Гримм богов. Слова.

Госпожа багровая,

Сны ведающая,

Стаю кормящая,

Судьбы несущая...

Слова молитвы, собранной из сотни ртов, повторенной сотни раз, ждавшей сотню лет давались с трудом. Не из-за волнения – черту паники я уже переступил и смотрел вокруг ясно. Не из-за страха – ком ужаса я уже сглотнул и дышал ровно.

...Ключ чащи держащая,

Время презревшая,

Следы видящая,

Тропы расплетающая...

Слова были костьми и плотью этого мира. И потому, срываясь с губ, камнем летели к земле, торопясь пустить корни. До рассвета оставалось с полсотни страниц. Не много. Не мало. Стоило поторопиться, но спешить нельзя. Карандашные очертания деревьев вдоль тропы уже готовились окрепнуть. Но ещё не стали лесом.

...Цель мою, колыбелью подаренную, прими, но не забирай.

Сон мой, песнями выкормленный, смотри, но не пленяй...

Моё дело не касалось тысячелетней девочки. Дальше. Сильно дальше нужно было зайти в этот раз. Но не начинать молитву с обращения к Хозяйке Багровых Троп было нельзя. В конце-концов – куда я смогу дойти, если у меня не будет тропы?

...Стопам моим, в прахе запечатлённым, вторь, но не преграждай.

Глазам моим, росою наполненным, укажи, но не приказывай...

Стиснуть зубы, не переступить черту. Чаща уже вокруг и рука её уже легла на моё плечо. Тонкое белое девичье запястье, вжимающее меня в тропу чудовищным весом вожака стаи. Стиснуть зубы, не выпустить слова. Она знает. Сотня ртов, произнесшие молитву сотню раз, допускали каждый раз одну ошибку: в этом месте, на этой строчке, под этим тонким девичьим запястьем они просили. Просили, несмотря на то, что к этой волчице можно прийти только с одной просьбой: последней. Стиснуть зубы, выдохнуть. Мне нужно дальше. Мне рано в стаю. Путь уже достаточно чёток. Нужен следующий шаг.

...Вожак бездомный,

Исход возвещающий...

Вой и клацанье тысячи пастей разрывают мои уши болью неоконченной охоты. Девичья рука на моём плече сжимается, грозя в пыль раздавить мои кости. Когти впиваются в плоть, выпуская на волю багрянец моей смертной жизни. Но она чтит законы. Вой стихает. Рука безвольно опадает. Я перелистнул страницу, получив тропу. И здесь уже не её угодья.

...Род ведущий,

Цвет стирающий...

Часы тут были бесполезны. Только навык. Мой навык говорил мне, что до рассвета около тридцати страниц. Мой рассудок говорил мне, что этого – чудовищно мало, чтобы успеть. Моя воля говорила мне: "И что?".

...Путевой ветер поющий,

Стены стирающий,

Сомнения избывший,

Сердца ведающий...

Флейта. Так быстро. Так близко. Мало кто радовался его флейте, я же торопил его приход. Чащи уже не было вокруг – сменивший её нищий пригород был таким же деревянным, но гораздо менее свежим. Рвота подкатила к горлу ударом профессионального боксёра, но дать ей волю – значит не произнести слов.

...Стремления мои, завистью пестованные, направь, но не подбадривай.

Нюх мой, смогом испытанный, усиль, но не усердствуй...

Коснулись моих ног слева. Справа. Снова. Ещё. Живая серая река проверяла меня. Примеряла к себе. Надо собраться – они могут куснуть, чтобы я замолчал. Не сейчас – тысяча носов чувствует, что сейчас я этого ожидаю. В суете мостовой, окутав мои ноги они будут ждать, пока готовность покинет мой запах. Но флейта уже совсем близко – я продержусь.

...Зубы мои, возрастом точеные, сомкни, но не подталкивай.

Уши мои, страхом ученные, наполни, но не забирай...

Он даже не посмотрел на меня. Опережая песню флейты, он устремился по тракту, и серое море текло за ним. Я бежал. Усатые волны могли бы нести меня. Они принесли бы меня именно туда, куда я хочу. Но они бы не остановились. Я бы не остановился. Я бегу за флейтой, потому что она знает – куда. Я не сливаюсь с серым морем, потому что я знаю – когда.

...Пепла владычица,

Блеск палящая,

Договор чтущая,

Полночью рождённая...

Я замер, не в силах продолжать, не получив какого-то знака, что я успел. Пригорода вокруг не было. Ничего хрупкого и деревянного. Холодные камни замковых стен. До рассвета по ощущениям ещё пять страниц. Но вдруг... Звон! Лёгкий, еле слышный.

...Суть раскрывающая,

Воров карающая,

Время взводящая,

Троны крошащая...

Я опустился на одно колено. Слова не должны останавливаться, но и время действий тоже пришло. С трудом сохраняя равновесие стянул видавший сотни троп ботинок с левой ноги, и поднял его на вытянутых руках в сторону всё приближающегося звона.

...Гордыню мою, солнцем высвеченную, смири, но не сжигай.

Венец мой, авророй кованый, сомни, но не выкидывай...

– Довольно старых слов, пилигрим.

Голос – как мерный низкий звон вулканического стекла. Острого стекла, раскрашенного сотней слоёв спёкшейся крови. Ботинок мой, сделав пяток оборотов на её изящном персте, был небрежно отброшен в дебри придорожных слов.

– Есть ли у тебя новые слова для меня, пилигрим?

Она уже знала. Вопросы, поклоны – фарс. Я могу только произнести то, что она знает что я произнесу:

– Дай мне двенадцать лет власти, госпожа.

– Зачем они тебе, пилигрим?

- Слова, моя госпожа. Я – летописец, что желает записать ваши страницы. Научите меня ходить, леди Полночь.

Она смеётся. Звонко. Водопадом бьющегося хрусталя.

– Ты забавный, пилигрим. Это – новые слова. Да будет так.

Сила жидким золотом затапливает меня. Я задыхаюсь. Я умираю. Я получаю двенадцать лет воли ходить по страницам.