на поверхности. И в воде — еще один гриб. Но не такой, как те, маленькие, наверху. Этот был огромным, метра три в диаметре, с плоской, как стол, шляпкой, из которой торчали длинные, тонкие нити, уходящие в темную воду.

Алекс смотрел на это и не мог отвести взгляд. Что-то в этом зрелище было неправильным на уровне, который он не мог сформулировать. Не форма. Не размер. Само существование. Эта штука не могла расти здесь. Здесь не было почвы. Не было света. Не было ничего, что он понимал как условия для жизни. Но она росла.

Он сделал шаг назад, потом еще один, развернулся и пошел вдоль обрыва, держась на безопасном расстоянии. Теперь он хотя бы понимал, где находится граница. Платформа. Он на какой-то платформе, окруженной со всех сторон? Или это просто край чего-то большего?

Через пять минут ходьбы он нашел спуск. Это был не спуск в привычном смысле. Просто склон здесь был более пологим, уходящим вниз ступенями — естественными террасами из того же спрессованного волокна. По ним можно было спуститься, если быть осторожным. Алекс начал спускаться. Каждые несколько шагов он останавливался, чтобы перевести дыхание. Воздух внизу был еще гуще, еще тяжелее. Привкус металла во рту стал настолько сильным, что казалось, он жует фольгу. Красные линии на руках, под кожей, казалось, стали ярче. Или ему просто казалось.

На второй террасе он нашел воду. Не ту, черную и маслянистую, что была на дне. Это была лужа, собравшаяся в углублении между волокнами. Прозрачная, с желтоватым оттенком. Алекс опустился на колени, зачерпнул ладонями. Жидкость была теплой, с тем же металлическим привкусом, но он пил, потому что горло горело, а язык распух и не помещался во рту.

Он выпил три пригоршни, прежде чем понял, что делает. Отшатнулся, выплюнул остатки. (*Вода может быть заражена. Ты не знаешь, что это. Ты не знаешь, где ты. Ты не знаешь ничего.) Но горло перестало гореть.

Он сидел на коленях в этой странной, пульсирующей тишине, рассматривая свои руки. Линии под кожей теперь казались не просто красными — они двигались. Очень медленно. Ветвились. Расходились от запястья к пальцам.

— Нет, — повторил он, и голос снова утонул в плотном воздухе. — Нет, нет, нет.

Он начал скрести ногтями по коже. Не больно — он пытался соскоблить эти линии, выковырять их, выцарапать. Кожа краснела, но линии оставались под ней. Они были глубже. *Спокойно. Спокойно. Дыши.*

Он заставил себя остановиться. Сесть. Закрыть глаза.

*Ты инженер. Ты работаешь с системами. Ты не поддаешься панике. Ты анализируешь.*

Он открыл глаза и начал перебирать факты.

Факт первый: он не знает, где находится.

Факт второй: он не помнит, как сюда попал.

Факт третий: последнее, что он помнит — квартира. Вечер. Бутылка. Он сидел на кухне и смотрел на телефон, на котором было сообщение, которое он не мог прочитать. Или не хотел. Дальше — провал.

Факт четвертый: его кожа покрыта структурами, напоминающими мицелий.

Факт пятый: вокруг все состоит из того же материала, что и эти структуры.

Факт шестой: он не может здесь оставаться.

— Вставай, — сказал он вслух. Голос прозвучал тверже. — Вставай и иди.

Он встал. Склон уходил все ниже. Террасы становились шире, на них появлялись новые формы — не только столбы, но и чаши, наполненные той же желтоватой жидкостью, и гроздья маленьких, с ноготь, шариков, покрытых слизью, и длинные, свисающие откуда-то сверху нити, которые тянулись вниз, к черной воде.

Воздух становился все более плотным. Дышать было трудно. Не потому, что не хватало кислорода — просто каждое дыхание требовало усилия, как будто легкие наполнялись не газом, а чем-то более тяжелым, более вязким. На пятой террасе он увидел движение. Он замер. Сердце ухнуло вниз, потом заколотилось где-то в горле.

Движение было впереди, у самого края террасы. Что-то темное, размером с собаку, копошилось в складке серой поверхности.

Алекс медленно, очень медленно, опустился на корточки. Ботинок предательски чавкнул. Существо не обернулось. Он смотрел, пытаясь разобрать детали. Форма была неопределенной, как будто у существа не было жесткого скелета. Оно двигалось волнообразно, перетекая, и в этом движении было что-то… механическое, что ли. Не живое. Но оно было живым — он видел, как вздымаются и опадают его бока.

Существо повернулось. У него не было головы. Не было морды. Был просто… комок плоти, покрытый той же серой коркой, что и все вокруг. Из комка торчали отростки — короткие, толстые, они двигались в воздухе, как щупальца, что-то нащупывая.

Алекс задержал дыхание.

Один из отростков замер, повернувшись в его сторону. Потом второй. Третий.

Существо замерло. Алекс не двигался. Он даже перестал дышать, хотя легкие жгло, а перед глазами начали плыть темные пятна. Существо развернулось — весь его комок перетек, перестроился — и медленно, с той же волнообразной, неживой грацией, двинулось прочь. Вниз по склону. К черной воде.

Алекс выдохнул. Шумно, слишком шумно. Но существо уже скрылось в мареве.

Он сидел на корточках еще несколько минут, не в силах двинуться. Потом встал — ноги затекли, в коленях стрельнуло — и, стараясь ступать как можно тише, пошел в противоположную сторону. Он больше не хотел спускаться. Он хотел наверх. К тем столбам, к той равнине, где хотя бы было видно горизонт и не было этой черной воды, от которой пахло чем-то древним и страшным.

Подъем был тяжелым. Террасы, которые казались пологими при спуске, теперь превратились в ступени высотой по пояс. Он карабкался, хватаясь за волокна, сдирая кожу о корку, дыша открытым ртом, глотая этот сладковатый, металлический воздух.

Несколько раз он срывался, съезжая вниз, больно ударяясь коленями и локтями. Каждый раз он лежал несколько секунд, собираясь с силами, и снова лез вверх.

Когда он выбрался на ровную поверхность, там, где начал свой путь, солнце — если это было солнце — сдвинулось. Теперь источник света был не разлитым, а точечным, и он понял, что свет исходит не от неба, а от самих грибов. Точнее, от их шляпок, которые теперь, в этой новой фазе, начали мягко фосфоресцировать, заливая равнину зеленоватым, болезненным свечением.

Алекс упал на спину, глядя в серое, ноздреватое небо. Легкие работали, как кузнечные мехи. Сердце колотилось где-то в ушах. Он лежал так долго. Может, час. Может, два. В этом мире не было времени. Только пульсация грибов, медленная, как дыхание спящего зверя, и тишина, которая давила на перепонки, и запах, въевшийся в кожу, в волосы, в легкие. *Ты не проснешься*, — подумал он. — *Это не сон. Ты не проснешься.* Он закрыл глаза. Когда он открыл их снова, рядом с ним стоял человек.

Алекс не слышал приближения. Не почувствовал. Человек просто был — согнутая фигура, закутанная во что-то серое, что сливалось с окружающим миром, делая его почти невидимым.

— Живой, — сказал человек. Голос был сухим, шелестящим, как шорох спор, падающих на сухую поверхность.

Алекс смотрел на него, не в силах произнести ни слова. Человек наклонился. Лицо скрывала маска из того же серого материала, прорезанная двумя узкими щелями для глаз. Из-под маски торчали седые, спутанные пряди.

— Живой и не проросший, — голос звучал удивленно. — Как такое возможно?

Человек протянул руку. Ладонь была покрыта сетью красных линий, таких же, как у Алекса, но толще, грубее, они вздувались под кожей, как вены.

— Вставай, — сказал человек. — Здесь нельзя лежать. Прорастешь.

Алекс не понимал слов — они были чужими, но смысл проникал в сознание помимо слуха, как будто человек не говорил, а вкладывал значение прямо в голову.

— Где я? — спросил Алекс. Голос прозвучал хрипло, чужо.

Человек замер. Глаза в щелях маски расширились.

— Ты не говоришь, — сказал он медленно. — Ты не говоришь на языке Ткани.

— Я говорю по-русски, — сказал Алекс. — Где я? Кто вы?

Человек смотрел на него несколько секунд. Потом резко выпрямился и отступил на шаг. Его рука скользнула под серое одеяние и вынырнула с чем-то, похожим на костяной нож — длинный, изогнутый, темный.

— Не подходи, — сказал человек, и в голосе его не было страха. Только настороженность. — Ты стерильный. Или гнилой. Если гнилой — я тебя зарежу.

— Я не… — Алекс с трудом поднялся на ноги. — Я не знаю, что это значит. Я просто хочу понять, где я.

Человек молчал. Потом медленно опустил нож.

— Ты и правда не знаешь, — сказал он. В голосе удивление сменилось чем-то другим. Чем-то, похожим на… жалость? — Ты на Ткани, стерильный. В Гниющих топях. И если ты не проросший и не гнилой, значит, ты уже мертв. Просто еще ходишь.

Человек шагнул вперед, схватил Алекса за запястье, резко развернул ладонью вверх. Красные линии под кожей пульсировали в такт сердцебиению.

— Не проросший, — повторил человек. — Совсем. Как такое бывает?

Он отпустил руку и отошел.

— Идем, — сказал он. — Если ты не гнилой, тебя надо показать старейшине. Если гнилой — он сам тебя убьет. Мне меньше возни.

Человек развернулся и пошел в сторону, туда, где грибные столбы росли гуще, создавая что-то вроде прохода. Алекс стоял, не двигаясь.

— Идем, — повторил человек, не оборачиваясь. — Или оставайся. Здесь. Ночью споры становятся активными. Ты прорастешь за час. И не факт, что это будет приятно.

Алекс сделал шаг. Потом еще один. Человек шел впереди, не оглядываясь, и Алекс следовал за ним, потому что другой дороги у него не было. Он шел по серой, пружинящей поверхности, между рядов фосфоресцирующих столбов, вдыхая металлический, сладковатый воздух, и красные линии под его кожей пульсировали в такт шагам.

*Ты на Ткани*, — сказал человек.

*Ты уже мертв*, — сказал человек.

*Просто еще ходишь.*

Алекс шел.