Грибники - 3. Покормите мертвого кота

— Меня бросили.

Кристина, еще не окончательно отдышавшись, смотрела на своего главного работодателя и пыталась осознать услышанное, если не по словам, то по буквам. Потом оглядывалась на подруг. Вроде, никто из них троих Рейнольда не бросал. Наоборот!

Только что они, с трудом вызвав такси, больше часа стояли в пробках на заснеженных городских улицах чтобы, высадившись у нужного подъезда, взбежать по лестнице, панически перебирая ключи на связке, отыскать нужный, открыть незнакомую квартиру и теперь, столпившись у двери в спальню, рассматривать знакомую тёмную фигуру на фоне занавешенного тюлью окна.

Рейнольд стоял спиной, совершенно раздетый и задумчивый. Из потока русых волос, укрывающих его почти картонное тело, проглядывало костлявое плечо и острый угол тазовой кости. Еще у Рэнни была очень тонкая рука, которой он подносил к лицу сигарету. Лицо, невидное от двери, выпускало дым в открытую форточку.

Кристина соображала.

Если его кто-то мог бросить, то это, наверное, Аня Кубик, потому что он с ней встречался летом. И осенью. Мотивы поступков Ани Кристина еще не придумала. Не было явных мотивов. Рейнольд был обеспечен, красив и в некоторых ситуациях неглуп, девицы его отслеживали и вертелись поблизости, но он почему-то выбрал потустороннюю Аню.

— Она верит, — тем временем, невнятно выговаривая слова, жаловался Рейнольд, — что деньги портят людей. Испортили, говорит, ее отца. Как только он стал много зарабатывать, он ушел от ее матери, и поэтому Аня решила расстаться со мной превентивно, пока еще не привыкла, и золотой телец не поставил на мою голову свое раздвоенное копыто. Он ведь парнокопытное, золотой-то телец? — Рэнни чуть повернул голову, адресуя вопрос Кристине.

Протолкавшись вперед, Данка решительно обошла Рейнольда спереди, вынула из его руки сигарету и выбросила в окно.

— Анечка — дура, — заключила она, окинув Рейнольда внимательным взглядом. — От такого не отказываются.

Кристина изучала темную комнату. Она слышала, что еще недавно эта квартира стояла совершенно пустой. Теперь появилась мебель, дорогая электроника и даже какие-то странные украшения в виде картин из разноцветного сена в бамбуковых рамках, плохо различимые в свете уличного фонаря.

Хорошо, что у Данки оказался ключ. Недели две назад Альберт, поливая тут цветы в отсутствие хозяина, попросил Данку передать их при возможности обратно. Вот и возможность.

Открыв светлый, современного дизайна шкаф с дверцами под мрамор, Кристина порылась в нем, нашла тонкий, вязанный из фиолетовой синели плед с бахромой и набросила его на замерзшего страдальца. Потом они закрыли окно и усадили своего работодателя на диван.

В прихожей послышался шум и шаги — это подоспели еще двое из тех, кому была небезразлична судьба Рейнольда.

— Зачем ты решил замерзнуть? — грубо спросил Джафар, едва появившись на пороге. Он включил свет, и все заморгали и сощурились.

— От него ушла Аня, — брезгливо объяснила Данка, намекая, что это не повод безпокоить такое количество людей.

Джафар отреагировал движением брови и проскользнул в комнату, уступая место в дверях следовавшему за ним Раунбергеру.

В комнате действительно подмораживало, а Рэнни был весь бледно-синеватый — видимо, торчал перед форточкой очень давно и довел себя до полупрозрачного состояния.

— Что сказала Аня? Как это произошло? — сочувственно уточняла Кристина, притулившись на ручке мягкого кожаного дивана. Ясно, что на ровном месте Аня не ушла бы. Что-то должно было запустить у нее эту дурацкую проекцию.

— Аню пару раз позвали на корпоратив сотрудники со старой работы, — хрипло и невнятно объяснил Рэнни. Крупно дрожа, он начал согреваться. — Первый раз я тоже пошел… Как я понял, там был парень, Олег, который ей раньше нравился. Он начал сыпать комплиментами и говорить, как они все по Ане скучают, особенно, блин, он… На второй корпоратив я уже не явился. Неприятно было. А вчера утром она ушла. Я так понял, увлеклась Олегом обратно.

— Рэнни, ты идиот! — отбросив сочувствие, прошипела Кристина. — За любимых надо бороться! Если сам боишься — во второй раз надо было с твоей Аней либо вот, Эйзена послать, у которого хорошо язык подвешен, либо Джафара. Чтобы превратить их тупой корпоратив в лунный пейзаж.

— Во-первых, я не хотел их напрягать, — виновато покосившись на своего подданного, замершего в дверях, вздохнул Рэнни. — А во-вторых… проклятие не перешибешь. Видимо, я обречен быть один.

— Вообще-то, — не выдержал Эйзен, — у тебя есть мы! Но ты три дня не брал трубку, му… безответственый человек.

— Я лежал. Простите. Потом решил помыться… Потом покурить… чувствую, что-то забыл.

— Одеться ты забыл, придурок! — сказала Данка.

— Точно, — согласился Рэнни. — Простите.

— Я поставлю чай, — деловито сказала Марина. — Нам всем надо согреться. Особенно тебе, Рэнечка.

*

Когда все, включая Рейнольда, одетого в пушистую сиреневую пижаму, собрались на кухне, Марина стала разливать чай.

Эйзен задумчиво крутил за витую ручку плоскую вазочку с печеньем.

— А я с Гариком рассталась, — сообщила Данка. — Не люблю солдафонов. Так что смотри, — она весело похлопала Рэнни по плечу, — если захочешь любви и ласки — обращайся! Беглый осмотр показал, что ты перспективен.

— А если захочешь хардкора, — вкрадчиво произнес Джафар и похлопал Рэнни по другому плечу, — то у меня с перспективами тоже все в порядке.

Марина чуть не расплескала чай. Кристина грозным взглядом попыталась призвать Джафара соблюдать приличия, но было слишком смешно. Когда все утихли, Рэнни чопорно сказал:

— Спасибо. Вы настоящие друзья.

На этот раз чай Марина все-таки разлила.

— Я только предложил придушить этого Пьеро… из чистого гуманизма, — в ответ на грозный взгляд Кристины оправдался Джафар.

— Понимаете, — грустно сказал Рэнни, когда все отсмеялись в третий раз, — тут дело не только в конкретном эпизоде. Надо как-то привыкать к одиночеству, что ли. Проклятие-то работает.

— Рэнни, чтоб тебя, какое проклятие? — насторожилась Кристина.

— Ведьмино, Крис, — Рэнни посмотрел ей в глаза. — Розочки нашей, от которой тебе Гнедич достался. Она же меня в детстве прокляла.

— И ты не просил у Гнедича снять это проклятие?

— Мог. Но не хотел быть обязанным никому. Даже покойнику. Да и не особо верил в него, если честно.

— А сейчас уже не получится, — резко вмешалась Данка. — Гнедич, зараза, исчез и больше никому не снится. Собственно, по этому поводу мы тебя вначале и искали. Чтоб ты посмотрел, как там дела обстоят, в тонких мирах. Но ты, зараза такая, не отвечал.

Рэнни покачал головой.

— Мой остров, который во сне, тоже исчез. Я больше не могу никому сниться. А что у вас с Гнедичем?

— Замок этот его… почти развеялся. Там руины, — сказала Кристина.

— И вам больше и не надо на него работать?

— Мы не знаем.

Кристина вспомнила, как последний раз, в среду, хотела связаться с колдуном, чья книга ее наняла работать в «Солнечном».

Во сне ее встретили развалины: знакомый шашечный пол, окруженный почти исчезнувшими стенами, холмы, часы. Часы стояли, показывая упавшими стрелками нереальное время: 6.00+30. Проинструктированная Данка в условленный заход видела во сне все ту же свою войну и подвал; но только теперь там не стреляли, а окно было забито наглухо. Марина же и вовсе пробудилась в ужасе: явившаяся ей во сне деревня Касатона, ее «служебного» аватара, стояла на прежнем месте, только вот живых в ней не наблюдалось: что люди, что скотина — все исчезло. Исчезла даже она сама. То есть, он сам. У Марины был вид на деревню, но не было тела. Сон был так страшен, что Марина не выспалась и сказала, что больше думать о Гнедиче не станет никогда.

Выслушав отчеты подруг, Кристина побоялась, что и достижения книги исчезнут, однако Марина пока не толстела, Наташа, сестра Даны, прилежно работала в отделе кадров, забыв о веществах, а ее собственный откц отец приходил с новой работы трезвый.

— А исполнение ваших желаний не поломалось? — спросил Рэнни.

— Нет, — сказали девушки хором.

— Значит, механизмы исправны. И лучше их не трогать.

— Мы тоже так подумали, — подтвердила Марина.

Эйзен внимательно слушал, переводя взгляд с одного оратора на другого и забыв, что держит в руке кусок печенья.

— Мой сновидческий остров жаль, — настаивал Рэнни убитым голосом. — А там Васкурчан не кормлен… я ведь не могу туда попасть. На месте острова только туман и вода.

— Рэнни, мертвый кот как-нибудь продержится без еды, — утешила Кристина.

— Без еды — возможно, — согласился Рэнни. — Но без меня? Он — единственный, кому я когда-либо был нужен… он жил в моем сознании.

— Рэнни, — сказал Эйзен, — расскажи нам, пожалуйста, историю кота и проклятия по порядку.

*

— Да особо нечего рассказывать, — Рэнни сквозь пижаму почесал коленку. — Ваша ведьма Роза тогда была примагиченной девахой лет примерно шестнадцати. У ее предков дача была в том же поселке, куда нас с Аськой к бабуле отправляли на лето. Отец у меня тогда еще не разбогател, только начинал… Мы с этой Розой и познакомились. Точнее, Аська познакомилась, а я еще мелкий совсем был. Роза увлекалась всякими темными ритуалами, плела людей из палок, нашла себе какого-то сумасшедшего наставника, жутко неприятного мужика… он, кстати, потом странно помер, но это ладно… короче, мы как-то с Аськой идем мимо ее участка, а там в клетке для кролика котёнок мявчит. И Роза рядом стоит, книжку толстую изучает…

Кристина вдруг вспомнила подходящий абзац и подняла палец, привлекая внимание.

— «Для того, чтобы привлечь на свою сторону охранных духов человека, который предал тебя, и оставить его беззащитным, так, чтобы стоял он один на один с Неведомым, нужно принести в жертву кота, не обязательно чёрного. Возрастом не старше одного года…».

— Тот точно был не старше, — кивнул Рэнни. — А сильно младше.

— Значит, Гнедич был у нее уже тогда, — заметила Марина.

— Скорее всего, он принадлежал ее придурочному учителю, — сказал Рэнни. — Она и одолжила. Или украла. Мы тогда спросили, зачем ей кот, а она ответила, мол, для ритуала. А потом коту говорит, не ори, мол, все равно в полночь я тебе кишки выпущу. Она-то думала, мы уже свалили, а мы только за куст зашли, и я все слышал. До самого вечера не мог успокоиться. Приставал к Асе, мол котенка убьют. Ася тоже была в сомнениях… с одной стороны — подруга, с другой — кота жалко. И тогда мы придумали план. Ася зашла к Розе после обеда, увела ее под каким-то предлогом, а я пробрался в сад и открыл кота. Он побежал за мной. В тот день как раз бабушка в город ехала… мы ей животное и вручили. Роза потом к нам заходила, и еще наблюдала за нами долго. Но не нашла свое имущество. А через три года узнала, как все было, и выложила нам из каких-то камней проклятие: Августине на бездетность, а мне на вечную неудачливость и неприкаянность. Очень сердилась, обозвала нас предателями. Ну, мы тогда не поверили, конечно… а потом бабушка умерла, отец вместо дачи стал возить нас на курорты, купил от своего предприятия базу «Солнечное», чтобы там туристов выпасать. А дальше вы знаете.

— А потом Роза ушла в секту гуру Василия-Азиля Теребилова, — размышляла вслух Кристина. — Уже с книжкой Гнедича. Потому что Василий нашел Барьер, и она думала вытрясти из него дополнительные возможности.

— Или Гнедич ее попросил вступить в секту и изучить Барьер, — сказал Эйзен. — И грибы наши изучить. Только вот потом ей пришлось оттуда бежать с ученицей Алевтиной. И еще были Эрик с Максом, которые пришли за здоровьем Эрика, но узнали про книгу и стали ее искать.

— Мы уже почти все знаем! — обрадовалась Марина.

— Остались вопросы, — возразил Джафар. — Первый: кто убил Розу. И убивали ли ее вообще. Второй: кто убил родителей Эйзена и зачем. И убивали ли их вообще. Третий: какое отношение ко всему этому имеет некто Вадим, некогда пославший меня на Север и создавший Общество справедливых судей, чтобы чего-то добиться от меня. Четвертый: кто подослал Эйзену Курта Кернберга. Пятый: все, имеющее отношение к миру за Барьером, включая сторнов, грибы и некоего моба, притворяющегося машиной и влияющего на мою судьбу.

— Шестой, — подхватил Эйзен, — кто тот человек, который сделал возможным сопряжение миров? Возможно, все эти с виду не связанные между собой явления — проекция одного, непостижимого нашим разумом. Как четыре точки могут быть проекцией стоящей кошки. Мы, обитатели двухмерного мира, видим их. А кошку-то мы не видим, потому что трехмерная кошка простирается в измерение, где двухмерных нас просто нет. А иногда мы видим не ноги, а нечто продолговатое и размытое, когда кошка спит. И нам кажется, что это нечто другое.

— А если кошка садится, мы обычно видим жопу, — сказал Джафар. — И депрессуем, как Рейнольд.

— Вот я бы попросил…

— Ладно-ладно! — Данка вскинула ладонь. — Седьмой: куда делся Гнедич?

— Восьмой: где мой остров и мой кот?

Обсуждение затянулось до полуночи и продолжилось после. В два часа все начали зевать.

— Мы пойдём поспим, — Данка решительно встала. — Раз уж ты не помер. У тебя тут есть, где упасть?

— В соседней комнате раскладывается диван и кресло, — сказал Рэнни. — Как раз втроём поместитесь.

— Идите. А мы еще посидим, — напутствовал девушек Эйзен. У него как раз появилось вдохновение.

— Я зайду пожелать тебе спокойной ночи, — пообещал Кристине Джафар. Он уже почти не подавал реплик в разговоре, но общество явно отвлекало его от его обычной февральской депрессии.

Кристина сочла это благом.

*

Данка устроилась на кресле. Кристина с Мариной — на разложенном диване.

— Можно рассказывать страшные истории, — вдохновилась Данка.

За окном горел желтый полумертвый фонарь, и падал снег. За стенкой сидели мужики и о чем-то спорили.

— Тебе мистической шизы мало? — возмутилась Марина в подушку. — Лично я — спать.

*

Кристина подозревала, что им нужна некая совместная миссия. Во-первых, она нужна была ей. Во-вторых, она была необходима Данке, которая сейчас действительно скучала от одиночества. В-третьих, она не помешала бы Джафару, который все глубже впадал в уныние под грузом прожитого, хоть и старался не подавать виду.

Однако упоминание сектантов направило мысли Кристины в другое русло.

Сколько она себя помнила, она всегда остро реагировала на любые признаки сектантства. По этой причине у нее в свое время не сложилось с биологическим кружком. Кружок был слишком «для своих», это было видно по специфическим словечкам, манере общения, невротическому подчеркиванию его «обособленности» и «отдельности», а главное, нездоровому гонору старожилов, чередовавшемуся со столь невротическим же панибратством. Попытавшись войти в этот коллектив, Кристина «не обнаружила в нем живых» — то есть, людей с настоящими эмоциями. Все, что она видела, делалось немножко на публику, с целью понравиться, а потом проигнорировать. Словно бы в коллективе существовал негласный месседж: «смотри, какие мы классные, но чтобы стать одним из нас, ты должен это заслужить».

Заслуживать Кристина не хотела. Все эти «заслуживания» выглядели для нее пустым выпендрежем неуверенных в себе детей, поэтому, испытав противное чувство непричастности к всеобщему празднику, Кристина потеряла к нему интерес. С ветеринарами вышло проще — они были ровно тем, чем казались, и никаких лишних личностей себе не отращивали, да и зачем, например, лошади, знать про твою дополнительную личность? Ей требуется морковка, овес и доброе отношение. Социальные надстройки и прочие условности кожаных обезьян лошадь не видит. Она сама составляет мнение о человеке, и не по словам его, а по делам.

На базе «Солнечное» никаких элементов «элитности» и «избранности» не просматривалось, хотя контингент присутствовал всякий. Кристине казалось, что рекрутеры специально вытаскивали людей попроще, не озабоченных статусом, и нередко — отчаявшихся. Людей с тяжелым эмоциональным фоном и некоторыми тайнами за душой. Людей с проблемами. Что и понятно — тот, у кого все нормально, не бросит все и не рванет на полгода в горный поселок за травами и грибами.

Поэтому некая общность, или даже корпоративность у «Солнечного» наблюдалась. Но не отвергающая и требующая, а поддерживающая. Как ни странно. Несмотря на все опасности и легкое обесценивание человеческой жизни.

Еще в Эйзенвилле достоинство и честь уважали куда больше, чем ныне — так казалось и Кристине, и Данке — во всем остальном обществе. Немалую роль в становлении моральных приоритетов поселка играл сам Эйзен, даже в те годы, когда его никто не видел. Особенно в те годы. Кристина понимала, что и сама в какой-то степени открыла ящик Пандоры, развиртуализировав герцога — заставив сойти в подведомственный ему коллектив — и наладила его отношения с остальными администраторами, некогда стоявшими у истоков создания поселения или игравшими в его развитии важную роль.

С ним вместе их получалось семь — Регина, Борис Юрьевич, Единоверыч, Джафар, Саша и Альберт.

Потом добавился несменяемый, но относительно вменяемый Рэнни и, как противовес ему — регулярно сменяемый, но не всегда вменяемый заведующий складом грибов и травы, так что с момента схождения герцога и воцарения короля значимых для поселка людей стало девять (как назгулов — сказал бы Рэнни).

Зимой Кристина скучала по поселку. В этом месте состоялись все ее главные победы: нашла работу, изучила неведомый ужас, победила неведомый ужас, нашла партнера. Правда сейчас, в феврале, партнера настигали воспоминания, и порой он просто не мог общаться. Бывало так, что только посмотрев за окно, на снежный покров, уходил Джафар лежать лицом к стене. Кристину просил его не навещать. Единственное, что он мог в такие дни — это набивать ответы на сообщения. Девушка слала ему рисунки из смайликов (другие он в таком состоянии не воспринимал), а он отвечал короткими комбинациями знаков препинания. Все они были легкими и оптимистичными, словно придумывал их вовсе не Джафар, которого в тревожных кошмарах обещала убить нефтяная вышка, а некая крошечная часть его натуры, не затронутая пережитым.

Он хотел, чтобы Кристина переселилась к нему, но она не могла оставить младшего брата одного с родителями. Ей казалось, что Лешку следует защищать от великих родительских планов.

Однако, когда Гнедич перестал сниться по запросу, Кристина испугалась, что пропадет все, к чему он был причастен, и напросилась жить к Джафару. Тот не исчез. Наоборот, обрадовался.

У него дома они с Кристиной первым делом взяли четыре черных полиэтиленовых мешка и погрузили их в машину.

— Это вещи, — сухо сообщил Джафар. — Если ты будешь тут жить, тебе нужны свободные шкафы.

Ещё в багажник была добавлена канистра с бензином.

Конечно, Кристина могла бы предложить иной вариант — отдать вещи его матери в секонд хэнд или в какой-нибудь приют, но интуиция подсказывала, что если Джафар принял некое решение, то оспаривать его — значит проявить полное непонимание.

В конце концов это его личная тризна.

Он остановил машину на том самом пустыре, где когда-то нанимал приведенную к ним Гнедичем Марину. Укрытый слякотным снегом, пустырь простирался километров на пять вдаль от того места, где они вытряхнули мешки. Кучу одежды — преимущественно женской — окружали стены кирпичных руин, невидимых ниоткуда.

Мать Джафара носила, в основном, удобное — джинсы и футболки, хотя в коллекции присутствовало и одно платье из тускло-зеленого шелка, а также одежда самого Джафара, когда он был маленьким — школьная форма и куртка с оторванным лейблом.

Нельзя на это смотреть, одернула себя Кристина, когда они оба замерли у разрушенной стены, и сполохи освещали неподвижное лицо человека, стоявшего рядом. Внешность, сошедшая с древнеегипетских фресок странно сочеталась с подтаявшим снегом, кирпичами и мусором нежилой подмосковной пустоши.

Не смотри на него, повторила она себе. Это не Эйзен, который склонен публично оплакивать свои ошибки. И не меланхоличный Рэнни, у которого нытье является фоном жизни, но которому все прощают, потому что если на него разозлиться, будет хуже.

У Джафара другие правила жизни.

Как-то раз случилось Кристине извлекать из его руки деревяшку. Длинную щепку, сантиметра три, застрявшую в пальце. Несмотря на изрядный врачебный опыт, Кристину слегка мутило (человек все-таки… с животными проще), пока щепка, мокро, скрипя, занозисто тянулась наружу. Лицо же механика осталось неподвижным и расслабленным — таким, как сейчас. Словно это была не его рука. И не его заноза.

И в тот момент — словно это не его прошлое догорало на пустыре, а чужое, лишнее, ненужное более никому. Словно это он сам избавлялся от пустоты.

И все же докучать ему вниманием не стоило, поэтому Кристина отвернулась.

Когда пламя поутихло, Джафар подобрал с земли длинную мокрую ветку и некоторое время ворошил кучу, чтобы догорело целиком. Он был сосредоточен и спокоен.

И вот увидел что-то в пепле. Подцепив предмет сучком, выкатил из кучи в образовавшуюся лужу, некоторое время рассматривал, а потом поднял.

— Что там? — не выдержала любопытная Кристина.

Обтерев об куртку, Джафар протянул ей тяжёлое серебряное кольцо с прозрачным камнем.

— А мы его искали, — вспомнил он. — Наверное, где-то в кармане… Никогда не забывай украшения в одежде, Крис.

Дома Кристина решилась перейти к основной повестке:

— Я, собственно, вот по какому вопросу, — анонсировала она.

Вытирая мокрые волосы, она пыталась избавиться от въевшегося запаха костра.

Джафар делал то же самое, но более успешно, так как прическа у него была проще и короче.

— М?

— Книга Гнедича больше не работает. И он никому не снится.

— Одним соблазном меньше, — пожал плечами Джафар.

Кристина отложила полотенце.

— Ты тоже собирался его о чем-то попросить? — живо заинтересовалась она.

— Не то, чтобы собирался… но иногда думал об открывающихся возможностях. И эти мысли нельзя назвать хорошими.

А на следующий день, когда Кристина приехала домой за вещами, прямо с утра позвонил герцог и сообщил, что Рэнни третий день не отвечает на звонки.

И девушки успели к нему первыми.

В этом месте своих воспоминаний Кристина наконец-то заснула.

*

— Давно размышляю об идее равенства перед Господом, — рассуждал Эйзен на кухне ближе к четырем утра. — С одной стороны — это радость и успокоение: как бы ты не был ничтожен, ты в глазах Творца весишь столько же, сколько и тот, кто, по мнению человечества, претендует на величие. Но верно и то, что как ты не был велик, ты значишь ровно столько же, сколько человек, который ни о чем, неясно зачем и вообще ничтожество, творящее разрушение. И ваши смыслы и ценность вашего существования равны в глазах Творца.

— Но если это огорчает, можно поискать смысл глазами другого, — сказал Рэнни. Он отвлекся от своего горя и теперь пребывал в некоторой эйфории. — Вот, скажем, для любого из нас ты значишь больше, чем какой-нибудь общественно известный деятель. Для нас ты великий, а деятель — не очень. Тогда, исходя из равенства наших с Господом взглядов, наша оценка значит не меньше.

Рэнни редко употреблял повелительное наклонение в мировоззренческих беседах. Даже его собственное мнение, когда он его выражал, выглядело ничьим.

— Эти оценки не равны, — возразил герцог королю. — Он ведь вас, пусть опосредованно, но все же создал. Господь. Не общественный деятель.

И указал пальцем в потолок, дабы подчеркнуть важность своего замечания.

— Господь создал меня, чтобы моими глазами внимать твоему величию, — не сдавался Рэнни. Несмотря на полное слияние с пространством, дискутировать он умел. — Не только величию, конечно… но и ему в том числе.

Эйзен на секунду замолчал, наслаждаясь манипулятивной риторикой хитрого мажора.

И тогда вмешался Джафар.

— Если ваши и Его оценки равны, то Его не существует, потому что у него нет приоритетов. Для существования они, как правило, необходимы.

Эйзен помолчал еще, обдумывая.

Аргументы механика походили на удар топора, отсекающего от любой картины мира все, что, по его мнению, не работало. Эйзен подозревал, что у этого человека даже не мировоззрение, а только скелет мировоззрения. Но зато титановый.

— У Всевышнего есть приоритеты, — подумав, возразил он. — Просто это высшие приоритеты, и они непостижимы для нас. И ему не важны наши оценки друг друга. Да и существует Господь вместе со своими приоритетами на другом уровне.

— Тогда ему оценки важны, — внезапно увлёкся Джафар. — Потому что если он смотрит нашими глазами на нас самих, и если он, как сказано в писаниях каноничных и не каноничных, верен принципу созидания, то ему хорошо уже от того, что он инициировал нашу дискуссию и побудил нас мыслить. Это должно его радовать на всех уровнях.

— А тебя это радует? — ревниво спросил Рэнни. Он не хотел оставлять Творца в одиночестве и переживал за судьбу его вклада в общее дело.

— Да, — просто ответил Джафар.

Эйзен почесал подбородок.

— Но в этом случае, — продолжил он, — твоя радость от нашей беседы все же значит для него больше, чем предвкушение клошара, купившего бутыль портвейна. И тут мы выходим к общеизвестной максиме о том, что оценивает Господь не нас, а наши молитвы и возвышенные устремления.

Джафар кивнул.

— Возможно, они его самого и создают. Ремонтируют, как кирпичную стену.

— И создал Джафар Бога по образу и подобию кирпичной стены, — улыбнулся Рэнни.

Эйзен покосился на него с некоторым хоть и ироничным, но все же осуждением. Жестоко, считал он, подкалывать Джафара вот так, на пустом месте, просто за образ его мыслей. Вредно и полностью лишено такта.

— Употребление мною грубых метафор, — привычно парировал Джафар, — может входить в список непостижимых приоритетов Создателя. Иначе он не позволил бы мне ими пользоваться.

Рэнни засмеялся.

— А еще, — продолжил Эйзен, — я часто думаю о грехе недеяния. Об опыте недеяния. Многие слышат: пассивное добро хуже, чем зло. Но ведь иногда недеяние — как раз-таки добро. Вспомните «того, который не стрелял». Возможно… возможно зря мы с вами исследуем барьеры? Если оттуда мы принесем не только вредно-полезные грибы, но и общую погибель человечества?

Джафар шевельнул лежащим на подлокотнике пальцем, привлекая внимание.

— У меня опыт недеяния так себе, — признался он. — Но зато большой опыт вины. И он побуждает меня спросить у тебя следующее: а если для того, чтобы спасти человечество от будущей гибели, мы должны вызвать огонь на себя и справиться с ним в одиночку? Не обращаясь к человечеству? Оно мало что умеет и уж тем более само себе добра не хочет.

— Так и я ему особого добра не хочу, — заметил Рэнни. — Зла, правда, тоже.

— Трудно найти более подходящего кандидата для великой миссии, — промурлыкал Джафар. — А ты, Эйзен? Какую судьбу ты подаришь человечеству?

— Если попадется приличная — оставлю себе. Я герцог, у меня есть право первой ночи.

— Судьба может найти тебя и днём, — напомнил вредный Джафар, ткнув в него пальцем.

— Меня как-то раз и смерть нашла днем, — припомнил герцог. — Но по дороге потеряла.

Джафар с усмешкой покосился на него со своего места у холодильника.

— Думаешь, человечество сумеет так же?

— Думаю, нет. Оно тупо умрет, но, к сожалению, не полностью.

— Я выживу, — грустно кивнул Рейнольд. — Исключительно для того, чтобы остаток жизни глубоко страдать от одиночества.

*

…Чуткий сон Кристины прервался от тихого стука в дверь.

— Крис?

С трудом разлепив веки, она увидала Эйзена, просунувшего голову в комнату.

— М? — спросила она.

— Вопрос девятый, — прошептал Эйзен, бесшумно лавируя между спальной мебелью и в итоге садясь на пол рядом с диваном. — Как снять проклятие?

Кристина напрягла память так, что ей показалось — голова сейчас треснет, и прочие девушки проснутся.

— Ну… это просто: нужно поехать на то самое место, где его сделали и провести ритуал снятия.

— В любое время года?

— Без разницы…

— А ты его знаешь?

— Да блин… Я всю книгу знаю. Гнедич пропал, а книга-то осталась.

— Спасибо, милая!

Эйзен тихо поднялся и исчез за дверью. Последняя фраза, которую Кристина услышала, засыпая, звучала так:

— Рэнни, а вот скажи нам: на дачу твоей бабушки можно как-нибудь доехать зимой?