Грибники-4

Афанасий и предположить не мог, что у его жены могут быть тайны. У него самого - ясное дело. Но жена? Обычная девочка Тася из его двора - худая, русоволосая, нескладная, которую тем не менее родители не выпускали гулять после одиннадцати вечера. И вот такая Тася, внешность которой не предполагала африканских страстей - и вдруг тайны?

Этого Афанасий понять не мог.

Глядя на экран компьютера, он уже в который раз читал одну и ту же страницу.

«У меня есть еще целый день», - писала жена кому-то с ником «Плунжер». - «И целая ночь».

Еще бы вантузом назвался, подумал Афанасий. Кобель слюнявый.

- «И девочка снова хочет наш мур-мур?» - вдохновлялся собеседник. - «Плунечка приходит со своей важной должности в семь часиков. Плунечка наденет халатик и будет ждать свою девочку. Девочка будет в розовых трусиках?»

Афанасия начало трясти. Только бы она не вернулась сейчас, думал он лихорадочно. Только бы не сейчас. Сейчас я могу наломать дров...

За пять лет брака Афанасий ни разу не изменял жене. Более того - семья была для него частью самоидентификации, его психологическим якорем, чем-то стабильным и восторженным, что точно прекраснее его и выше.

Его первая тайна состояла в том, что быть лучше него, как он считал, ни для кого не представляло труда. Он полагал себя если не отбросом эволюции, то человеком весьма средних способностей. И чтобы обеспечить семью, состоявшую пока что из него и Таси, работал изо всех сил. Правда, Тася не знала полную цифру его зарплаты, потому что - он так мечтал - радость, если ее долго ждать, это уже не радость. Радость должна удивить. Поэтому в некий день он посадит Тасю в машину и привезет из малогабаритной двушки в их собственный дом. Он скажет: выбирай отделку, я оплачу.

Дом Афанасий строил в течение трех последних лет - уютный, с оригинальными инженерными решениями и комнатами для четверых детей (или гостей), садом, верандой и балконом.

Неделю назад дом был закончен, и Афанасий, отпросившись у жены якобы в командировку, наводил в нем последний лоск.

Он был так вдохновлен, что закончил на день раньше, вернулся «из командировки», а дальше… дальше было, как в анекдоте. Только дома он увидел не жену с любовником, а переписку на домашнем компьютере. Жена, по всей видимости, отлучилась в магазин, оставив личную социальную сеть открытой.

Он не хотел читать, ему нужно было другое окно браузера. Но взгляд зацепился за «мур-мур».

И теперь Фаня сидел окаменевший, мокрый, тяжело дышал и хотел громко кричать.

Или умереть. Вот, что он хотел больше всего - забыться и не видеть больше ничего такого, не знать, что оно существует, не верить в прочитанное только что.

Афанасий даже до брака не «гулял» в скабрезном понимании этого слова, хотя был, что называется, парнем видным: темноволосым, хоть и невысоким, но с большими миндалевидными глазами и «интересной бледностью» аккуратно вылепленного, немного скуластого лица. На него, что называется, засматривались; однако он сам редко испытывал сильное влечение к тем малознакомым девицам, которые попадались на его жизненном пути, и в итоге женился на своей подруге детства, надеясь, что этот шаг обеспечит ему репродуктивный успех и отметет все бестактные вопросы родственников: когда, мол, свадебка, когда дети, когда машина, когда ипотека, когда всё, как у нас. Жене своей внимания уделял ровно столько, сколько ей - как он считал - требовалось.

Правда, последние полгода жена особенно не приставала. Он даже удивлялся, но ничего такого не подозревал.

А она, оказывается, встречается с этим Поршнем, или как его… с Плунжером. И ладно если б тот Плунжер был затычкой на один раз, так ведь нет, тут еще и эмоциональная связь! Выходит, Тасе нужны вот такие вот эмоции? Это пошлое сюсюканье - ее главная тайна? Хорошо же она ее скрывала!

Минут через пятнадцать, отдышавшись и добившись резкости в глазах, Афанасий встал и, шатаясь, прошел в прихожую. Там он открыл портфель, волевым усилием нашарил в кармане флэшку, воткнул ее в компьютер и аккуратно сохранил переписку жены со всеми исходными данными. Сохранил на носитель, сохранил на компьютер себе, записал в "облако". В два "облака". Чтоб этот жизненный урок не потерялся никогда. Чтоб убедить себя самого в его тошнотворной и скорбной реальности.

А он-то, дурак, стеснялся тех или иных эпизодов в своей юности! Боялся смутить Тасю. А вот Тася не боялась. Ей вся эта мерзость, как оказалось, была органична и близка.

Юридически, продолжал думать он, построенный дом считается совместно нажитым имуществом. Но он не зарегистрирован. Зарегистрирован только участок земли. Можно продать этот участок вместе с домом, а Тася наверняка не глядя согласится на продажу земли. Она ведь не знает, что там что-то построено - у дома даже адреса еще нет. Стоит на окраине поселка, окна выходят в лес, до забора еще дожить надо.

Просто Афанасий скажет - мол, купил по дешевке, теперь хочу продать. Она может претендовать на часть суммы… Или как лучше? Купил землю, но продаю, чтобы было, что делить при разводе? Но тогда можно и дом показать. А потом ее переписку с этим Лонжероном, или как там его… Плунжером.

Как инженер, Афанасий знал много наименований предметов, которые можно перепутать с этим словом.

Но как же это было больно! И нелепо. И досадно.

Теперь его жизнь четко разделится на «до» и «после».

Однако практичная часть сознания хладнокровно отсчитывала варианты дальнейших событий.

Развод, продажа, раздел средств. Квартира общая. Дом…

С детства Афанасий хотел быть художником или биологом. Он хорошо рисовал, обладал абсолютной зрительной памятью на мелкие детали в облике животных и на пейзажи. Но сколько может заработать художник? А в биологи лучше было даже не соваться, так родители сказали. Их в свое время в биологи не взяли, вот и ему нечего поперед батьки и мамки, заодно. И Афанасий согласился. Он не любил никого огорчать. Кроме того, с механизмами и конструкциями у него тоже ладилось неплохо, поэтому, получив заочное техническое, Афанасий пошел в инженеры. Только вот рисовать не перестал. Даже конструкции, техническая документация и сами буквы в ней виделись ему каждая своего цвета. Буква «а» всегда была красной, как в букваре. Буква «б» - желтой, а в иных контекстах - серой или оранжевой. Буква «и» оставалась синей независимо от контекста. Буква «я» - розовой. Это, прочитал он как-то, называлось графемно-цветовой синестезией.

На всякий случай он об этом никому не говорил. Даже не предполагал, что это может кого-то заинтересовать.

После сохранения порочащих жену данных стало ясно, что находиться в квартире больше нельзя. Ждать Тасю. Дождаться и предъявить. Строчку за строчкой.

Странно. Он всегда замечал, какого цвета белье на жене. Помнил бежевое в цветочек. Или черное. Ещё с вышитыми незабудками. Но розовое? Или красное? Ей, оказывается, именно этой пошлости не хватало? Так сказала бы. Он бы, может, поддержал эту игру. Назвался бы Насосом, или как его… Подшипником… Костылем… Буравчиком…

Афанасий истерически засмеялся и всхлипнул.

Уложив флэшку в карман портфеля, он аккуратно уничтожил все следы своего пребывания, запер квартиру и поехал в тот самый дом, купив по дороге пиццу и бутылку водки.

В угасающем вечернем свете он отфотографировал пустые комнаты, фасад, веранду. Сочинил объявление, выложил, отключил телефон и предался неутолимой и глубокой скорби.

Спиртное Афанасий употреблял редко - берег здоровье, да и вел себя под градусом так, как ему самому не нравилось. Но сегодня в доме никто не смог бы стать свидетелем каких-либо его позорных поступков. Поэтому часа через полтора Афанасию стало легче; он ощутил даже некую молодецкую удаль - встал с обтянутого полиэтиленом кресла, подошел к балкону, выходящему в темнеющий лес и помахал рукой.

- Ну вот и всё, - сказал он. - Все. И что ты мне теперь? А ничего. Ничего ты мне теперь, ясно? Ничего, понял?

Лес молчал, не найдя достойного ответа. Видимо, Афанасию каким-то образом удалось его убедить в собственной правоте.

Только где-то в темноте, в чаще, показалось Афанасию, мелькнуло наметилось некое движение - опалесцирующее, светлое, оно мелькнуло во вне, но и, как показалось Афанасию, одновременно в его собственном мозгу.

Оно все понимало.

*

Сон Афанасия

С пьяных глаз снилось, как кто-то неведомый и страшный за ним гонится. А сам он убегает, и почему-то в мокрое, ржавое подземелье, где господствуют металлические звуки и с потолка капает вода. А с ним еще люди. Люди не были его семьей, но Афанасий чувствовал, что кроме них, у него никогда никого не было. Что это - настоящие люди. А те, что остались в покинутой ради сна реальности - эпизодические и значат не особенно много. Раньше он только подозревал такое, догадывался. А здесь, во сне, добился полной ясности относительно их роли.

В подземелье между колоннами тянулись ржавые рельсы, по которым, переключаемые автоматически, ездили вагонетки - какие-то с целыми окнами, какие-то - с давно уже пустыми. Странные, призрачные существа, похожие на сплетенных из проволоки, иногда садились в вагон и выходили на странных остановках, так не похожих на те остановки, к которым Афанасий привык. Просто табличка с непонятной надписью - и вся остановка.

Никого из приснившейся компании Афанасий не знал в обычной жизни. Но девушка - он запомнил ее внешность - с вьющимися каштановыми волосами - казалась ему родной. Быстрая, веселая... Ещё где-то на краю социального круга подразумевались подростки. Трое. Помимо них - один человек постарше, и еще один - примерно того же возраста, что и Афанасий, а вот как его звали… какое-то желто-белое имя…

Человек с этим именем, быстро соображая, набирал на переднем информационном блоке вагонетки их маршрут - Афанасий запомнил рисунок и светящиеся точки станций. Красные, зеленые. Черные - мертвые станции, сказал желто-белый. Они погасли не просто так. Останавливаясь на них, нельзя открывать двери, нельзя выходить. Надо замереть, подождать светового сигнала - он вот тут - и ехать дальше. Ваша станция - вот эта, зеленая. Через сорок три.

А ты, спросил Афанасий.

А я остаюсь, сказал желто-белый.

Тогда и я остаюсь, преданно сказал Афанасий и выпрыгнул из скрипучей вагонетки уже на ходу. У меня бабушка больная. Или мама. Возможно, обе. Но не те, что в оставленной жизни, а настоящие.

И тут из-за поворота подземной дороги появились преследователи. Разошлись в стороны, чтобы удобно было окружить.

В этом сне, как и в малозначащей жизни, Афанасий совсем не умел драться. Отступив назад, он наблюдал, как человек с желто-белым именем пружинисто метнулся вправо, перескочив через путь. И тот из преследователей, что заходил с правого фланга, вскрикнул, сел на землю. Его мундир заблестел и переливчато потемнел спереди.

Почти одновременно то же самое произошло со вторым. С третьим мундиром желто-белый дрался, но потом взял его в захват и усадил спиной на торчащую из земли арматурину. Афанасия замутило так, что пришлось отвернуться; теперь он провожал взглядом удаляющуюся вагонетку. Через пыльное заднее стекло, замерев, смотрела девушка. Он успел встретиться с ней взглядом чуть раньше, чем вагонетка исчезла в мокрой взвеси, наполняющей сумрак тоннеля. За спиной затихло. Остался столько плеск сильных шагов человека с желто-белым именем. Афанасий снова посмотрел назад, и некоторое время они с этим человеком, прикрывающим отход мирной (во сне Афанасий точно знал, что эти малознакомые люди - не воины) группы, смотрели друг на друга. Дурак ты, сказал желто-белый, вытирая об штанину черный от влаги нож. Ты ведь уже остался. Тебя с нами нет.

Афанасий огляделся и понял - его и правда с ними не было.

*

Проснувшись, он долго смотрел в окно, в хмурое мартовское небо. Надо было ехать домой и объясняться с женой.

Он вдруг понял, что вполне хладнокровно прикидывает все возможные варианты ее поведения: раскаяние, отрицание, контробвинения. И самое ужасное - Афанасий понял это только сейчас - что все три варианта будут ему одинаково противны. Мириться он не хотел.

*

«Скоро буду», - написал он жене, отчасти для того, чтобы продлить период покоя (делать вид, что ничего не произошло), отчасти для того, чтобы Плунжер, если вдруг он там, успел уйти, и Афанасий провел бы беседу без посторонних лиц. Кем бы они Тасе не являлись.

«Жду», - написала в ответ Тася. Так, словно никакого Плунжера не существовало.

*

Лифт почему-то не работал. Более того - его уже успели начать ремонтировать, судя по следам странной, какой-то волокнистой побелки на закрытых дверях. Поднимаясь по лестнице к себе на четвертый этаж, Афанасий был остановлен соседкой с третьего.

- Наконец-то! - воскликнула она, всплеснув руками. - А то я звоню, звоню, никто не открывает!

Афанасий поставил чемодан на красно-белую плитку и перевел дыхание. Подьем по лестнице с бодуна дался ему нелегко.

- Как это? - удивился он. Предчувствие объяснения с женой мешало ему вовремя реагировать на реальные события. «А что я скажу? А что она? А если…»

- Вот так! Тишина! - предъявила соседка.

«Никто ничего не скажет?»

- А… ну… зачем вы звоните? - Афанасий заставил себя сосредоточиться. - Что случилось?

- Вы нас заливаете! - обвинила соседка.

- Заливаем?

- Идемте, покажу. Идемте, идемте!

Снова подхватил чемоданчик, Афанасий проследовал за женщиной в ее квартиру.

Причина беспокойства находилась в спальне на потолке.

- Смотрите!

Афанасий смотрел. В углу, прямо над шкафом, медленно набухали странные рыжеватые пятна, похожие на протечку канализации. Однако, будучи инженером, Афанасий точно знал, что никаких труб в этом месте не проходит - ни в его квартире, ни в соседской.

«Если бы мы жили в доме, этого бы не произошло».

Тем не менее пятно было свежее, еще мокрое, и даже, как показалось Афанасию, увеличивалось на глазах. Тася что-то пролила?

Афанасий подошел ближе. Канализацией пятно не пахло, а вот…

Впрочем, похмельный синдром мог сильно исказить ощущения.

- Простите. Я сейчас поднимусь и выясню, в чем там дело.

- Да вы уж выясните, пожалуйста, - проворчала соседка. - А то на вас ремонту не напасешься…

- Все отремонтируем, - пообещал Афанасий, выходя на лестничную клетку.

У него возникло нехорошее предчувствие, отозвавшееся мелкой дрожью. Еще полчаса назад он думал, что хуже измены ничего быть не может, но пятно убедило его в обратном. Может. Это нечто хуже, гораздо хуже.

Или он слишком сгущает краски? Могла же Тася просто разлить заварочный чайник, например?

«Чайник размером с кастрюлю».

Но тогда почему она не открывает?

Возможно, ушла в магазин за тряпками…

Лихорадочно вспоминая, имеется ли у них чайник таких размеров, чтобы сразу протечь к соседям, Афанасий вставил ключ в прорезь замка и повернул два раза. Нажал на ручку, потянул дверь на себя.

Из светлой, сухой квартиры пахнуло чем-то медицинским. Чем-то вроде зубоврачебного кабинета.

Бросив чемодан в прихожей, Афанасий ринулся в спальню, к источнику запаха, и замер на пороге, прикрыв нос и теперь уже крупно дрожа.

В углу, в пузырящейся рыжей жидкости, среди намокших тряпок, лежал едва различимый под белой плесенью желтовато-розовый человеческий скелет. Кислотой, пенициллином, мокрым тряпьем и чем-то металлическим (кровью?) тянуло именно от него.

Надо было уехать в той вагонетке, подумал Афанасий. Зря я остался.