Гримуар Безумца

Глава 1: Серебряные

Свет Луны был холодным, как свет звезд на зимнем камне, но для Меридиана он всегда горел внутренним теплом. Особенно здесь, в его личной келье в самом сердце храмового квартала. Воздух пах воском, старым пергаментом и сушёными травами – запах дома, запах веры.

Он поправил серебряную брошь на груди – стилизованный полумесяц, переплетённый с ветвью кипариса, символ Лунного Лика.

Сегодняшний ритуал был важен. Не только для прихожанки, дрожавшей у алтаря – молодой девушки тифлинга с потухшим взглядом, потерявшей ребёнка. Но и для него. Каждое такое действо было напоминанием: его магия – не просто сила. Она – мост. Между болью и утешением. Между этим миром и тихим, мудрым светом его богини.

– Луна видит твою боль, сестра, – его голос, низкий и спокойный, заполнил тишину часовни. – Она не стирает память. Она даёт силу нести её, не ломаясь.

Он протянул руки, и между его ладонями и головой скорбящей матери возникло мягкое, серебристое сияние. Не ослепительное, а умиротворяющее. В нём танцевали пылинки, похожие на звёздную пыль. Женщина задышала глубже, сжатые кулаки разжались. Слёзы текли по её щекам, но теперь это были слёзы облегчения, а не отчаяния.

Ритуал занял не больше четверти часа. Когда сияние рассеялось, женщина поклонилась в ноги.

– Спасибо, достопочтенный жрец. Я… я чувствую, будто камень с души сдвинулся.

– Камень никуда не делся, – мягко сказал Меридиан, помогая ей встать. – Но теперь ты знаешь, что можешь нести его. Иди с миром.

Проводив её взглядом, он вздохнул. Усталость, сладкая и знакомая, лёгкой тяжестью опустилась на плечи. Каждый раз после серьёзного ритуала он чувствовал себя пустым сосудом, который богиня медленно наполняла обратно тишиной и покоем.

Он повернулся к окну, но взгляд его упал не на двор, а на полку с древними фолиантами. На один, в потёртом синем переплёте – «Генеалогия и атрибуты малых лунных ликов». Уголки его губ дрогнули. Неделю назад он готовился к сложной проповеди, листал этот том в поисках цитаты… и наткнулся на страницу, испещрённую не церковными вензелями, а детскими каракулями. Чёрными чернилами, его же пером, но явно не его рукой было выведено: «МЕРИДИАН – ЗАНУДА».

Он тогда рассмеялся так неожиданно и громко, что испуганный послушник заглянул в келью. Этот смех, этот взрыв чистой, бессмысленной радости среди пыльных текстов и восковой серьёзности – вот что было его настоящим алтарём. Не холодный свет Луны, а тёплое, живое солнце Арисы.

Их отношения были… сложной молитвой. Он – жрец из небогатого, но уважаемого рода Лунного Лика. Она – дочь правящего Архонта, наследница престола, к тому же – ученица в вопросах веры.

Их союз видели по-разному: одни – как романтическую поэму, знак примирения старой аристократии и духовной власти. Другие – как опасный прецедент, угрозу хрупкому балансу между Лунным Ликом и практичными, могущественными Колдунами Пепельного Взора.

Меридиан откинул со лба прядь чёрных волос, касаясь основания одного из рогов – короткого, закрученного внутрь, отмеченного ритуальными насечками. Его размышления прервал тихий скрип двери.

– Жрец Меридиан? – в келью заглянул молодой послушник, его глаза блестели от волнения. – Вас требует к себе настоятель. Немедленно. В Большой зал.

Тон не предвещал ничего хорошего. Меридиан кивнул, накинул поверх ритуальных одежд серый дорожный плащ – формальность, но важная. Выходя, он бросил последний взгляд на алтарь с серебряным диском Луны. Дай мне мудрости, – мысленно помолился он. И терпения.

Большой зал храма был полон не светом, а тенями. Высокие витражные окна изображали сцены из мифов Лунного Лика, но солнце падало под таким углом, что окрашивало всё в глубокие, мрачные тона: кроваво-красный, тёмно-синий, густой фиолетовый.

В центре зала, за столом из чёрного дерева, сидели трое: седовласый настоятель Элрон, его лицо было сетью морщин мудрости и усталости; магистр Вейра, глава Гильдии Колдунов, чьи острые, как бритва, черты и холодные глаза выдавали чистокровную дроу; и, к удивлению Меридиана, сам лорд-командующий стражи, могучий тифлинг в латной кирасе.

– Меридиан, подойди, – голос Элрона был сухим, как осенний лист. – У нас неприятные новости.

– Отец, – поклонился Меридиан, чувствуя, как напрягается спина.

– На границе, у Дымящихся руин, пропал караван, – без предисловий начал командующий. – Не просто разграблен. Исчез. Люди, грузы, стражи. Осталось только… впечатление. Как будто их стёрли с холста. Наши соглядатаи Пепельного Взора, – он кивнул в сторону Вейры, – чувствуют остаточные следы… неестественной магии.

Вейра подняла тонкую бровь. Её пальцы, украшенные кольцами с тёмными камнями, барабанили по столу.

– Следы напоминают планарные разрывы. Но слишком… аккуратные. Целенаправленные. Не стихийные. Кто-то экспериментирует с тканями реальности у наших границ. И делает это со знанием дела, доступным лишь посвящённым в высшие тайны. – Её взгляд, тяжёлый и подозрительный, упал на Меридиана. – Твои «Янтарные Часовые», жрец. Твой проект. Он как раз и должен был отслеживать подобные аномалии. Почему мы узнаём об этом постфактум?

Меридиан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не страх, а ярость. Чистая, холодная ярость учёного, чью работу используют как дубину.

– Проект «Часовых» ослаблен на пятьдесят процентов мощности по приказу Совета, магистр Вейра, как Вам прекрасно известно, – ответил он, стараясь сохранять спокойствие. – Без доступа к кристаллическим матрицам вашей гильдии и разрешения на установку маяков в пограничных зонах он остаётся едва ли чертежом на бумаге. Если бы Совет проявил дальновидность…

– Дальновидность? – перебил Элрон, и в его голосе впервые прозвучала тревога. – Или паранойю? Усиление Лунного Лика на границах многие воспримут как подготовку к экспансии, к новому витку «Очищающих войн». Ты предлагаешь зажечь факел в пороховом погребе, Меридиан.

– Я предлагаю дать нам глаза, чтобы увидеть искру, прежде чем она упадёт в порох! – не выдержал Меридиан. Зал затих. Он сделал глубокий вдох. – Простите, отец. Но факт остаётся фактом: что-то происходит. И мы слепы.

Магистр Вейра медленно улыбнулась. Это была недобрая улыбка.

– Возможно, слепота – не худший удел. Иногда, чтобы увидеть истину, нужно смотреть не глазами жреца, а… другими инструментами. Мои люди уже на месте. Мы разберёмся. А вам, отец Меридиан, – её взгляд стал пронзительным, – я бы рекомендовала сосредоточиться на делах духовных. Политика планарных границ – игра для тех, кто готов платить по её счётам. И счёт всегда выставляется кровью.

Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. Меридиан сжал кулаки под плащом. Он хотел возразить, крикнуть, что речь идёт о безопасности сотен, тысяч жизней. Но слова застряли в горле. Он был жрецом, а не солдатом. Его оружие – молитва и знание. И здесь, в этой комнате, оно казалось смехотворно беспомощным.

– Тебе поручение, Меридиан, – сказал Элрон, избегая его взгляда. – Принцесса Ариса ждёт тебя в западной библиотеке. У неё… вопросы по теогонии. Будь любезен, удели ей время. О текущих делах мы позаботимся.

Это было откровенное отстранение. Иди играй в учёного с невестой, взрослые решают важные вопросы. Унижение обожгло его, как кислота. Зачем вообще было его сюда приглашать? Он поклонился, коротко и резко, и вышел из зала, не проронив больше ни слова.

Прохладный воздух коридора ударил в лицо. Он остановился, прислонившись к холодной каменной стене, и закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Запах камня, пыли, своей собственной ярости. Спокойствие, Меридиан. Они не понимают. Они боятся. Твоя задача – заставить их увидеть. А для этого нужно быть умнее. Сильнее.

Он выпрямился и направился в сторону библиотеки, но мысли его были далеко. Он видел перед собой не ряды фолиантов, а карту границ империи, усеянную гипотетическими маяками «Часовых». Он видел разрывы, пустоты, где могло случиться что угодно.

Он не знал тогда, насколько он был прав.

И не знал, что первый разрыв уже открылся.

Глава 2: Кукла

Встреча в библиотеке с Арисой была короткой и странной. Она стояла у высокого окна, залитая косым вечерним светом, который делал её серебристые волосы почти невесомыми. На её лице не было обычной живой игры эмоций – только сосредоточенная, холодная маска принцессы, ведущей сложную игру.

– Мери, – сказала она, не оборачиваясь, когда он закрыл тяжёлую дверь. – Они напуганы.

– Не они. Вейра. Элрон боится её, – отозвался Меридиан, приближаясь. – Караван – лишь повод. Они используют его, чтобы похоронить «Часовых». Навсегда.

Ариса наконец повернулась к нему. В её сиреневых глазах была усталость, которую он раньше не замечал.

– Отец болен. Не естественной болезнью. Его травят. Совет раскалывается, как весенний лёд. – Она сделала шаг к нему, понизив голос. – Твой проект был последним, что удерживало равновесие. Шансом для Лика доказать, что мы можем защищать границы без помощи Колдунов. Теперь этого шанса нет.

Меридиан почувствовал, как в горле встаёт ком. Не от страха, а от бессилия.

– Значит, мы просто сдаёмся? Ждём, пока Вейра и её пауки опутают весь город?

– Нет, – её голос стал твёрже. – Мы ищем другой путь. Но тебе, мой дорогой идеалист, нужно быть осторожнее. Ты слишком ярко горишь. А в темноте любой свет привлекает не только друзей. – Она вдруг коснулась его руки, и её пальцы были холодными. – Будь осторожен сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока я не разберусь с этим.

Он хотел что-то сказать – возразить, поспорить, – но в её взгляде была такая тревожная нежность, что слова застряли. Вместо этого он просто кивнул.

– Я всегда осторожен.

– Враньё, – она слабо улыбнулась, и на мгновение в её глазах мелькнула прежняя, живая Ариса. – Помнишь, как ты полез в архивные катакомбы за той книгой по древним печатям? Без факела, без карты? И сломал палец о камень?

– Это была необходимая академическая экспедиция, – с достоинством сказал он, но уголки его губ задрожали.

– Экспедиция. Конечно. – Она отпустила его руку. – Иди.

Он вышел из библиотеки с тяжёлым чувством. Её слова висели в воздухе предостережением. Будь осторожен. Но как быть осторожным, когда твой мир медленно рушится?

Ночь в храмовом квартале была не тихой, а напряжённой. Тишину нарушали не крики сов или шелест листьев, а далёкий, мерный шаг патрулей стражи, скрип флюгеров на шпилях и подспудный гул магических генераторов, питающих защитные барьеры района.

Меридиан сидел за простым деревянным столом в своей скромной келье-кабинете. Карта подземелий была развёрнута перед ним, испещрена свежими пометками углём и красными чернилами. Проклятый проект «Янтарных Часовых». Он не мог отпустить его. Это была не просто идея – это была правильная, красивая, элегантная идея. Сеть пассивных сенсоров, питаемых фоновой магией лунного света, способных засечь малейшие искажения в ткани реальности. Предупредить о разрыве до того, как он откроется.

Он нашёл место для испытаний. Заброшенный склеп в северо-восточной части подземной сети, прямо под старым кладбищем лунных жрецов. Идеально. Уединённо, геомагнитные помехи от могильных плит могли даже помочь стабилизировать малый планарный резонатор. Он уже набросал список необходимого: три кварцевых фокусирующих кристалла (можно раздобыть в лаборатории алхимии под благовидным предлогом), серебряная проводящая нить (у него был запас), и главное – ядро. Маленький, нестабилизированный осколок астрального камня.

Вот это было проблемой. Такие вещи строго учтены и хранятся в сейфах под контролем… Гильдии Колдунов.

Меридиан откинулся на спинке стула, потирая переносицу. Значит, придётся искать обходной путь. Может, на чёрном рынке? Рискованно. Или… синтезировать самому? Теоретически возможно, но для этого нужен доступ к реактору с чистым потоком эфирной энергии. Который тоже контролировали Колдуны.

Круг замыкался. Он уставился на пламя свечи, которое колебалось в такт его раздражённому дыханию.

«Ты всегда так. Будто должен всё нести на своих плечах», – вспомнились слова Арисы. Может, она была права? Может, стоит рискнуть и попросить её о помощи? Один её приказ – и доступ к реактору был бы его… Нет. Он с силой тряхнул головой. Нельзя втягивать её в это. Нельзя давать Вейре и другим козырь против неё.

Его размышления прервал тихий, но настойчивый стук в дверь. Не в парадную, а в служебную, что вела прямо в коридор для прислуги. Странно. В такой час…

– Войдите, – сказал Меридиан, насторожённо следя за дверью.

Дверь открылась, и в проёме возникла незнакомая фигура. Это был дроу, одетый в дорогие, но потрёпанные дорожные одежды из тёмно-зелёного бархата. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, но Меридиан разглядел острый подбородок и шрам, пересекающий верхнюю губу. Незнакомец держался с неестественной неподвижностью, будто манекен, забытый в позе ожидания.

– Меридиан? – голос был хриплым, будто не использовался долгое время. В нём не было интонации.

– Я. Кто вы и что вам нужно в такой час?

– Меня зовут Гаррик. Я… из дальних земель. Мне нужно передать вам послание. Конфиденциальное. – Он сделал шаг вперёд, и дверь сама собой тихо закрылась за его спиной, без скрипа, без щелчка.

Тревога, острая и холодная, кольнула Меридиана под ложечкой. Он не почувствовал от этого Гаррика ни малейшего отзвука магии Колдунов, ни благоговения простого прихожанина. Была лишь пустота. И запах. Слабый, едва уловимый запах… озона и влажной земли, перегноя и чего-то металлического. Тот самый запах, что витал в воздухе после исчезновения каравана у Дымящихся руин, согласно докладам.

– От кого послание? – спросил Меридиан, медленно поднимаясь со стула. Его рука незаметно легла на край стола, где в ящике лежал ритуальный кинжал.

– От тех, кто разделяет вашу… озабоченность, – сказал Гаррик. Его голос стал монотонным, будто заученным. – Караван был не случаен. Это был сигнал. Проверка границ. Те, кто стоит за этим, уже здесь. В городе. Они ищут слабые места. Ищут тех, чьи амбиции могут… совпасть с их нуждами.

– О чём вы говорите? – Меридиан сделал шаг в сторону, чтобы между ним и незнакомцем оказался стол.

– О твоём проекте, жрец, – внезапно Гаррик перешёл на «ты», и его голос потерял последние признаки индивидуальности. Он стал плоским, механическим. – «Янтарные Часовые». Изящная концепция. Но ты смотришь не туда. Ты хочешь ставить маяки снаружи, чтобы видеть угрозу извне. А что, если угроза уже внутри? Что, если дверь уже приоткрыта, и кто-то просто ждёт удобного момента, чтобы распахнуть её настежь?

Меридиан почувствовал, как кровь стынет в жилах. Это не было пустой болтовней. Это звучало как… как цитата из его собственных черновиков, из его самых сокровенных, никому не показываемых опасений. Мысли, которые он боялся озвучить даже в молитве.

– Кто вы такой? Настоящее имя, – потребовал он, и в его голосе зазвучала сталь, которую он слышал сегодня у Арисы.

Гаррик медленно поднял руки и сбросил капюшон. Меридиан сдержал вздох отвращения. Лицо дроу было бледным, как у покойника, кожа – восковой и слишком гладкой. А глаза… глаза были полностью чёрными, без белка и зрачка. Они отражали пламя свечи двойными точками холодного, мёртвого света.

– Имя не имеет значения. Я – посланец. И предложение. – Губы шевельнулись, но не синхронно со словами, с едва заметным запаздыванием. – Ты ищешь силу, чтобы защитить свой мир? Мы дадим тебе силу. Не жалкие кристаллики и маяки. Прямой доступ к источнику. К самой ткани между мирами. В обмен на… сотрудничество. На твоё уникальное понимание планарной механики и твой доступ к местам силы Лунного Лика.

Это было слишком. Слишком точно, слишком соблазнительно и слишком отвратительно. Меридиан наконец понял. Перед ним был не человек. Это была кукла. Марионетка, чьим разумом завладела какая-то внешняя сила. Возможно, те самые «они», что стёрли караван.

– Вы предлагаете мне предать свою веру и свой народ, – сказал он тихо, и его пальцы нащупали рукоять кинжала в ящике.

– Мы предлагаем эволюцию, – парировала кукла-Гаррик. – Верность – понятие гибкое. Ты верен идее порядка? Или пыльной догме древней богини? Она не поможет тебе, когда врата распахнутся. А мы – поможем. Мы уже здесь.

Незнакомец сделал шаг вперёд. Меридиан рванул ящик стола, выхватывая серебряный кинжал. Лезвие блеснуло в свете свечи.

– Не подходи! Силой Луны, я повелеваю тебя открыть свою истинную суть!

Он вложил в слова всю мощь своей веры, призывая очищающий свет, который должен был разорвать любое очарование, изгнать любого паразита. От его кинжала должно было хлынуть серебряное пламя.

Но ничего не произошло.

Нет, произошло нечто худшее. Серебро кинжала почернело в его руке, будто покрылось мгновенной, ядовитой ржавчиной. По лезвию поползли тонкие, лиловые трещинки, испуская слабое шипение. А из куклы-Гаррика раздался сухой, щелкающий звук, похожий на смех.

– Видишь? Даже ЕЁ инструменты не властны над тем, что пришло. Ты уже в нашей паутине, жрец. Просто ещё не чувствуешь нитей.

И в этот момент Меридиан почувствовал. Не магией, а чистым инстинктом, доставшимся от далёких предков, охотящихся в темноте. Опасность была не спереди. Она была сзади. Он рванулся в сторону, но было поздно.

Из самой тени за его креслом, из пятна черноты, которое он считал просто игрой света, выплыла вторая фигура. Такая же безликая, движущаяся с немыслимой, прерывистой скоростью – она будто кадр за кадром возникала всё ближе, не плавно, а рывками. В её руке был не клинок из металла, а нечто вроде сгустка сгустившейся тьмы, вытянутого в острый, пульсирующий шип.

Меридиан успел лишь повернуть голову. Он увидел пустые глазницы, увидел шип, направленный ему не в сердце, а в основание шеи, чуть ниже левого уха – туда, где по древнейшим, тайным учениям проходила одна из главных магических артерий, лунная нить, связывающая душу с телом и с источником силы.

Ариса, – успела мелькнуть мысль, и с ней всплыл образ той дурацкой записки в книге.

Шип вошёл в плоть.

Боли не было. Был абсолютный, всепоглощающий холод. Холод, который не морозил кожу, а проникал внутрь, в самую суть его существа, в те самые каналы, по которым текли молитвы и сила. Он почувствовал, как что-то рвётся. Не физическая плоть. Что-то тонкое, невидимое, но жизненно важное. Его связь с Луной – тот самый тихий, тёплый свет в глубине души – перерезали одним точным ударом. Это было похоже на то, как если бы внезапно оглохнуть, но не на звуки мира, а на свою собственную душу.

Он не закричал. Воздух вырвался из его лёгких беззвучным стоном. Он рухнул на колени, глядя на свои руки. Пальцы дёргались, пытаясь сложиться в священный знак полумесяца, но они не слушались, будто чужие. В ушах стоял нарастающий белый шум, заглушающий все звуки мира, и сквозь него пробивался лишь сухой щелчок «куклы».

Перед его помутневшим взором фигура Гаррика наклонилась. Чёрные глаза-пустоты смотрели на него без интереса, как учёный смотрит на удавшийся эксперимент.

– Не смерть. Изгнание. Ты слишком ценен, чтобы убивать. Но слишком опасен, чтобы оставлять здесь. Посмотрим, как твоя теория работает на практике… по ту сторону.

Кукла подняла руку. В её ладони замерцал тот же лиловый свет, что был на шипе. Пространство вокруг Меридиана заколебалось. Каменные стены его кельи поплыли, как в сильной жаре, цвета стекали вниз, как акварель. Воздух загудел низкой, невыносимой частотой, от которой задрожали кости. Он увидел, как свеча на столе погасла, но не от ветра – её пламя было всосано в формирующуюся перед ним пустоту, черную дыру в самой реальности.

Из разрыва хлынул туман. Не обычный, серый и влажный. Этот был белым, плотным, безмолвным и абсолютно холодным. Он обрушился на Меридиана волной, обжигая холодом каждую клеточку тела. Он пытался сопротивляться, цепляться сознанием за знакомые образы: смех Арисы, свет алтаря, запах старого пергамента и её духов… Но туман пожирал их одно за другим, стирая, как мел с доски. Холод заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва связи. Он становился единственной реальностью.

Последним, что он увидел в своём мире, была дверь его кельи, с силой распахнутая. На пороге, её силуэт вырезанный светом из коридора, стояла Ариса. Её лицо исказил ужас, рот был открыт в беззвучном крике. Она рванулась вперёд, протянув к нему руки – и в её пальцах он мельком увидел что-то блестящее. Маленький серебряный колокольчик, подарок на последнее её рождение. Бессмысленная, трогательная деталь в апокалипсисе.

Их пальцы почти соприкоснулись.

Почти.

Белый туман сомкнулся, как занавес. Зрение пропало. Звук пропал. Ощущение тела пропало. Осталась только всепоглощающая белизна и нарастающий, всезаполняющий гул в немеющей голове. И чувство бесконечного, абсолютного одиночества.

Изгнание свершилось.

Меридиан перестал существовать для своего мира.

А где-то далеко, в зале Совета, магистр Вейра, почувствовав внезапный, резкий всплеск чуждой магии и его мгновенное затухание, позволила себе тонкую, удовлетворённую улыбку. Одной проблемой меньше. Пусть и не так, как планировалось изначально. Теперь можно было сосредоточиться на реальных врагах. Или на тех, кого можно было так назвать.

Но она, как и все, ошиблась. Меридиан не умер. Его не стало здесь.

Его стало там.

В белизне.

Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.

Затем вернулось ощущение. Не тела – давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.

Он попытался пошевелиться. Его конечности с трудом подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.

Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя – приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.

Где я? АРИСА!

Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.

Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.

Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.

Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз – минуты, часы, дни? – пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.

Камень.

Он лежал, раскинувшись, глохая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свежесть – тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.

Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».

И тут он услышал шаги.

Медленные, тяжёлые, скребущие по камню, будто что-то волокли. Он поднял голову, вытирая кровь с разбитого колена.

У стены пещеры, на обломке скалы, стоял старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды – вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.

Старик смотрел на него, не двигаясь. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, разомкнулись.

– Выбрался из Плоти, – сказал он. Голос был низким, бархатным, и звучал так, будто не использовался веками, скрипел на первых словах. – Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.

Меридиан попытался что-то сказать, спросить, закричать, но из его горла вырвался лишь хрип, клокочущий звук.

– Не торопись, – сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. – Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.

– Где… – наконец выдавил из себя Меридиан, и слово сорвалось, хлопнув по сырому воздуху. – Что это за место?

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то – то ли той самой горькой иронии, то ли воспоминания о той же боли, что сейчас грызла Меридиана.

– Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. – Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. – Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.

Он снова посмотрел на Меридиана, и теперь в его взгляде была уже чистая, неразбавленная горечь знающего.

– А меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, – он вздохнул, – твой проводник в этот первый, самый страшный день. Добро пожаловать в конец всего, жрец. Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.

Глава 3: Деревня без названия

Боль была якорем. Меридиан цеплялся за неё, пока Барден вёл его по лабиринту пещер и каменных гротов. Каждый шаг отдавался огнём в колене, ушибленном при падении, и леденящей ломотой в том месте на шее, куда вошёл шип. Он шёл, почти не видя путь, сосредоточившись на спине впереди идущего старика, на его лохмотьях, не шелестевших даже на ходу.

Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода – тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.

– Не трогай их, – предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. – Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.

«Нас». Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей. Туманники. Так их назвал Барден.

– Почему они не нападают? – прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.

– Потому что нас двое. Потому что эти – слабы. И потому что я здесь, – ответил Барден с той же усталой прямотой. – Они чувствуют… возраст. Новичка, полного страха и свежей боли, они разорвут. Старую душу, в которой почти не осталось ничего, что можно было бы съесть, кроме скуки… побаиваются. Пока.

«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?

– Не думай об этом, – сказал Барден, словно прочитав его мысли. – Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение – жизнь. Остановка – это либо сдача, либо приглашение.

Через некоторое время характер пещеры начал меняться. Стены каньона, по которому они шли, покрылись странными, похожими на лишайник наростами, испускавшими тусклое, желтоватое свечение. Барден остановился, с силой отломил кусок. Внутри ткань оказалась сочной и мясистой.

– Солнечный мох, – пояснил он, протягивая кусок Меридиану. – Не вкусно, но питательно. Растёт только там, где камень пропитан особой влагой. Его собирают.

Он говорил «собирают», а не «едят». Как будто речь шла о сельском хозяйстве, а не о выживании в аду.

Наконец стены расступились, открыв огромный, полузакрытый сводчатый проём. И здесь, впервые, Меридиан увидел признаки не просто присутствия, а сопротивления.

Перед входом в гигантскую пещеру горели огни. Не призрачное свечение грибов, а языки пламени в железных жаровнях, чадящих чёрным, едким дымом. И была стена. Грубая, уродливая, собранная из всего, что только можно было найти: обломков скал, ржавых металлических пластин, костей невообразимых размеров, скреплённых чем-то, похожим на застывшую смолу. В стене была дверь – тяжёлое, скрипучее сооружение из переплетённых, почерневших от времени рёбер и прутьев.

И у этой двери стояла стража.

Это была женщина-дворф. Но не такая, каких знал Меридиан – коренастых, крепких, с огнём жизни в глазах. Эта была худа, как щепка, её некогда могучая фигура высохла и согнулась. Её борода, когда-то гордость рода, была спутана в жгуты, местами вырвана клочьями. Она опиралась на копьё, наконечник которого был сделан из длинного, заточенного осколка чёрного, непрозрачного кристалла. Но когда она повернула голову, и свет огня упал на её лицо, Меридиан увидел не безумие. Он увидел яростную, выжженную дотла решимость. Глаза, впавшие в орбиты, горели холодным, параноидальным светом.

– Стой, – её голос был хриплым, как скрип несмазанных шестерён. – Кто идёт?

– Барден, – отозвался старик. – И новый. Ещё не совсем безумец.

Дворфийка медленно обвела Меридиана взглядом с ног до головы, задержавшись на его рогах, на потрёпанных, но всё ещё узнаваемых одеждах жреца, на бледной, покрытой холодным потом коже.

– Ещё один колдун, – выдохнула она, и в её голосе прозвучало отвращение. – Прекрасно. Как раз не хватало того, кто будет бубнить заклинания и привлекать всякую… – она не закончила, плюнув густой, тёмной слюной в пыль у своих ног. – Ладно. Проходи. Но если твои молитвы вызовут хоть одну тварь к нашим стенам, я сама выкину тебя обратно в Туман. Меня зовут Фриньольда. Запомни это. И запомни моё слово.

Она грубо толкнула тяжёлую дверь плечом. Скрип разорвал тишину. Меридиан шагнул внутрь, и его охватил шок.

Деревня без названия не была поселением. Это была раковая опухоль цивилизации, вцепившаяся когтями в скалу. Лачуги, нагромождённые друг на друга, были слеплены из всего: обломков кораблей с незнакомыми очертаниями, натянутых на каркасы кож, высушенных и сшитых гигантских внутренностей, пластин хитинового панциря, выдолбленных черепов существ, которых он не мог опознать. Узкие, грязные проходы-улицы вились между этими уродливыми строениями, наполняя воздух гремучей смесью запахов: дыма, варёного мяса неизвестного происхождения, гниющих отходов, пота, страха и глухого, всепроникающего отчаяния.

Но было и другое. На склонах внутренней пещеры, у самой стены, он увидел террасы. Узкие полоски чего-то, напоминающего почву, освещённые тусклыми, синеватыми кристаллами, вкопанными в землю. Там росли чахлые, бледные побеги, похожие на папоротники, и ползали жирные, слепые черви размером с руку.

– Фермы, – сказал Барден, следуя за его взглядом. – Черви – главный источник белка. Растут на грибном компосте и мхе. Не спрашивай, из чего делают компост.

И повсюду были они. Выжившие. Люди, эльфы, дворфы, тифлинги… и те, кого уже нельзя было отнести ни к одной расе. Существа с лишними конечностями, с кожей, покрытой чешуёй или наростами, с пустыми глазницами или, наоборот, с слишком большим количеством глаз. Они сидели у огней, что-то чинили, что-то жевали, молча смотрели в стену или в пространство перед собой. Их объединяло одно: взгляд. Взгляд загнанного, избитого зверя, который уже пережил худшее и теперь просто существует, механически цепляясь за каждый следующий вдох.

– Не жди от них гостеприимства, – сказал Барден, ведя его к центру лагеря, в горнило этого хаоса. – Каждый здесь – сам за себя. Но есть негласные правила. Делиться водой. Не воровать еду у других. И самое главное – никогда не открывать ворота ночью, что бы ты ни слышал снаружи. Ночь здесь принадлежит другим.

Они вышли на небольшую, относительно чистую площадку. И здесь царил иной хаос – хаос целенаправленного безумия. Это была мастерская. Вернее, то, во что превратилась мастерская, попав в руки гения на грани помешательства. Повсюду валялись шестерни, стеклянные колбы с дымящейся жидкостью, куски плоти туманников в солевых растворах, чертежи, начертанные прямо на камне углём. И в центре этого инфернального беспорядка, с раскаленным куском странного металла в механической руке (вторая рука ниже локтя была заменена на грубый, но функциональный протез с тремя разными захватами), стояла Баллистра. Она что-то приваривала к каркасу огромного, многоногого механизма, напоминающего стального паука, и её лицо, покрытое татуировками-чертежами и сажей, было искажено гримасой сосредоточенной ярости.

– Барден! – крикнула она, не отрывая взгляда от шва. – Притащил новичка? Мужчина? Женщина? Чем дышит? Мозги на месте или уже протухли?

– Жрец. С целой головой. Пока что, – ответил Барден, останавливаясь на почтительном расстоянии от летящих искр.

– Жрец? – Баллистра наконец подняла голову. Её глаза, цвета старой, закалённой стали, оценивающе пробежали по Меридиану. – Хм. Рога. Значит, не человек, хоть и похож. Одежды… качественные, магические нити. Значит, не нищий. Глаза… полны ужаса и вопросов. Значит, ещё не сдался. – Она кивнула, будто поставила диагноз. – Ты будешь полезен. Если, конечно, не начнёшь проповедовать. Здесь боги не ходят. Или ходят, но они – часть этого Тумана. А значит с ними лучше не встречаться.

– Я… не буду проповедовать, – хрипло сказал Меридиан. Голос всё ещё подводил его. – Моя богиня… она не слышит меня здесь.

В глазах Баллистры мелькнуло нечто похожее на удовлетворение.

– Разумное начало. Значит, можешь учиться. Видишь это? – она ткнула протезом-захватом в паучий каркас. – Сигнальная башня. Должна стрелять сгустками сконденсированного света. Приманивает туманников, как мотыльков на огонь, и жарит их. Теория гладкая. Практика… – она пнула конструкцию, та звякнула жалобно. – Не хватает стабильного источника энергии. Молитвы не предлагать.

В этот момент с другой стороны площади раздался звук – не крик, а низкое, предупреждающее рычание. Меридиан обернулся.

Через площадь, расталкивая толпу, проходил драконорождённый. Его чешуя, в сером свете пещеры, отливала тусклым серебром, покрытым царапинами и сколами. Он был огромен, широк в плечах, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. За ним, почти растворяясь в его тени, шла… девушка.

Тифлинг. Но такая, какой Меридиан никогда не видел. Её кожа не была однородной. Она была пятнистой, как у ящерицы или дикой кошки – участки багровой, индиговой и пепельной кожи сливались в хаотичный, болезненно-красивый узор. Один из её изящных рогов был сломан пополам. Из-под рваной, грубой рубашки виднелись шрамы – не боевые, а хирургические, ровные, аккуратные, будто её кто-то вскрывал и сшивал обратно. Её глаза, золотисто-змеиные, метались по сторонам, полные такого животного, первобытного страха, что смотреть на неё было больно.

И в её руках, прижатых к груди, она несла что-то. Не оружие, не еду. Маленький, кривой обломок прозрачного кристалла, внутри которого мерцала тусклая, розоватая искорка. Она смотрела на него так, как будто это была единственная драгоценность в мире.

Драконорождённый вёл её к одной из более крепких лачуг, когда из-за угла вывалился на вид пьяный, опустившийся человек с пустыми, мутными глазами.

– Смотри-ка! Снова этот зверёк в нашем зверинце! – он захихикал, протягивая грязную руку, чтобы дотронуться до её пятнистой кожи.

Драконорождённый, которого Барден представил как Аскезана, даже не обернулся. Он просто двинул локтем назад. Удар был сокрушительным, точным и безжалостным. Человек отлетел в ближайшую стену, ударился головой и затих. Аскезан даже не замедлил шаг. Он провёл девушку внутрь лачуги и хлопнул дверью, отгородив её от мира.

– Кто это? – выдохнул Меридиан, не в силах отвести взгляд от закрытой двери.

– Кара, – ответил Барден, и в его голосе прозвучала нота чего-то, что могло быть сожалением или предостережением. – Прибыла не так давно. Тифлинг, да, но… не простой. Искусственная. Выведенная. Она не помнит, кем и зачем. Её магия… если это можно так назвать… хаотична. Неуправляема. Как и она сама. Аскезан за неё вписался с первого дня – считает её своим щитом. Говорит, чувствует в ней родственную душу дракона – такую же израненную, изгнанную и непонятую.

– А что у неё в руках? – спросил Меридиан.

– Хлам. Обломок. Нашла где-то. Зовёт его «неспящим цветком». Иногда шепчет ему что-то. – Барден пожал плечами. – У каждого здесь есть свой способ не сойти с ума окончательно. У неё – этот камешек.

Меридиан не мог отвести глаз. В этом месте всеобщего уродства и потери она казалась самым ярким, самым неправильным существом. Искусственная. Выведенная. Словно эхо чьих-то чудовищных экспериментов, выброшенное сюда, как отходы. И её «цветок» – такой же жалкий и ненужный, как и всё здесь.

– А тот? – кивнул он в сторону другой фигуры, сидевшей неподвижно на камне у самого дальнего края площади, у самого края света от костров. Человек в потрёпанных, но некогда великолепных латах, с гербом, стёршимся до неузнаваемости. Он не двигался. Он просто смотрел в туман за стеной, и его спина, прямая, как клинок, казалось, была единственной твёрдой вещью во всём этом аду.

– Мордекайзер, – сказал Барден тише. – Был паладином. Его бог для него здесь тоже умер. Или отвернулся. Он всё ещё ищет, кому служить. Пока служит этой стене. И своей чести, какой она у него осталась. Опасный союзник. Опаснее многих врагов, потому что его моральный компас сломан, но стрелка всё ещё дёргается. И когда она указывает на тебя… лучше не стоять на пути.

Баллистра, вернувшись к своему пауку, бросила через плечо:

– Вот и вся наша счастливая семья, новичок. Добро пожаловать в ад, где нет ни дьявола, ни надежды. Только мы, туман и медленное гниение. Если хочешь есть – работай. Если хочешь выжить – забудь, кем ты был.

Меридиан стоял посреди площади, слушая скрежет инструментов Баллистры, тихий, бессмысленный напев слепого эльфа где-то в переулке и далёкий, тоскливый вой ветра, завывающего в расщелинах за стеной.

Он посмотрел на свои руки. Руки жреца, которые только вчера излучали целительный свет. Теперь они были просто грязными, дрожащими конечностями. Он посмотрел на дверь, за которой скрывалась испуганная, чужая тифлинг с её жалким «цветком». Он посмотрел на неподвижную, статую-подобную спину Мордекайзера.

Забудь, кто ты был.

Его мир рухнул. Его вера молчала, заглушенная этим всепроникающим гулом Тумана. Но внутри, под слоем ужаса и отчаяния, тлела одна-единственная, раскалённая докрасна точка. Желание вернуться. К Арисе. К солнцу, пусть и бледному. К запаху книг и ладана. К её смеху. К её прикосновению, которое он так и не почувствовал в последний миг.

Это желание было не мечтой. Оно было пунктом назначения. Единственным светом в абсолютной тьме.

Он медленно разжал кулаки. Поднял голову. Взгляд его, ещё полный шока, начал фокусироваться. Он окинул взглядом лагерь, его жалкие defenses, его обитателей – не как собрание несчастных, а как ресурс. Как переменные в уравнении, которое ему предстояло решить.

Он не забудет. Он найдёт способ. Любой способ.

Барден наблюдал за ним. Он видел, как меняется взгляд новичка. От животного страха – к осознанию, от осознания – к холодной, расчётливой решимости. Старик вздохнул, и в его древних, усталых глазах отразилась бездна печали. Он видел это слишком много раз. Первый шаг к спасению всегда выглядел именно так.

– Пойдём, – сказал он, подходя к Меридиану. – Покажу, где можно спать. Завтра начнётся твоя новая жизнь. Если, конечно, ночь не заберёт её раньше.

Он повёл его вглубь лабиринта лачуг, оставляя позади гул мастерской, пристальные взгляды обитателей и давящую тишину.

Глава 4: Сады и тени

Первые «дни» в Деревне проходили не по солнцу, а по сменам дежурств на стене. Цикл состоял из бодрствования, работы, смутной попытки сна и снова дежурства. Меридиан быстро выучил расписание, ощущая его на собственной шкуре.

Смена Баллистры была самым шумным временем: стук металла, шипение пара, едкие проклятия и вспышки алхимического пламени из её мастерской.

Смена Аскезана проходила в почти звериной тишине, нарушаемой лишь низким, предупредительным рычанием драконорождённого при каждом подозрительном шорохе из-за стены.

Смена Мордекайзера была самой жуткой – абсолютная, леденящая неподвижность. Паладин стоял, как изваяние, и казалось, даже туманники боялись нарушить его сосредоточенность, эту тихую войну с собственным отчаянием.

О смене Бардена было нечего сказать. Она была, по-своему, умиротворяющей.

Меридиану определили работу. Не на стене – туда допускали только проверенных или отчаянных. Ему поручили «Сады». Так с горькой иронией здесь называли три соединённые пещеры, где на узких террасах, подсвеченных тусклыми кристаллами, копошилась жизнь Деревни. Работал он чаще всего с орком по имени Гром. Неуклюжий, но улыбчивый.

Здесь выращивали два основных ресурса: солнечный мох и мясных червей.

Мох рос на пористых камнях, орошаемых влагой, сочащейся из стен. Он был невкусен, жёсток и пах землёй после дождя, но его сушили, мололи и пекли из него пресные, твёрдые лепёшки – основу рациона. Черви же жили в ящиках с перегноем из того же мха, отходов и… чего-то ещё, о чём Меридиан предпочитал не думать. Они были жирными, слепыми, размером с ладонь. Их резали на куски и варили в котле. Белок.

Работа была монотонной, грязной и унизительной. Ковыряться в тёплой, липкой земле, собирать извивающихся червей, чистить каменные гроты от плесени – всё это было далеко от высоких теорий планарной механики. Он чувствовал, как его разум, отточенный годами учёбы и молитвы, начинает покрываться той же липкой плёнкой отчаяния, что и всё вокруг.

Он видел других работников Садов – пустые взгляды, механические движения. Они были живыми мертвецами. И он боялся стать одним из них.

Впрочем, вечерами, они все еще пытались оставаться людьми. Собирались у костров, Барден в один из вечеров даже сыграл на импровизированной лютне. Слышать это было божественно. Здесь.

На третий цикл он сделал то, что не делал с момента прибытия – попытался помолиться. Не вслух. Просто закрыл глаза среди чахлых порослей мха и обратился внутрь, к той тишине, где раньше всегда отвечало мягкое, тёплое присутствие Луны.

Вместо тишины его встретил гул. Глухой, давящий, как шум крови в ушах, но исходящий не из него, а извне. Из самого камня, из воздуха, из тумана за стенами пещер. И в этом гуле были… осколки. Обрывки чужих эмоций: вспышка панического страха, леденящая волна ненависти, тягучая, сладковатая тоска. Они врезались в его сознание, как осколки стекла. Он открыл глаза, едва не закричав. Его тошнило.

Так он понял первое правило Туманных Земель. Здесь не было тишины. Здесь был вечный шум чужих падений. И его собственная вера, его молитва, была не ключом, а антенной, настроенной на эту боль.

В тот же день он подошёл к Бардену, который, как обычно в часы отдыха, сидел на своём камне у костра и смотрел в никуда.

– Моя магия не работает. Молитвы… притягивают что-то. Плохое.

Барден медленно повернул к нему голову. Его глаза были мутными, будто затянутыми пеленой воспоминаний.

– Она работает, – поправил он. – Просто не так, как ты привык. Магия здесь – не дар. Это проекция. Ты не просишь силу у богини. Ты вытягиваешь её из себя. Из своих воспоминаний, своих эмоций. И чем ярче эмоция – тем сильнее отклик. Но Туман… он искажает. Он питается этим. Питается тобой.

– Значит, всё бесполезно? – в голосе Меридиана прозвучала горечь.

– Нет. Значит, нужно учиться. Но не как жрец. Как… стрелок в тумане. Ты стреляешь из того, что у тебя есть. И каждый выстрел стоит тебе части тебя самого.

Он решил вести записи. Выпросил у Баллистры (взамен на обещание починить её «паучью» ногу, которая вечно заедала) потрёпанный кожаный переплёт и заострённый обломок сланца. Это стал его дневник. Первая страница: «Наблюдения за адаптационной фазой».

Он записывал всё. Циклы роста мха в зависимости от влажности. Поведение червей – они явно реагировали на вибрации, сбиваясь в клубки при низкочастотном гуле. Он даже попытался нарисовать карту пещер, насколько это было возможно.

А ещё он наблюдал за Карой.

Он видел её редко. Аскезан ревниво охранял её, и она сама появлялась только утром, чтобы получить свою пайку – лепёшку и чашку червячного бульона. Она всегда держалась в стороне, съёжившись, и в её руках, прижатых к груди, всегда был тот самый обломок кристалла с тусклой искоркой внутри.

Барден рассказал ему и о них.

Аскезан попал сюда много раньше Кары. Прежде он был из какого-то воинственного клана. Теперь же стал просто воплощением физической силы, даже понимая, что тут от нее не было большого проку.

Кара вылезла из Плоти во время дежурства драконнорожденного где-то циклов тридцать назад. Так уж вышло, что ее «уродство» напомнило ему одного из его братьев. С тех пор они не отходят друг от друга. Он находит утешение в ее защите, а она – в его заботе.

Однажды, когда Аскезан ушёл на дальнюю часть стены, а Кара задержалась у котла, Меридиан осторожно приблизился.

– Твой камень, – тихо сказал он, не желая её пугать. – Он красивый.

Она вздрогнула, как дикий зверёк, и прикрыла кристалл ладонью. Её золотые глаза метнулись к нему, полные страха и вопроса.

– Не бойся. Я просто… тоже собираю красивые вещи. Слова. Записываю их. – Он показал свой дневник.

Она молча смотрела то на него, то на переплёт. Потом, очень медленно, разжала ладонь. Кристалл лежал на её потёртой, пятнистой коже.

– Он… тёплый, – прошептала она, и её голос был хриплым от неиспользования. – Иногда. Когда совсем тихо. Как будто… спит. Я ему песни пою. Тихо.

Меридиан почувствовал неожиданный укол боли. Не физической. Человеческой. Эта жалкая искорка в куске стекла была для неё целым миром. Её «неспящим цветком». Её способом не сойти с ума.

– А что ты ему поёшь? – спросил он мягче.

– Не смейся, – она опустила глаза. – Песни Бардена. Чтобы ему не было одиноко.

Она вдруг подняла на него взгляд, и в нём мелькнуло что-то острое, почти умное.

– А ты… ты тоже одинокий? Ты говоришь с книгой?

Меридиан был ошарашен простотой и точностью вопроса.

– Да, – признался он. – Я с ней разговариваю. И она… напоминает мне, кто я.

– А кто ты? – спросила Кара с детским, невинным любопытством.

Он замер. Кто он? Жрец без бога. Учёный без лаборатории. Мужчина, разлучённый с женщиной, которую любит. Он не нашёл ответа.

– Я тоже не помню, кто я, – тихо сказала Кара, словно угадав его мысли. – Но мой камень не спрашивает. Ему всё равно. Он просто есть.

Как и его дневник.

Она снова прикрыла кристалл ладонью и, кивнув ему на прощание, быстро пошла к своей лачуге, оставив Меридиана с тяжёлым, странным чувством в груди.

Она обернулась у входа.

– Моя магия дикая, как змеи. Да, иногда от нее мне плохо. Но она есть. Может и твоя сможет найти тут путь?

Этот мимолётный контакт стал для него важнее, чем он мог предположить. В этом месте, где каждый был островом, она протянула ему ниточку – хрупкую, почти невидимую. Нить простого человеческого контакта. И в этом жесте не было расчёта, не было страха (только вначале), было лишь признание такого же одиночества.

Позже, во время дежурства Баллистры, когда та тестировала свой новый «резонатор» (устройство, издававшее пронзительный визг), случилось первое нападение.

Визг, должно быть, привлёк их. Сначала снаружи послышался ответный, многоголосый вой – скрежещущий, влажный. Затем стена задрожала. Не метафорически. Камни у основания заскрежетали, будто их точили гигантской наждачной бумагой.

– К СТЕНЕ! НЕ К ЧЁРТУ ПРОБУ, А К СТЕНЕ! – заорала Баллистра, хватая свой многоствольный арбалет.

Меридиан, находившийся рядом с Садами, бросился к ближайшей лестнице. Его сердце колотилось, но в голове, к его собственному удивлению, была не паника, а холодная, ясная мысль: Наблюдение. Первое прямое столкновение с угрозой.

Он взбежал на стену. Картина, открывшаяся сверху, была одновременно ужасающей и странно прекрасной. Туман снаружи кипел. Из него выплывали странные, переливающиеся массы – туманники. Они выглядели словно звери. Чудовищные, не поддающиеся осмыслению, звери. Они накатывали на стену и начинали её… поглощать. Камень темнел, крошился и исчезал в их теле, без звука, лишь с лёгким шипением.

Аскезан уже был на своём участке, и из его пасти вырвался поток огня. Пламя, ярко-синее и яростное, ударило в ближайшую массу. Туманник вздрогнул, отпрянул, но не рассыпался. Казалось, пламя дракона лишь на мгновение отогнало тьму, которая тут же сомкнулась вновь.

Мордекайзер стоял неподвижно, как и всегда, но его меч был уже в руке. Он не бросался в бой. Он ждал, пока одна из масс не попыталась перелиться через край стены прямо перед ним. Тогда он совершил одно-единственное движение – короткий, точный удар. Меч, казалось, даже не коснулся существа, но в месте «удара» туманник словно закипел и отступил, его субстанция на миг потеряла связность.

Меридиан смотрел, забыв о страхе, анализируя. Огонь – малоэффективен. Холодное оружие? Нет, не само оружие. Что-то ещё… Намерение? Воля?

В этот момент один из туманников, обтекавший стену слева от него, внезапно выбросил щупальце-псевдопод. Оно потянулось не к нему, а к бочке с водой, стоявшей на стене. Дерево начало мгновенно чернеть и гнить.

Инстинктивно, не думая, Меридиан шагнул вперёд. Он не стал молиться. Он вспомнил слова Бардена. Вспомнил тот смех в библиотеке, когда нашёл её записку. Тёплый, живой, настоящий смех. Он выхватил этот образ из памяти, как щит, и мысленно вытолкнул перед собой, желая только одного – защитить, отгородить, сохранить этот кусочек прошлого от тления.

От его рук не хлынул серебряный свет. Воздух перед бочкой задрожал, исказился, будто его нагрели. Появилось нечто вроде полупрозрачного, мерцающего барьера, больше похожего на дрожащее марево, чем на стену света. Щупальце туманника упёрлось в него и… остановилось. Оно не могло пройти. Существо издало звук – высокий, визгливый, похожий на скрежет стекла, – и отдернуло псевдопод.

Меридиан стоял, тяжело дыша. У него дико болела голова, а в ушах звенело. Но он сделал это. Он создал защиту. Уродливую, дрожащую, но работающую.

– НЕОРДИНАРНО! – рявкнула с другого конца стены Баллистра. – НО НЕ СТОЙ КАК ВКОПАННЫЙ! ЕСЛИ МОЖЕШЬ ТАК – ЗАКРОЙ БРЕШЬ У ОСНОВАНИЯ!

Он кивнул, хотя едва слышал её. Спускаясь по лестнице, он увидел, как Кара выглядывает из-за двери своей лачуги. Её лицо было бледным от ужаса, но в руках она по-прежнему сжимала свой кристалл. Их взгляды встретились на мгновение, и он увидел в её глазах не только страх, но и… изумление. Как будто она впервые увидела в нём не просто нового обречённого, а кого-то, кто может что-то изменить.

Бой длился недолго. Туманники, не сумев быстро преодолеть стену и встретив неожиданное сопротивление, отступили так же внезапно, как и появились. Оставив после себя лишь несколько потемневших, изъеденных участков камня и всеобщую дрожь в коленях.

Позже, когда всё стихло, Барден нашёл его у потухшего костра.

– Ты использовал память, – констатировал старик, садясь рядом. – Сильную, светлую. Это умно. И опасно.

– Почему опасно?

– Потому что ты открыл дверь, – сказал Барден, глядя в темноту. – Туман почувствовал вкус твоего света. Теперь он будет жаждать его. И в следующий раз, когда ты откроешь ту же дверь, он может предложить тебе что-то взамен. Более яркое воспоминание. Более чистое. Искусительную подделку. И если ты, в своей тоске, примешь её… он войдёт внутрь.

Меридиан молчал. Он смотрел на свои ладони. Сегодня он впервые с момента изгнания почувствовал не беспомощность, а силу. Пусть искажённую, пусть опасную. Это был инструмент. И он научится им пользоваться. Ради памяти о смехе. Ради того, чтобы однажды снова его услышать.

Он открыл свой дневник и под записью о поведении червей начал новую: «Эксперимент №1: Проекция позитивного эмоционального резонанса (ПЭР) как барьерная техника. Объект: туманоид класса „поглотитель“. Результат: временная нейтрализация. Побочный эффект: цефалгический синдром, шум в ушах. Гипотеза: эффективность прямо пропорциональна силе и „чистоте“ исходного ПЭР. Риск: возможная обратная связь и привлечение более мощных аггрессоров».

Он писал сухим, научным языком. Это был его щит. От безумия. От отчаяния. От осознания того, что он только что использовал самое дорогое воспоминание как расходный материал в борьбе за выживание.

Глава 5: Шёпот хитиновых шестерёнок

Работа в Садах продолжалась, но теперь Меридиан вносил в неё элемент системности. Его дневник пополнялся не только заметками о грибах и червях, но и чертежами. Схема стены с отмеченными слабыми участками. Диаграммы атак туманников – он начал классифицировать их по паттернам поведения: «поглотители», «сканирующие щупальца», редко – «кристаллизаторы», оставлявшие после себя ядовитые наплывы.

Но настоящей загадкой была не внешняя угроза, а внутренняя структура лагеря. А именно – его невидимые обитатели.

О Касиме он слышал сначала обрывками. Шёпот среди сборщиков мха: «Она там, в дальних туннелях. Не трогай её хлам». Предупреждение Баллистры, когда он слишком внимательно разглядывал груду механического лома: «Это не для тебя. Это её территория». Даже Барден отмалчивался, лишь нахмурившись: «Она пошла дальше всех по пути понимания. И дальше всех зашла в тупик».

Его первая встреча с ней была случайной. Он отправился в дальний туннель за особым видом мха, который рос только возле геотермальных трещин. Запах серы и металла стал невыносимым, когда он наткнулся на границу.

Это была не дверь. Это была археологическая свалка разума. Стены туннеля здесь были не просто камнем – они были инкрустированы, сращены с обломками механизмов. Шестерёнки, поршни, пружины, платы с выжженными узорами – всё это прорастало из скалы, как кристаллы, образуя сложные, бессмысленные мандалы. Воздух вибрировал от тихого, непрерывного гула – не гул тумана, а гудение спящих машин.

И в центре этого, сидя на груде, похожей на полуразобранный часовой механизм размером с телегу, была она.

Касима.

Сначала он принял её за ещё один странный механизм. Фигура в обрывках когда-то элегантных одежд дроу, теперь выцветших и промасленных. Но затем он заметил движение – не всей фигуры, а её частей. От её спины отходили три гибких, хитиновых манипулятора. Они двигались независимо, с тихим щелканьем и жужжанием, чистя, подкручивая, паяя что-то у неё за спиной. Её собственная рука была неподвижна, лежала на колене, и пальцы её были неестественно прямыми, будто тоже сделанными из металла и кожи.

Её лицо… черты эльфийки ещё угадывались в высоких скулах, острых ушах, но кожа имела синеватый, металлический отлив. На висках и вдоль линии челюсти виднелись едва заметные швы, как после грубой хирургии. Глаза были закрыты.

Он замер, не зная, отступить или окликнуть её. Вдруг её веки дрогнули и открылись. Радужная оболочка была бледной, почти выцветшей, а зрачки – слишком широкими. Они сфокусировались на нём не сразу, будто продираясь сквозь слои сна или видений.

– О… гляди-ка. Новая песчинка. – Её голос был хриплым, настоящим, но с подспудным металлическим дребезжанием, будто говорили двое – один сквозь воду, другой сквозь стальную пластина. – Пахнешь… страхом. И вопросами. Острыми, как иголки. Колят изнутри.

Она медленно, с лёгким скрипом, повернула голову, будто шестерёнки в её шее провернулись.

– Пришёл за ответами? Их здесь нет. Только… эхо вопросов. Моих. Чужих. Все смешалось. В одном гуле.

Меридиан сделал осторожный шаг вперёд.

– Я слышал, ты… понимаешь этот мир.

– Понимаю? – Она слабо усмехнулась, и звук напоминал скрип ржавой пружины. – Я не понимаю. Я слушаю. Весь этот мир – один большой, нескончаемый шум. Шум падающих камней. Шум гниющих душ. Шум Тумана, который всё пережёвывает, но никогда не глотает. – Один из её манипуляторов резко дёрнулся и начал чертить на пыльном камне сложные, бессмысленные спирали. – Я пыталась… найти в нём мелодию. Гармонию. Но её нет. Есть только ритм. Глухой, тяжёлый, как удары сердца умирающего великана.

Она посмотрела на свои хитиновые придатки, будто видя их впервые.

– Тогда я подумала… а если нельзя найти мелодию, может, стать частью ритма? Встроиться в него? Стать шестерёнкой в этой… огромной, сломанной машине. Чтобы скрежет не резал слух, а стал… родным. – Она подняла свою механическую руку, разжала неестественно прямые пальцы. – Вот что из этого вышло. Теперь скрежет идёт изнутри. И я не знаю, где кончается он и начинаюсь я. Может, нигде.

Её речь лишалась чёткой логики, перескакивала с образа на образ, но в ней была пугающая, изломанная поэзия. Меридиан почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Это не была роботизированная речь. Это была речь разума, распавшегося и собранного заново чуждой логикой.

– Ты говоришь о ритме… об узорах? – осторожно спросил он, вспоминая её слова о «песчинках» и «вопросах».

Глаза Касимы сверкнули тусклым светом, будто где-то внутри включилась слабая лампочка.

– Узоры! Да! Всё здесь – узоры. Боль – это один узор. Страх – другой. Долг… о, долг – это очень чёткий, очень жёсткий узор. Как лезвие. – Она замолчала, её взгляд ушёл в себя. – Некоторые узоры… яркие. Они притягивают взгляд. Притягивают… других. Более простых. Более хаотичных. Как свет притягивает мошек.

Она внезапно наклонилась к нему, и её дыхание пахло озоном и маслом.

– Ты хочешь поиграть с узорами, да? Нарисовать свой? Приманить мошек? – Её голос стал шепотом, полным смеси предостережения и болезненного интереса. – Это опасно. Узор может начать рисовать тебя. Затянет, как воронка. Я… я пыталась нарисовать самый красивый, самый сложный узор. Чтобы затмить все остальные. А вместо этого… – Она ткнула пальцем в свою грудь. – Узор нарисовал меня. И теперь я застряла в нём навсегда.

Она откинулась назад, и её манипуляторы бессильно повисли.

– Но есть… грубые кисти. Топорные. Чтобы просто швырнуть кляксу на стену. Кричать, не вырисовывая букв. – Один из манипуляторов, дрожа, вытащил из кучи хлама небольшой, тёмный, потрескавшийся кристалл и швырнул его к его ногам. – Кричащий камень. Ударишь – он взвоет чистой, простой болью. Никаких полутонов. Просто крик. И всё, что любит крик… прибежит.

Она снова засмеялась, и этот смех звучал как ломающиеся шестерёнки.

– Грубый инструмент для грубой работы. Хочешь тонкий? Придёшь к этому сам. Будешь точить свой крик. Шлифовать свою боль. Пока она не станет острее бритвы. И тогда… тогда ты сможешь резать. Резать ткань этого места. – Её глаза вдруг наполнились бездонной печалью. – Но сначала он разрежет тебя. Обязательно разрежет. Потому что боль – это лезвие с двух сторон.

Она отвернулась, её плечи затряслись. Разговор был окончен. Меридиан поднял камень. Он был холодным и казался неживым. Но, прислушавшись, он уловил внутри едва заметную, злую вибрацию.

Он вернулся из туннелей с камнем в кармане и тяжёлым свинцовым шаром в голове. Слова Касимы о ритме, машине и боли звенели в нём, как колокол в пустой башне. Вечернее дежурство (да, теперь ему доверяли дежурить в паре) выпало с Мордекайзером. Меридиан занял позицию рядом, привыкая к молчаливой ауре паладина. Это была не враждебная тишина, а тишина опустошённого храма.

Стояли так, может, час, когда Мордекайзер, не поворачивая головы, произнёс одно слово, низкое и хриплое:

– Смотри.

Меридиан всмотрелся в серую кисею за стеной. Сначала – ничего. Потом из рваной завесы тумана выплыла фигура. Высокая, худая, в лохмотьях, напоминающих доспехи. На лице – плоская, тёмная пластина с вертикальной прорезью. В руках она волокла огромную секиру, лезвие которой с тихим, мерзким скрежетом цеплялось за камни снаружи. Она шла медленно, размеренно, не глядя по сторонам, следуя невидимой тропе, которая пролегала в двадцати шагах от частокола.

– Кто это? – прошептал Меридиан, чувствуя, как холодный ужас сковал его живот. Это был туманник?

– Сатика, – так же тихо ответил Мордекайзер. Его голос был лишён страха. В нём звучала лишь усталая констатация. – Появилась здесь после Бардена, но до многих. Сначала была… человеком. Точнее, тем, что от человека здесь остаётся. Умным. Сильным. Хладнокровным. Она составляла лучшие карты окрестностей, которые у нас есть. Её разведка спасла лагерь не раз.

Он помолчал, пока фигура, не ускоряя и не замедляя шаг, проплывала мимо их участка.

– Потом в ее обществе появилась Касима. Они нашли общий язык быстро – обе искали способ не просто выжить, а понять это место. Искали закономерности, слабые места… способы борьбы. Они стали… друзьями. Наверное, самыми близкими, какие возможны в этом аду. Где-то далеко на северо-востоке есть зона сильных разломов – оттуда идёт первичный гул, сердцевина всего этого. Сатика хотела дойти туда. Узнать источник. Касима помогала ей готовиться, собирала данные.

Скрежет секиры стал чуть тише, фигура начала растворяться в серой дали.

– Они ушли экспедицией, человек пять.. Вернулась одна Касима – полубезумная, с обугленными записями и без слов. Лишь через несколько циклов она смогла рассказать. Их настигло нечто… не просто туманники. Что-то организованное, будто сам Туман сфокусировал на них внимание. Сатика… она приказала Касиме бежать с данными. Отвлекла их на себя. Сказала, что знает обратный путь и догонит.

Мордекайзер тяжело вздохнул, и впервые его каменное лицо дрогнуло.

– Мы нашли только её секиру, воткнутую в камень у развилки. А когда через несколько циклов она вышла из тумана… вышла вот такой… Касима была первой, кто её увидел. Бросилась к ней, звала… Та просто прошла мимо. Как мимо камня. Никакого узнавания. Только этот маршрут. И этот скрежет. С тех пор Касима… перестала быть собой. Ушла в те туннели. Стала тем, кого ты, я думаю, видел.

Он посмотрел на Меридиана.

– Вот что делает это место. Оно берёт самое сильное в тебе – верность, дружбу, долг – и оставляет только пустую форму. Оболочку без содержания. Сатика была предана идее найти истину и защитить свою напарницу. Теперь она – просто Поиск. Вечный, бесцельный патруль. А Касима – её вечный, безумный картограф.

Скрежет окончательно затих. Дежурство продолжалось. Но теперь, глядя в туман, Меридиан видел в нём не просто угрозу. Он видел машину по перемалыванию связей. Дружба, рождённая в аду, оказалась недостаточно прочной, чтобы устоять перед тем, что скрывалось в его глубинах. И самое страшное было то, что Касима, должно быть, каждый день слышала этот скрежет – звук своей самой большой потери, превратившейся в часть пейзажа.

Он вернулся в свою нишу с камнем и с новой, страшной уверенностью. Знание, полученное от Касимы и Мордекайзера, было не систематизированным, но от этого не менее ценным. Оно было интуитивным, образным, выстраданным.

В его дневнике появились новые записи, но теперь язык стал другим, менее сухим: «Наблюдение: сильные эмоциональные состояния (паттерны/узоры) обладают притягательной силой для локального хаоса (туманники). Паттерн „Боль“ („кричащий камень“) – примитивен, но эффективен. Предположение: для создания направленного воздействия (разрыва) необходим более сложный, но сфокусированный паттерн, способный резонировать с фундаментальной „частотой“ места…»

Он смотрел на эти строки и думал о Каре. Её внутренний хаос был сложным. Искусственным. Возможно, именно таким, какой нужен.

Его собственные эксперименты с «кричащим камнем» подтверждали: Туман тянется к сильным эмоциям, особенно негативным. Но чтобы создать разрыв, нужен не просто призыв, а взрыв. Резонанс. Столкновение паттернов.

Мысль оформлялась, обрастая деталями, как кристалл тумана на стекле.

В следующие дни он начал осторожные попытки «калибровки» камня. В укромном уголке, подальше от стен, он пытался силой мысли, сосредоточившись на собственном страхе и тоске по Арисе, «зарядить» кристалл. Эффект был слабым. Камень лишь чуть теплел. Он понял, что его собственная боль, хотя и остра, слишком… человеческая. Слишком сложная. Ей не хватало той примитивной, чистой ярости хаоса, которую чувствовал в образце.

И тогда его мысли снова вернулись к Каре. К её «змеям». К тому, как её внутренний шторм резонировал с Туман.

Он стал чаще искать её общества. Не как учёный – как… соочувствующий. Слушал её тихие, сбивчивые рассказы о снах, в которых были только вспышки света и боли. Смотрел, как она ухаживает за своим «неспящим цветком», шепчет ему бессвязные песни.

Однажды, во время одного из таких разговоров, у неё начался слабый приступ. Она сжалась, её дыхание участилось, а по коже побежали судороги. Меридиан, не раздумывая, приложил «кричащий камень» к её ладони.

Эффект был мгновенным и оглушительным. Камень вспыхнул тусклым, багровым светом. От него пошла дрожь, и в воздухе пронёсся тонкий, невыносимой вой – не звук, а сама вибрация боли. Меридиан едва удержал кристалл. Каре стало хуже, она застонала, но в её глазах, полных муки, промелькнуло странное облегчение – как будто часть её внутреннего давления вырвалась наружу через этот камень.

Он отдернул кристалл. Вой стих. Камень в его руке был теперь горячим и пульсировал, как живой. Заряжен.

А где-то в тумане, далеко за стеной, ему почудился скрежет, похожий на металл по камню. И ответный, многоголосый вой.

Он прятал камень, сердце колотясь от смеси ужаса и торжества. Он нашёл источник энергии. И детонатор. Теперь он знал, что боль Кары может питать его инструменты. Это знание обжигало, как пощёчина совести, но он заглушил этот голос холодной логикой цели. Он вспомнил записку Арисы. Научный факт. Любовь – факт. Возвращение – необходимость. Всё остальное – переменные в уравнении.

Теперь у него было всё необходимое. Безумное пророчество Касимы. Инструмент. Источник энергии. И цель.

Оставалось только понять, где и как произвести этот взрыв. И какую роль в этом взрыве сыграет сама Кара. Он открыл дневник, чтобы записать новые данные, но рука замерла над страницей. Вместо схем он вдруг нарисовал кривую линию, похожую на спираль. Потом с силой зачеркнул её.

Глава 6: Скрежет

Пламя в кузнечной жаровне Баллистры вырывалось ядовито-зелёными языками, отбрасывая на стены пещеры судорожные тени от незаконченных каркасов и клешней её механических пауков. Сама дворфиха стояла, упираясь руками в стол, заваленный обломками. Её взгляд метался между Меридианом и Аскезаном, сгрудившимся в дверном проёме.

– Трещина в северо-восточной шахте, – выдохнула она, и её голос был хриплым от бессонницы и сажи. – Не та, что мы завалили. Новая. Из неё тянет ветер… и этим ветром принесло хлам. – Она ткнула корявым пальцем в кучку металлического лома на столе. Среди ржавого железа лежал осколок размером с ладонь, отливавший тусклым, перламутровым блеском, будто масляная плёнка на воде.

Меридиан осторожно поднял его. Металл был необычно тёплым и отдавал в пальцы едва уловимой вибрацией, как живая струна.

– Живая сталь, – сказала Баллистра, следя за его реакцией. – Или звёздная ржавчина. Называй как хочешь. Туманники её не едят. Вернее, едят, но очень медленно. Месяцами. Из этого можно сделать сердечник для излучателя. Или обшивку для самых слабых участков стены. Там, в шахте, этого хлама… кусок размером с телегу.

– Зачем нам это знать? – проскрежетал Аскезан. Его драконьи ноздри расширились, учуяв подвох.

– Потому что телега не приедет сюда сама, чешуйчатый. Её нужно разобрать и притащить. А вокруг той шахты сейчас кишит вся нечисть. Прошлый раз, когда я подбиралась, меня чуть не облепили «сканирующие щупальца». Чуют металл. Или мозги. – Она посмотрела на Меридиана. – Ты хотел полевых данных о поведении туманников вдали от стены? Вот тебе шанс. Картируй дорогу. А я пока укажу, где ковырять.

Меридиан чувствовал, как в груди замирает что-то холодное и тяжёлое. Выход за стену. Не на дежурство, а вглубь. Это было безумием. Но Баллистра была права – его теории о «паттернах» и «резонансе» висели в воздухе, не проверенные настоящей опасностью. И этот металл… его вибрация странно резонировала с тем холодным местом внутри, где раньше была связь с Луной.

– Кто ещё пойдёт? – спросил он, уже зная ответ.

– Мы с драконом – ядро. Ты – глаза и, прости господи, потенциальная магия. И ещё двое на подхвате, таскать и прикрывать спины. Гром и Лира.

Меридиан кивнул. Он давно не видел Грома и успел даже… Соскучиться?

Путь за стену начинался не с героического марша, а с позорного пролезания через скрытую щель в основах укреплений, известную только Баллистре. Воздух снаружи был другим – не просто холодным и влажным. Он был активным. Он облизывал лицо, цеплялся за одежду тонкими, невидимыми щупальцами сырости, и в нём плясали мириады незримых частиц, заставлявших кожу зудеть.

Мир Туманных Земель раскрывался не как бесформенная пустошь, а как искривлённый, больной аналог мира живых. Они шли по бывшему руслу реки, теперь заполненному тёплой, маслянистой жидкостью, в которой плавали пузыри с гнилостным газом. Стены каньона покрывали наросты, похожие на окаменевшие легкие, ритмично вздымавшиеся. Вместо деревьев – скопления гигантских черных грибов-спутников, чьи шляпки медленно поворачивались, следя, как казалось, за их движением. И повсюду – Гул. Не фон, а множество отдельных голосов: низкое бормотание камня, визгливый шепот на грани слуха, периодические глубокие удары, от которых содрогалась земля.

Баллистра вела их уверенно, помечая путь едкими царапинами на редких участках прочного камня. Аскезан шёл впереди, его могучая спина напряжена, глаза, похожие на раскалённые угли, выжигали туман впереди. Гром шагал сзади, его дыхание было ровным и глухим, как подземный толчок. Иногда они с Меридианом переговаривались по поводу растений в Саду.

Лира то исчезала впереди, то возвращалась, беззвучно указывая направление. Меридиан чувствовал себя чужим, бесполезным звеном. Его пергамент и уголь были бессмысленны в этой живой, дышащей угрозе.

Через два часа они достигли шахты. Это была не рукотворная выработка, а разлом, словно гигантский коготь разодрал каменную плоть. Из чёрного зева тянуло сквозняком, пахнущим озоном и… машинным маслом. У входа, полузасыпанные осыпью, лежали обломки.

Не просто металла. Конструкций.

Баллистра, не теряя времени, принялась за работу, достав из походной сумки увесистую кирку-монтировку. Аскезан встал на страже, его взгляд методично сканировал гребни каньона. Гром молча принялся откапывать самый крупный фрагмент, напоминавший часть корпуса.

Меридиан же подошёл к плоскому обломку, вросшему в стену. И замер. На поверхности металла, под слоем странной, перламутровой патины, проступали линии. Чертежи. Схемы, от которых у него перехватило дыхание. Спирали энергопроводящих каналов, узлы стабилизации, обозначения резонансных частот… Это была не просто древняя находка. Это было нечто из его собственных, самых смелых проектов «Янтарных Часовых», но воплощённое в металле, вывернутое наизнанку чужой, пугающей логикой. Кто-то уже пытался построить здесь маяк. Или не маяк, а что-то иное.

Он протянул руку, чтобы стереть пыль, и в этот момент Лира, стоявшая на гребне, резко свистнула. Один короткий, отрывистый звук. Тревога.

Всё произошло за считанные мгновения.

Туманники не напали из тумана. Они выросли из него. Из земли у самых ног Грома вырвались полупрозрачные псевдоподы, обвивая его голени с тихим, липким шипением. Великан взревел – первый звук, который Меридиан от него услышал, – и стал вырываться, но камень под ним пополз, затягивая в мягкую, внезапно ожившую трясину.

– Из-под земли! – закричала Баллистра, швырнув кирку и хватая арбалет.

Стенки каньона «зацвели» десятками щупалец – «сканирующих». Они не атаковали сразу. Они тянулись к ним, как слепые черви, но с ужасающей, коллективной целеустремлённостью. Особенно много их потянулось к Баллистре с её инструментами и к Меридиану, всё ещё стоявшему над чертежами.

Аскезан действовал. Из его пасти вырвался концентрированный поток синего пламени. Оно ударило в скопление щупалец на стене. Туманники вздрогнули, отпрянули, их субстанция на миг потемнела и закипела, но не рассыпалась. Они лишь отползли, освобождая дорогу другим.

– Бесполезно! К стене! К устью шахты! – рявкнул Аскезан, отступая.

Но было поздно для Грома. Земля окончательно проглотила его по пояс. Его могучие руки, вывернутые неестественно, всё ещё цеплялись за край, но из разлома выскользнули новые щупальца, обвили его шею и с страшной, тихой силой рванули вниз. Раздался глухой, влажный хруст. Руки великана разжались. На поверхности осталась лишь воронка, медленно смыкающаяся.

– ГРОМ! – завизжала Лира, слишком поздно спрыгнув с гребня, чтобы помочь. Её движение оказалось роковым. Одно из «сканирующих» щупалец, будто ждавшее этого, метнулось с невероятной скоростью. Оно обвило её лодыжку и рвануло на себя. Девушка вскрикнула, упала и поползла по камням к краю разлома, цепляясь пальцами, которые оставляли на скале кровавые полосы.

Меридиан действовал на чистом инстинте. Он выхватил «кричащий камень» и, сконцентрировавшись на своём леденящем ужасе, ударил им о металлический обломок.

Камень взвыл. Вибрация чистой, примитивной паники ударила волной. Эффект был обратным ожидаемому. Щупальца не отпрянули. Они оживились. Десятки новых выросли из тумана, привлечённые всплеском. Они теперь тянулись прямо к нему.

– Идиот! – проревела Баллистра, выстрелив из арбалета в щупальце, тащившее Лиру. Болт пробил его, и существо дёрнулось. На миг Лира освободилась, но тут же два новых щупальца схватили её за руки и плечи.

Аскезан, пытаясь прикрыть отступающих, оказался в полукольце. Его огонь был подобен спичке в урагане – он лишь на секунду отгонял тьму, которая тут же смыкалась. На его чешуе уже дымились тёмные пятна от прикосновений.

Отчаяние, острое и металлическое, заполнило Меридиана. Его наука, его расчёты – всё рассыпалось перед простой, хищной реальностью этого места. Он видел, как пальцы Лиры разжимаются. Видел, как последний болт Баллистры лёг в ложемент. Он готовился умереть.

И тогда он услышал.

Сначала на краю сознания, сквозь вой камня и отчаянные крики. Потом чётче, яснее, перекрывая всё.

СКРЕЖЕТ.

Металла по камню. Размеренный. Неумолимый. Такой знакомый.

Из плотной завесы тумана, ровно по той невидимой тропе, что пролегала в двадцати шагах от устья шахты, выплыла она. Сатика. Её безликая пластина была направлена прямо перед собой. Она шла своим путём, не обращая ни малейшего внимания на бойню.

Один из туманников, «сканирующий», увлечённый атакой на Аскезана, по инерции отполз на её маршрут. Движение Сатики даже не замедлилось. Её секира, которую она тащила за собой, описала короткую, почти небрежную дугу вверх и вниз.

Не было взрыва. Не было вспышки. Не было даже звука удара – его заглушил всепоглощающий скрежет.

Щупальце, оказавшееся на пути лезвия, просто перестало быть. Оно не было разрезано. Оно рассыпалось, как столб песка под порывом ветра, утратив всю связность в точке соприкосновения. Серый пепел осел на камень. Сатика шагнула через него, не сбив ритма, и продолжила путь. Её скрежет начал удаляться.

Наступила тишина. Вернее, не тишина – Гул никуда не делся. Но исчезли вой, шипение, крики. Туманники, ещё мгновение назад яростные и многочисленные, замерли. Казалось, сама ткань их реальности дрогнула от этого акта абсолютного, бездумного отрицания. Они не побежали в страхе. Они просто… потеряли интерес. Их щупальца втянулись, формы расплылись, и они стали медленно отступать в туман, растворяясь в нём, как сахар в воде.

На площадке остались выжившие. Баллистра, тяжело дыша, опустила пустой арбалет. Аскезан стоял, опираясь на стену, из раны на его боку сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Лира… Лиры не было. На краю разлома валялся только её короткий, сломанный кинжал, сжатый в остатках ее руки.

Меридиан стоял, сжимая в онемевших пальцах «кричащий камень», который только что чуть не убил их всех. В ушах у него звенело. Но громче этого звона был уходящий, холодный скрежет Сатики. Звук силы, которая не защищала, не спасала, а просто была. Непреложной. Как закон тяготения. Как смерть.

Они молча собрали жалкие крохи добытого металла – то, что успел отколоть Гром. Несли раненого Аскезана на самодельных носилках из плащей. Обратный путь был кошмаром тишины и пристального внимания к каждой тени. Но туманники больше не показывались.

В лагере их встретили без слов. Барден, увидев их лица и отсутствие двоих, просто закрыл глаза. Даже Касима высунулась, чтобы помочь обработать рану драконорожденного.

Меридиан пришёл в свою лачугу. Он поставил на стол образец «живой стали». Рядом положил зарисованную наспех, дрожащей рукой копию странных чертежей. Он смотрел на свои инструменты, на дневник с аккуратными формулами.

Внезапно он сгреб всё это с размаху на пол. Пергамент полетел, чернильница разбилась, раскинув по камню синюю, как мёртвая вена, лужу.

Он сел на груду тряпья, что служила ему постелью, и уставился в стену. Перед глазами стояли два образа: пальцы Лиры, разжимающиеся на камне, и безликая, неостановимая походка Сатики.

Его теории были красивы. Его любовь к Арисе была реальна. Его желание вернуться – всепоглощающе. Но всё это было бессильно перед лицом здешней правды. Правды, которая не была злой. Она была просто иной. И чтобы выжить в ней, чтобы победить, нужно было принять её правила. Стать частью её ритма. Как Сатика. Только не потеряв себя, а… использовав эту пустоту как оружие.

Он поднял «кричащий камень». Он был холодным и безжизненным. Но теперь Меридиан знал, что это не инструмент для привлечения внимания. Это был примитивный ключ. А настоящий замок, настоящий источник силы, был в другом месте. В хаосе, который звали Карой. В его собственной, растущей внутренней пустоте. И в знании, которое можно выторговать у самой сути этого места.

Часы тянулись, но сон не шёл. За закрытыми веками Меридиан снова видел рассыпающийся в прах туманник под секирой Сатики. Видел пустые глаза Баллистры, вытиравшей с рук чужую кровь. В ушах стоял немой вопль Грома и хруст, которого он не слышал, но мог вообразить до мельчайших деталей.

И тогда его слух, отточенный неделями в гулкой тишине кельи, выловил новый звук.

Не Гул. Не привычные ночные шорохи лагеря. Это был металлический, судорожный стук. Как если бы огромный, сломанный механизм бился в конвульсиях, ударяя железом по камню. Ритмично. Настойчиво. Безумно.

Он поднялся, как автомат, и отодвинул кожаную завесу входа. Площадь лагеря тонула в синеватом, мёртвенном свечении ночных грибов. И в этой бледной луже света металась фигура.

Касима.

Её хитиновые манипуляторы, обычно послушные инструменты, дёргались в неконтролируемых спазмах, били по её собственным бокам, по стене соседней лачуги, по земле. С каждым ударом раздавался тот самый сухой, щелкающий стук. Она не кричала. Из её горла вырывалось низкое, хриплое мычание – звук загнанного зверя, в котором не осталось ни капли членораздельного смысла. В её глазах, широко раскрытых и отражавших тусклый свет, погас последний огонёк того сфокусированного, пусть и извращённого, интеллекта. Осталась только голая, животная паника и слепая ярость.

Дверь мастерской с треском распахнулась, и на порог, ослеплённая светом, вывалилась Баллистра. В одной руке она сжимала тяжёлую монтировку, другой протирала лицо.

– Чёртова шестерёнка! Заткнись! – рявкнула она, но в её голосе сквозь хрипоту пробивалась не ярость, а знакомая, уставшая до костей досада. Досада на поломанную машину.

Касима замерла на мгновение, словно услышав вызов. Её механическая голова с неестественным скрипом повернулась к дворфихе. И в её взгляде, в глубине этого животного ужаса, вспыхнула искра – не осознанности, а чистой, направленной вовне агрессии. Она издала звук, похожий на лязг ржавых шестерён, и бросилась вперёд.

Это не была атака воина. Это было нападение зверя. Её манипуляторы, острые и быстрые, защелкали, целясь в лицо, в глаза Баллистры. Та, крепко вкопавшись в землю, приняла удар древком монтировки. Металл скрежетал о хитин.

Завязалась короткая, уродливая борьба. Баллистра, сильная и практичная, пыталась не поранить, а обездвижить – поймать на захват, прижать к земле, связать. – Успокойся, треклятая! Сейчас позову…

Но Касима, казалось, черпала силы из самого своего безумия, из того же источника, что питал Гул вокруг. С отчаянным рыком, больше механическим, чем живым, она рванулась, выкручиваясь. Один из её манипуляторов со всего размаху ударил Баллистру в грудь. Тяжёлый, тупой удар. Дворфиха ахнула, потеряла равновесие и рухнула навзничь, выронив оружие.

На миг Касима замерла, её грудная клетка ходила ходуном под рваной одеждой. Её взгляд, дикий и невидящий, метнулся по сторонам, через площадь, к тёмному силуэту главных ворот, а потом – к более низкому участку стены, где груда старого лома и костей образовывала хаотичный, ненадёжный склон.

Решение созрело мгновенно. Она побежала. Не вставала, а понеслась на четвереньках, её манипуляторы и руки цеплялись за землю, тело двигалось порывистыми, нечеловеческими рывками. Она вскарабкалась на кучу хлама, обдирая в кровь и без того изувеченные ладони, срывая с себя клочья одежды.

– СТОЙ! – проревела Баллистра, с трудом поднимаясь на колено, но было поздно.

Касима достигла гребня. На мгновение её силуэт вырезался на фоне вечно клубящегося ночного тумана – сгорбленный, уродливый, обросший щелкающими придатками, последнее подобие эльфийки или инженера стёрто окончательно. Затем она спрыгнула вниз, в серую, безразличную пустоту, и растворилась в ней без единого звука. Ни крика, ни плеска. Как камень, брошенный в воду, если бы вода была густой, как вата, и абсолютно беззвучной.

Баллистра, тяжело дыша, подошла к основанию стены. Она смотрела туда, где исчезла Касима, её лицо в синеватом свете было пепельно-серым и бесконечно усталым. Потом она, не сказав ни слова, плюнула в пыль, развернулась и, хромая, скрылась в своей мастерской. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто гроб захлопнули.

Меридиан стоял в тени своего входа, не шевелясь. Холод «кричащего камня» в кармане жёг ему бедро, но эта боль была ничто. Он только что видел конец. Не героический, не жертвенный. Просто… стирание. Разум, не выдержавший веса реальности, сбежал в объятия того хаоса, который он так отчаянно пытался картографировать. Он стал частью пейзажа, который изучал. Окончательно и бесповоротно.

Вот он, твой выбор, – прошептал в нём ледяной, ясный голос, родившийся сегодня в шахте. Стать этим. Сбежать в безумие, как она. Или…

Он посмотрел на свою руку, медленно разжимая кулак. На ладони отпечатались кровавые ранки от граней камня.

Нет. Он не сбежит. Он не позволит туману стереть его, как он стёр Касиму. Он войдёт в него. Не как жертва. Не как безумец, ищущий покоя в небытии. Он войдёт как хозяин. Как сила. Как новый, чёрный закон. Даже если для этого придётся самому стать законом, ещё более безжалостным, чем скрежет уходящей в ночь Сатики.

Он вернулся к себе. Его взгляд упал на образец «живой стали», лежавший на столе. Чужой, холодный, неподдающийся тлению. Он взял его в руку. Твёрдый. Несгибаемый. Нечувствительный.

Таким, – подумал он без тени сомнения, – таким я и должен стать.

Он больше не пытался заснуть. Он сел и начал писать. Не наблюдения. Не гипотезы. Это был план. Первый по-настоящему практический план, рождённый не из теорий, а из увиденной сегодня правды. План того, как использовать боль Кары, знания Касимы, холодную логику Сатики и свою собственную, уже растущую внутри пустоту, чтобы выковать ключ. Ключ от двери домой.

А за окном, в тумане, возможно, уже бродили две тени – одна с безликой маской и секирой, другая – с щелкающими, судорожно дёргающимися манипуляторами. Две половинки сломанного целого, две формы одного и того же поражения. Он не хотел стать ни одной из них.

Он хотел стать тем, кто сломает дверь.

Глава 7: Черный щит

Циклы сжимались в тугое, монотонное кольцо: Сады, стена, наблюдения, редкие, осторожные разговоры с Карой.

Он продолжал вести дневник, но записи менялись. Меньше схем, больше отрывистых, нервных фраз. «Боль Кары – чистый резонанс. Моя – шум. Почему? Она искусственна. Её хаос – сконструирован. Может, в этом ключ? Сконструированный хаос легче направить?» Иногда он ловил себя на мысли, что пишет не для памяти, а для какого-то будущего читателя. Для того, кто найдёт этот гримуар после него. Гримуар. Кар его так назвал, в шутку. Он ее поддержал.

Именно тактика привела его к Каре в тот роковой цикл. У неё был приступ – сильнее обычного. Аскезана не было рядом, его вызвали на усиленный дозор из-за тревожной активности туманников у восточного сегмента. Кара лежала, скрючившись, в углу своей лачуги, и от неё исходил жар, как из раскалённой печи. Воздух дрожал. Её «неспящий цветок», кристалл, лежал рядом, и та самая искорка внутри него пульсировала в такт её судорогам, будто тоже страдала.

– Не могу… – выдохнула она, её слова были обожжены болью. – Всё… горит… Щит… Сделай щит, как тогда!

Меридиан стоял над ней, и в его голове столкнулись два импульса. Первый – человеческий, жреческий: помочь, успокоить, защитить. Второй – холодный, аналитический, безумный: Идеальный момент. Пик выброса. Чистый, неконтролируемый хаос. Если сейчас…

Он действовал на автопилоте. Не стал создавать знакомый, дрожащий барьер из памяти о свете. Он опустился на колени, схватил её за плечи – её кожа была обжигающе горячей – и впустил её хаос в себя.

Это было похоже на то, как если бы в череп влили расплавленный свинец. Боль была абсолютной, всесокрушающей. Он почувствовал, как что-то рвётся внутри его сознания, как сгорают нейронные пути. Но сквозь этот адский рёв его тренированный ум цеплялся за данные. Он снова увидел сломанный, ритмичный рисунок внутри неё – артефакт, треснувшее устройство сдерживания. И увидел, как в момент пика он резонирует не только с Туманом, но и с ним самим, с той холодной, чужеродной пустотой, что осталась после разрыва связи с Луной.

И чтобы удержаться, чтобы не дать боли разорвать его разум на куски, он инстинктивно потянулся к своей силе. Но его ум, искалеченный агонией, выхватил не образ Арисы. Он выхватил первый образ, который подсунула ему все эти недели шептавшая из колбы и из его собственных снов тьма. Образ двери. Тяжёлой, каменной, запертой. И ключа в виде сгустка пульсирующего тумана.

Щит, который он накинул на них обоих, был не серебряным.

Он был чёрным.

Густым, плотным, как жидкая ночь, с лиловыми, ядовитыми прожилками, пульсирующими в такт их совместному, искажённому сердцебиению. Он не дрожал. Он поглощал – жар Кары, её боль, её крик. Он сжимал её хаос, обволакивал, душил его холодом. И этот холод был не отсутствием тепла. Он был активной, агрессивной силой. От него на земле выступил иней, а воздух стал тяжёлым и вязким.

Это сработало. Хаос Кары схлопнулся, подавленный этой новой, чужеродной силой. Она обмякла, без сил, её дыхание выровнялось. Жар спал. Кристалл рядом потускнел, искорка в нём едва теплилась.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Даже вечный гул Тумана за стеной будто стих, прислушиваясь.

Меридиан опустил руки. Чёрный купол не рассеялся с шипением. Он медленно втянулся обратно в него, в точку между лопаток, оставив после лишь запах озона, холодной стали и сладковатой гнили. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. На них, чуть ниже запястий, где раньше были лишь бледные прожилки, теперь проступили трещины. Тонкие, чёрные, как чернильные паутинки, будто кожа была фарфором, а по нему ударили молотком. Они пульсировали слабым, лиловым светом.

И тогда он увидел их. Всех.

В дверном проёме, с лицом, искажённым яростью и смятением, стоял Аскезан. Он вернулся. Его драконья чешуя топорщилась, из горла вырывалось низкое, звериное рычание. Он видел, как Кара лежит без сил, и видел это… это что-то с трещинами на руках и холодом, веющим от него.

На пороге мастерской замерла Баллистра, сжимая в механической руке тяжёлую монтировку. Её глаза, цвета закалённой стали, сузились до щелочек. В них не было страха. Было расчётливое, яростное отвращение. Она смотрела не на человека, а на сбой в системе, на опасный, непредсказуемый фактор, который только что влез в её отлаженный ад.

Мордекайзер появился как из ниоткуда, его меч был уже в руке. Он не смотрел на Меридиана. Он смотрел на трещины. На эти чёрные знаки на коже. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала ледяная буря – не просто осуждение, а узнавание. Узнавание той самой скверны, против которой он когда-то клялся сражаться. Готовность была в нём абсолютной, чистой и безжалостной.

Последним подошёл Барден. Его лицо было пепельным, будто он только что видел смерть старого друга. Он смотрел на Меридиана не с гневом, а с бесконечной, всепоглощающей скорбью.

– Безумец… – прошептал старик, и его голос звучал как похоронный звон. – Ты прикоснулся. И он вошёл. Грань пересечена.

Безумец.

Меридиан – стоял под их тяжестью. Он чувствовал холод Тумана внутри, как новую конечность, как второй, более громкий пульс рядом с собственным сердцем. Он чувствовал ярость Аскезана, отвращение Баллистры, холодный приговор Мордекайзера.

А потом он увидел, как Кара, придя в себя, открывает глаза. Она увидела его. Увидела трещины. Увидела взгляды других. И в её золотых, только что очищенных от боли глазах расцвел сначала страх, потом непонимание, а потом – предательство. Глубокое, немое, детское предательство. Она отползла от него, к ногам Аскезана, и спрятала лицо в складках его одежды.

Этот взгляд ударил сильнее любого слова. Но даже сквозь эту боль, сквозь вину и стыд, пробивалось одно ясное, леденящее душу понимание.

Он был на правильном пути. Туман дал ему силу, которой не было у его богини. Силу, которая работала. Теперь он знал, как создать щит, способный сдержать что угодно. И знал цену.

Он медленно поднял голову. В его глазах, ещё человеческих, уже горел холодный, нечеловеческий огонь одержимости. Голос, когда он заговорил, звучал чужим – ровным, безэмоциональным, с лёгким, фантомным эхом, будто говорили двое.

– Мне нужна лаборатория. Отдельно. И образцы. Я найду отсюда выход.

Никто не ответил. Молчание было его ответом. Ответом был рык Аскезана, когда тот заслонил Кару своим телом. Ответом была презрительная гримаса Баллистры. Ответом был безмолвный, осуждающий взгляд Мордекайзера.

И ответом была бесконечная, уставшая печаль в глазах Бардена.

Безумец развернулся и пошёл. Не к выходу из лагеря, а вглубь, к заброшенной, проклятой пещере на самом краю поселения, о которой ему когда-то вскользь упоминали. Пещере, где, по слухам, пытался обосноваться другой «исследователь» до него.

Он шёл, не оглядываясь, чувствуя на спине тяжесть их взглядов. Его чёрные, треснувшие ладони сжимались и разжимались, привыкая к новой силе, что текла в них, холодная и податливая.

Первый шаг к тому, чтобы стать тем, кого они все будут бояться.

В ту ночь, в своей новой, чужой пещере, когда адреналин схлынул, его накрыло. Не раскаяние – галлюцинация. Яркая, как наяву. Он видел Кару. Не испуганную, не преданную. А улыбающуюся. Спокойную. Она сидела в луче несуществующего здесь солнца и поливала свой «неспящий цветок». И говорила: «Смотри. Всё просто. Не нужно бороться. Можно просто быть. И ждать».

Это видение было таким тёплым, таким мирным, что у него перехватило дыхание от тоски. Это был покой. Тот самый, о котором говорила Касима. Отказ от борьбы. Принятие.

И тогда он понял – это не память. Это предложение. Туман, вошедший в него, показывал альтернативу. Ложный свет в конце туннеля. Тихий, удобный конец.

Он сжал кулаки так, что чёрные трещины на руках побелели от напряжения. Нет. Он не примет этого. Он не станет ещё одним Барденом, вечным наблюдателем. Не станет Касимой, сросшейся с машиной. Не станет Сатикой, ходячей неотвратимостью. Он не станет тихим садовником в личном аду.

Он будет бороться. Даже если для этого придётся стать монстром. Даже если единственный свет, что у него останется, будет холодным и лиловым.

Он открыл свой дневник, нет, «Гримуар Безумца», как он теперь мысленно его называл, и вывел на свежей странице:

«Протокол трансформации инициирован. Побочный эффект: визуальные маркеры интеграции (трещины), изменение восприятия, галлюцинаторные предложения покоя. Сопротивление предложениям необходимо для сохранения операционной цели. Цель неизменна. Цена приемлема».

Он написал это, и его рука не дрогнула. Но глубоко внутри, под слоями льда и маниакальной решимости, что-то маленькое и жалкое – последний осколок жреца по имени Меридиан – тихо плакало. Оно плакало о доверии в золотых глазах, которое он только что растоптал. И о солнце, которое он, возможно, больше никогда не увидит.

Глава 8: Пещера Безумца

Пещера, которую он выбрал, не просто была заброшенной. Она была отвергнутой. Даже туманники, казалось, обтекали это место стороной, и воздух здесь был не просто холодным, а застойным. Пахло старой пылью, окисленным металлом и сладковатой гнилью, от которой щекотало в носу предчувствием болезни.

Вход был узкой расщелиной, скрытой завесой странных, чёрных лишайников, не излучавших света. Внутри пещера расширялась, образуя неровный зал с низким, нависающим потолком. И в углу, там, где слабый свет из расщелины терялся окончательно, лежало то, что осталось от его предшественника. Скелет, не человеческий и не эльфийский – кости были слишком длинными, суставы – слишком сложными. Череп был расколот, и из трещины рос тот же чёрный лишайник. Вокруг скелета на стенах были нацарапаны рисунки – не краской, а чем-то тёмным и блестящим, что до сих пор слабо пульсировало, откликаясь на шаги Меридиана. Астральные чернила, высохшая кровь, смешанная с конденсированным туманом. Безумец (он всё чаще думал о себе так, беззлобно, как о должности) оценил это как хороший знак. Наследственность.

Первым делом он перенёс сюда свои скудные пожитки и дневник, который теперь без тени иронии называл «Гримуаром Отчаяния». Вторым – выпросил (а по сути, молча забрал, пока Баллистра была поглощена починкой стены после недавнего наскока) несколько пустых колб, медную чашу для смешивания и длинный костяной пинцет из её запасов. Третьим – установил новые правила для самого себя.

Правило новое, первое: Порог не пересекать никому. Даже Бардену. Особенно Бардену.

Правило новое, второе: Молчание – лучший союзник. Разговоры только с подопытными (образцами, Карой) или с Силой (с Туманом, с тем, что шептало из глубин).

Правило новое, третье: Чувство вины – статистическая погрешность. Её нужно отсечь, как гнилой участок данных.

Он начал с малого. С образца А-1 в колбе. Капля конденсированного тумана вела себя как примитивный, но на удивление обучаемый организм. Он провёл серию экспериментов, записывая всё в «Гримуар».

· Эксперимент 1: Уколол палец и капнул кровь на внешнюю стенку колбы. Капля мгновенно метнулась к этому месту, начала биться о стекло, её форма вытягивалась в тонкую, жаждущую иглу. «Проявляет трофотаксис (движение к питательному веществу) и, вероятно, гемотаксис. Реагирует на боль (кровь) сильнее, чем на иные органические вещества».

· Эксперимент 2: Издал рядом с колбой резкий звук – ударил камнем о камень. Капля сжалась в тугой шар. «Реакция на вибрацию, возможно, как на признак опасности или… добычи?»

· Эксперимент 3: Сконцентрировался, попытавшись вызвать то чувство покоя, что использовал для серебряного щита. Никакой реакции. Затем позволил себе вспомнить момент паники, укола шипа, белизны. Капля пришла в яростное движение, её свет стал ярче, лиловее. «Ярко выраженный алготаксис/психотаксис. Питается/откликается на сильные негативные эмоции: страх, боль, отчаяние. „Покой“ и „свет“ игнорирует или отвергает».

Вывод был очевиден и ужасен: Туман питался страданием. Он не был нейтральной стихией. Он был паразитом, приспособленцем, расцветающим на боли. Язык записей в «Гримуаре» постепенно менялся, становясь более личным, одержимым. Сухие термины обрастали эмоциональными комментариями: «Образец демонстрирует отвратительную целеустремлённость. Голод – единственная истина этого места».

Следующим логичным шагом была Кара. Она не приходила. После инцидента с чёрным щитом Аскезан держал её при себе, а её взгляд, полный предательства, жёг Безумца даже на расстоянии. Он послал ей «приглашение» – гладкий, отполированный водой камень, на котором своей новой, тёмной магией (просто сконцентрировав холод изнутри) выжег символ: переплетённые рога и капля. Знак их родства (тифлинги) и её ценности (ключ-артефакт). Он положил камень у её лачуги, когда знал, что Аскезан на дежурстве.

Она пришла через два цикла. Стояла на пороге его пещеры, не решаясь войти, её пятнистая кожа бледнела от страха.

– Входи. Закрой за собой, – сказал он, не отрываясь от разборки кристалла, найденного в пещере предшественника. Голос звучал ровно, без прежней теплоты.

– Ты… что со мной сделал? Тогда. Этот… чёрный купол.

– Стабилизировал твою систему в момент критического отказа, – ответил он, ставя кристалл под свет гриба. – Твой контрольный механизм не просто сломан. Он резонирует с внешней средой. С Туман. Это усиливает твои всплески, но также делает их предсказуемыми. Я могу его починить. Но для этого мне нужно полностью понять его архитектуру. Дай мне ещё раз почувствовать твою магию. Контролируемо. На сей раз я буду готов.

Он был жесток в своей клинической прямоте. Не было утешений, только факты, диагноз и предложение лечения. И, к его удивлению, это сработало. Возможно, потому что в его новом, лишённом эмоций безумии было больше честности, чем в жалости других. Или потому что её боль была сильнее страха.

Она позволила ему «прослушать» её магию снова. Он делал записи, сравнивал вибрации с данными от колбы. И обнаружил невероятное: их частоты были обратно дополняющими, но в диссонансе. Её хаос был не просто антитезой стабильности тумана. Он был его изнанкой, вывернутой наизнанку и разорванной. Её кровь, её суть – не просто ключ. Она была противоядием и катализатором одновременно. В правильной пропорции, при правильном резонансе, она могла либо на время развеять туман, создать «пузырь» стабильности… либо, наоборот, сконденсировать его до состояния физической, разрывающей реальность двери.

Теория складывалась у него на глазах, как страшная мозаика. Для возвращения нужна дверь. Дверь требует якоря по эту сторону и приманки по ту. Якорем должен быть мощный, управляемый выброс энергии Туман. Приманкой – чистая, незапятнанная, усиленная тоска по дому. А ключом, стабилизатором этой взрывоопасной реакции… должна стать сущность, балансирующая на самой грани двух миров. Как Кара. Как он сам, всё больше становившийся гибридом.

Однажды, во время «тихого часа» (относительного затишья в гуле), он отважился выйти за пределы лагеря дальше обычного. Ему нужны были редкие кристаллы с геомагнитными аномалиями, которые, по его расчётам, могли усилить резонанс. Он шёл по забытому туннелю, когда гула словно поубавилось. Воздух стал… спокойнее. И он увидел поляну.

Не зелёный луг, конечно. Это была небольшая пещера, куда через трещину в высоком своде падал странный, рассеянный, серебристый свет – не солнце, а что-то иное, возможно, отражение каких-то далёких кристаллических пластов. В центре пещеры было озерцо абсолютно чёрной, неподвижной воды. И на его берегу, в этом призрачном свете, сидели они.

Касима и Сатика.

Касима сидела, скрестив ноги, её манипуляторы были неподвижны, сложены на коленях. Она смотрела на воду. Сатика стояла рядом, как всегда прямо, её секира была воткнута в землю. Она не патрулировала. Она просто стояла. И её пустая прорезь-лицо была направлена не на выход, а на Касиму.

Между ними не было слов. Не было движений. Было лишь событие. Тишина, которую они делили, была густой, почти осязаемой. Это не было счастьем. Это было прекращением войны. Капитуляцией без условий. Принятием.

Безумец смотрел, затаив дыхание, со странным чувством в груди – смесью зависти, отвращения и тоски. Они нашли свой покой. Отказались от борьбы. Стали частью пейзажа. Вот он, ее один альтернативный путь, – шептал холодный голос внутри. Можно перестать. Можно просто быть. Ждать, пока шум не станет тишиной.

Он сморгнул это чувство. Нет. Это не путь. Это поражение. Он не для того прошёл через всё это, чтобы стать ещё одним немым памятником отчаянию. Он вернётся. Или умрёт, пытаясь. Третьего не дано.

Он отвернулся и ушёл, оставив их в их немом, трагическом согласии. Его решимость стала только твёрже, отточенной, как лезвие.

Безумец вошёл в свою пещеру. Пришло время для последнего шага. Экспериментов с образцами и кристаллами было недостаточно. Ему нужен был источник знаний. Нужен был тот, кто управляет этим местом. Или, по крайней мере, наблюдает за ним.

Он достал «кричащий камень», заряженный болью Кары. Достал колбу с образцом А-1. И свой ритуальный кинжал, теперь почерневший и холодный. Он нарисовал на полу пещеры круг – не серебром, а своей собственной кровью, смешанной с истолчённым в порошок кристаллом. В центр круга поставил колбу и камень. А сам сел напротив, закрыл глаза и начал призывать.

Не молитвой. Не просьбой. Вызовом. Он сосредоточился на своём желании вернуться, на своей тоске по Арисе, на своей готовности заплатить любую цену. Он вложил в этот мысленный крик всю свою одержимость, всю свою холодную ярость, всё своё отчаяние. И направил этот импульс не в пустоту, а в самую гущу Тумана, в тот самый гул, что теперь жил в его костях.

Сначала ничего. Потом колба с образцом задрожала и лопнула. Туман вырвался наружу, но не рассеялся – он сгустился в центре круга. «Кричащий камень» взорвался, выпустив сокрушительную волну боли, которая ударила Безумца в грудь, но он удержался, впиваясь ногтями в ладони. Кровь текла по его рукам, смешиваясь с чёрными трещинами.

И тогда в центре круга, из сгустка тумана и боли, проступила фигура.

Не монстр. Не демон. Скука, облечённая в форму. Высокий, невероятно худой силуэт в рваных, бесконечно древних одеждах, свисающих, как паутина. Лица не было видно – его скрывала глубокая тень капюшона. Но из этой тени на Безумца смотрели два тусклых, холодных огонька, как угли в пепле.

– Наконец-то, – прозвучал голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в сознании, сухой, как шелест высохших листьев, древний и бесконечно уставший. – Очередной червь, точащий стену своей тюрьмы. Но ты другой. Ты точишь ее очень громко. И очень… настойчиво.

Безумец не встал. Он смотрел на фигуру, чувствуя, как холод внутри него отзывается на этот голос, как струна на созвучную.

– Ты – страж этого места?

– Я – его привычка. Его самая старая и самая глубокая привычка. Имя – Картус. Если это важно. А ты – трещина. Интересная трещина. В тебе есть и якорь в другом мире (любовь, какая наивность), и проводник в этот (тьма, растущая в тебе). Ты разорван. И поэтому интересен.

– Я хочу пройти обратно.

– Все хотят. Но ты готов платить. Ты уже платишь. Своей плотью. Своим рассудком. – Огни в капюшоне мерцали. – Но для двери нужен… импульс. Разрыв. Жертва, которая разорвёт паутину реальности в конкретном месте. Я дам тебе знания. Силу управлять туманом, как кровью в твоих венах. А ты… ты принесёшь мне жертву. Ту, чья нить резонирует с твоей. Ту, чья смерть откроет проход не только для тебя, но и… для меня. Мне тоже наскучило это место.

В сознание Безумца ворвался образ – яркий, чёткий. Карта Туманных Земель, как паутина, и на ней – точка схождения всех нитей. Узел. И рядом – образ Кары, её спутанный, яркий клубок энергии, болезненно переплетённый с его собственной, чёрной нитью.

Сделка. Цена. Он знал, что это неизбежно. Картус не был злодеем. Он был естественной силой этого места, его тюремщиком и его квинтэссенцией. Он предлагал не зло, а обмен энергиями, симбиоз. Ты – мне дверь наружу, я – тебе дверь домой.

– Я согласен, – мысленно ответил Безумец.

– Тогда слушай…

Знание хлынуло в него потоком – не словами, а чистыми концепциями, схемами, картами. Он узнал, где находится Узел. Узнал, как построить ритуальный круг, чтобы сфокусировать энергию. Узнал, что смерть Кары в этом круге, в момент резонанса её хаоса с энергией, привлечённой через «кричащий камень», разорвёт ткань. И этот разрыв станет дверью.

Когда видение рассеялось, Картус исчез. В пещере снова было пусто. Безумец лежал на полу, из носа и ушей текла тёмная, почти фиолетовая кровь. Голова раскалывалась. Но на его лице, в его лиловых глазах, было не страдание, а озарение. Он всё понял. Всю механику этого ада. Цену билета домой.

Он поднялся, стёр кровь. Достал «Гримуар». На чистой странице он начертил карту Узла. Составил список необходимого для ритуала. Всё было готово. Не хватало только ключа. И жертвы.

Он посмотрел на свои руки, на чёрные трещины, которые после контакта с Картусом стали глубже и ярче. Он был почти готов. Почти.

Осталось лишь сделать последний, самый страшный шаг. Заманить доверие в ловушку. И обменять его на призрачный шанс вернуться к свету.

Он погасил светильник. В абсолютной темноте его глаза светились слабым, зловещим лиловым светом – светом Тумана, который теперь был его частью. Он попытался думать об Арисе. Но образ её лица был размыт, будто увиденный сквозь толщу мутной, ледяной воды. Чётче, ярче, болезненнее был образ двери. Тяжёлой, каменной, запертой. И ключа у него в руке.

Он протянул руку в темноту, сжал кулак, словно держа тот самый ключ. Холод изнутри ответил ему пульсацией, обещанием.

Глава 9: Кровь для двери

Тишина в лагере после ухода Безумца была не отдыхом, а задержкой дыхания. Все знали. Барден сидел у своего камня, не двигаясь, его взгляд был устремлён в ту точку в тумане, где исчезла чёрная фигура. Баллистра яростно лудила треснувшую стену, но её движения были резки, почти истеричны. Мордекайзер стоял на посту, но его спина, обычно прямая как клинок, слегка сгорбилась под тяжестью неизбежного. Аскезан рычал, метаясь по лагерю, как зверь в клетке, чуя беду, но не зная, откуда ждать удара.

Кара сидела в их с Аскезаном лачуге, обхватив колени. Страх был знакомым одеялом, но сейчас под ним сквозило новое, леденящее чувство – предчувствие пустоты. Она чувствовала слабый, навязчивый зов. Не голос, а вибрацию в самой кости, отголосок того чёрного щита, что когда-то спас и покалечил её. Он звал.

Безумец шёл по Туманным Землям не как путник, а как часть ландшафта. На седьмой цикл он вышел к Узлу – разлому в самой ткани восприятия. Воздух мерцал, как над раскалёнными камнями. В центре висело зияние – вертикальный разрыв, внутри которого клубилась материя всех страхов и несбывшихся надежд.

Он разбил лагерь в стороне. Достал «Гримуар». Углём, смешанным с его тёмной кровью, начертил на камне схему ритуала. Всё было готово. Осталось позвать ключ.

Он закрыл глаза, ухватился за чёрную нить, тянувшуюся к Карe, и послал импульс: «Спокойствие. Конец боли. Доверься. Приди.»

Она пришла на рассвете. Одна.

Он встретил её у пещеры с синими грибами. Она вздрогнула, увидев его – тёмные прожилки, лиловые глаза, тяжесть, исходившая от него волнами, запах влажной земли и озона.

– Ты… обещал, – выдохнула она.

– И сдержу, – голос его звучал чужим, с подспудным гулом. – Но место силы – дальше. Там, где законы этого мира тоньше.

Он вёл её быстро, почти не скрываясь. Говорил о «симптомах выздоровления мира», а она, заворожённая, верила.

Когда они вышли на поляну перед Узлом, она замерла. Даже её искажённое восприятие среагировало на абсурдную, разрывающую разум реальность этого места.

– Нет… – простонала она. – Здесь всё… кричит…

– Это и есть истина этого места, – перебил он, его рука, холодная и твёрдая, сомкнулась на её запястье. – Твой внутренний огонь встретится с геометрией разлома. Доверься.

Он повёл её через круг из обсидиановых осколков. Она шла, как лунатик.

– Ляг, – мягко приказал он, указывая на плоский тёмный камень в центре – алтарь.

Она повиновалась. Её тело легло на холодную поверхность, глаза, широко раскрытые, отражали бесконечную, треснувшую черноту.

Ритуал начался. Он поднял обсидиановый клинок. Надрезал свою ладонь – чёрная, лиловая кровь упала на алтарь с шипением. Затем взял её руку.

– Миг боли, – солгал он в последний раз. – И долгожданный покой.

Лезвие блеснуло – быстрый, точный надрез на её запястье. Алая, почти светящаяся кровь хлынула, смешиваясь с его чёрной.

Мир взорвался.

В этот момент с краю поляны раздался рёв, от которого задрожала земля.

Аскезан.

Драконорождённый ворвался на поляну, сокрушая обсидиановые осколки круга могучими ударами. Его чешуя дымилась от ярости, глаза пылали багровым огнём. За ним, в разрыве тумана, появились остальные.

Баллистра – с дымящимся, многоствольным арбалетом, её лицо искажено гримасой холодной ярости.

Мордекайзер – его меч был обнажён, и от клинка исходило тусклое, упрямое свечение, последний отзвук забытой клятвы.

Барден – шёл последним. Его лицо было пепельным, глаза – двумя бездонными колодцами скорби.

– ОСТАНОВИ ЕГО! – взревел Аскезан, бросаясь вперёд, не видя ничего, кроме тела Кары на алтаре.

Но круг, активированный кровью, стал барьером. Аскезан ударился о невидимую стену, отбросившую его с силой. Он отлетел, оглушённый, но тут же вскочил, готовый биться насмерть.

И тогда вмешался Барден. Старик не побежал в атаку. Он поднял дрожащие руки, и из его ладоней потянулись не нити воспоминаний, как позже, а тусклые, полупрозрачные плёнки серого света. Они обволокли Аскезана, Баллистру, Мордекайзера – хрупкие, дрожащие щиты. Не для атаки. Для защиты от того всепроникающего отрицания, что исходило от Безумца и Узла. Щиты гасили часть леденящего гула, позволяя дышать, думать, действовать. Но с каждым мгновением Барден бледнел. Из его носа и ушей струйками потекла тёмная, почти чёрная кровь. Он держал щиты, молча, как старый дуб, держащийся корнями за край обрыва, пока его не смоет в пропасть.

– К СТЕНЕ! КРУГ ДЕРЖИТСЯ НА ЕГО КОНЦЕНТРАЦИИ! – заорала Баллистра, её арбалет загрохотал, выстреливая тяжёлыми болтами, начинёнными алхимическим зарядом. Они пролетали сквозь серую пелену щита Бардена, теряя часть силы, но всё равно впивались в барьер, и с каждым ударом тот дрожал, звонко треща, как лёд. Меридиан вздрагивал – каждое попадание било по его связи с ритуалом, отвлекая драгоценное внимание.

Мордекайзер действовал иначе. Он не стал бить в барьер. Вместо этого он начал методично, как сапёр, подрывать его основу. Его меч, испуская тот же тусклый серебряный свет, вонзался в землю у самого края круга, и там, где лезвие касалось камня, обсидиановые осколки ритуальной разметки темнели и крошились. Это была не яростная атака, а холодное, системное уничтожение. Каждый удар меча был точным, выверенным, словно он разбирал не стену, а логическую ошибку в самой реальности. Барден, чувствуя это, направлял часть своего щита на паладина, гася обратные волны чужеродной энергии, что вырывались из трескающегося круга.

Безумец чувствовал напряжение. Его холодная ясность дала трещину. Гнев, чёрный и кипящий, поднялся из глубин. Они, жалкие, измученные тени, смеют мешать? После всего, что я прошёл?

– Баллистра! – крикнул он, его голос с подспудным гулом перекрыл скрежет и выстрелы. – Ты, с твоим умом! Ты должна понимать! Это – единственный путь! Математика реальности! Всё остальное – медленная смерть в серой трясине!

Баллистра, перезаряжая арбалет, на мгновение замерла. В её глазах, полных ярости и сажи, промелькнуло нечто – не понимание, а острая, едкая ирония. И что-то ещё… знакомое ему безумие, но своё, дворфийское, направленное вовне.

– Понимаю, – проскрежетала она, и её губы растянулись в оскале, в котором не было ни капли юмора. – Понимаю, что ты стал тем, против чего мы тут стену ставим. И знаешь что, учёный? Любую систему можно сломать… правильным гвоздём в правильную дырку!

Она швырнула под ноги не болт, а небольшой, тёмный, потрескавшийся камень, который выхватила из-за пояса. Он ударился о землю с сухим щелчком.

Меридиан узнал его. Это был тот самый резонатор. Примитивный резонатор боли.

Камень не взорвался. Он завибрировал. Тонко, пронзительно, на частоте чистой, неконтролируемой агонии. Это была не направленная атака – это был сигнал. Крик в эфир.

Безумец почувствовал, как что-то дрогнуло не в барьере, а в самой ткани Тумана вокруг поляны.

– Что это за… – начал он, но не закончил.

Из густой завесы тумана, не с тропы, а прямо на них, с рёвом рассекая серую пелену, вылетела секира.

Чёрное лезвие, вращаясь, просвистело в сантиметре от головы Меридиана и вонзилось в алтарь рядом с Карой, звонко ударившись о камень. От удара треснул обсидиановый круг. Ритуал дрогнул.

И из тумана, движимая не патрульным маршрутом, а слепой, яростной целеустремленностью, выплыла Сатика. Она была огромной – на голову выше Безумца, и её худоба лишь подчеркивала неестественную, скелетную длину конечностей. Её безликая пластина была обращена прямо на источник вибрации – на камень Баллистры, на алтарь, на Безумца. В её движениях не было привычного ритма – была звериная, неудержимая скорость. Она рванулась вперёд, чтобы выдернуть свою секиру, и каждый её шаг отдавался в земле глухим ударом.

Рядом с ней, почти на четвереньках, выскочила Касима. Её хитиновые манипуляторы дёргались и щёлкали в бешеном ритме, глаза были дикими, полными не разума, а чистого, животного ответа на зов боли. Она не видела друзей или врагов. Она видела разрыв, диссонанс, источник страшного звука – и рвалась к нему, как мотылёк на огонь, но с когтями и стальными щупальцами.

Боль Кары… камень Баллистры… они как маяк! – пронеслось в голове Безумца с леденящей ясностью. Он хотел привлечь силу Туман, но привлёк его самых страшных, непредсказуемых обитателей. Тех, кто чувствовал нарушение порядка сильнее всех.

Теперь он оказался в тисках. С одной стороны – координированная, смертоносная ярость его бывших товарищей, прикрываемых угасающими щитами Бардена. С другой – слепая, неумолимая ярость самых страшных порождений этого ада, для которых он стал одновременно угрозой и целью.

Ярость внутри него, до этого холодная и расчётливая, вспыхнула белым калёным пламенем. ВСЕ. Они ВСЕ мешают. Каждый. Последний.

– ХВАТИТ! – взревел он, и его голос перестал быть человеческим, превратившись в гул разверзающейся бездны.

Он отпустил внешнюю защиту круга, чтобы бросить все силы на атаку.

Барьер лопнул с оглушительным хлопком. Волна силы отбросила Аскезана и Мордекайзера. Серые щиты Бардена разбились, как стекло; старик с силой ударился спиной о камень, кровь хлынула у него изо рта. Но теперь Безумец был открыт.

Аскезан воспользовался этим первым. С рёвом, игнорируя всё, он бросился к алтарю, чтобы вырвать Карy. Баллистра, выхватив тяжёлую монтировку, ринулась на Меридиана сбоку, её цель – сломать ему колени, повалить, обездвижить.

Но быстрее всех оказалась Сатика. Она вырвала секиру из алтаря одним мощным рывком и, не замедляясь, нанесла ею сокрушительный вертикальный удар сверху вниз – удар, рассчитанный не на скорость, а на грубую, абсолютную силу, способную раскрошить скалу.

Безумец не стал ловить лезвие. Он отпрыгнул в сторону, и чёрный металл с оглушительным звоном врезался в камень там, где он стоял мгновение назад, оставив глубокую трещину. Инерция удара была такова, что даже Сатика на мгновение замерла, выравнивая равновесие. В этот миг Мордекайзер, поднявшись, ринулся вперёд. Его меч, пылающий теперь ярче, описал короткую дугу и вонзился Безумцу в бок. Не глубоко – доспех, пропитанный туманом, поймал удар, – но святая энергия, впрыснутая в рану, жгла как раскалённый гвоздь. Безумец скривился, впервые за весь бой почувствовав не просто боль, а нечто, что пыталось отвергнуть саму его новую природу.

Используя эту задержку, Барден, кашляя кровью, поднял руку. Из его пальцев вытянулись не щиты, а серые, липкие нити, похожие на паутину из пепла. Они обвили ноги Безумца, пытаясь сковать его движения. Это не было силой – это было замедлением, сопротивлением самой материи. «Не дай ему… сконцентрироваться…» – прохрипел старик, и кровь потемнела на его губах.

Безумец рванулся, разрывая нити, но они тянулись, как резина, замедляя его. В этот момент Аскезан, отброшенный от алтаря новой вспышкой энергии Узла, снова врезался в него, на этот раз сзади, обхватив могучими руками и сжимая, пытаясь сломать рёбра. Они свалились на камни, и закипела слепая, звериная борьба. Когти драконорождённого рвали одежду и плоть. Но удары Безумца были точными, безжалостными – каждый бил в сустав, в уже повреждённую чешую.

Касима, тем временем, не атаковала его напрямую. Как паук, она бросилась на сами щупальца тумана, что уже начинали вытягиваться из Узла, привлечённые кровью и болью. Её манипуляторы впивались в полупрозрачную субстанцию, не разрывая её, а вытягивая, переплетая, создавая хаотичные узлы. Она вплеталась в его магию, как паразит, нарушая чистоту потока. Острая, чужая боль ударила в сознание Безумца – его связь с силой Тумана искажалась, фокус расплывался.

– ДЕРЖИ ЕГО! – крикнула Баллистра, нанося удар монтировкой по спине, когда он пытался подняться. Удар пришёлся вскользь, но боль была огненной, отвлекающей.

И тогда Сатика, вырвав секиру из камня, пошла в новую атаку. Она не пыталась бить его прямо – она начала методично, с размаху, рубить землю вокруг, создавая воронки и груды щебня, сужая пространство для манёвра, ломая устойчивость под его ногами. Каждый удар вызывал мини-землетрясение. Безумец, сковываемый Барденом, атакуемый Аскезаном и Мордекайзером, вынужден был постоянно уворачиваться, теряя равновесие.

Ярость Безумца кипела. Он был окружён. Его били со всех сторон. Каждый удар, каждое вмешательство отдаляло его от цели. От Арисы. От дома.

Нет. НЕТ. Я не позволю. Не позволю этим теням, этим обломкам, этому… ЭТОМУ ДОЛГУ В ПЛОТИ…

Он с силой отшвырнул от себя Аскезана, вставшего на мгновение на колено, и рванул ноги, наконец разорвав серые нити Бардена. Старик вскрикнул от обратной связи и рухнул на колени. Взор Безумца, полный лилового огня, упал на Касиму, которая продолжала рвать ткань его магии. Он направил на неё руку, готовясь выпустить сгусток разъедающей пустоты.

И в этот миг произошло нечто странное. Барден, падая, инстинктивно простёр руку не к Безумцу, а к Касиме. Последние крохи его силы вытянулись в хрупкий, трепещущий серый купол, накрывший её. Это была не защита от Безумца – это была защита от всего мира, жалкое подобие укрытия. Касима, поглощённая своей работой, даже не заметила. Но Сатика, готовившаяся для очередного разрушительного удара по земле, на мгновение замерла. Её безликая пластина повернулась к Бардену. И – кивнула. Один раз, коротко и резко, словно отдавая честь, или подтверждая некий древний, безмолвный договор. Потом она снова обратилась к Безумцу, и её секира занеслась для новой атаки.

Этот кивок, этот акт немого признания между двумя древними стражами этого ада, стал последней каплей. Всё человеческое в Безумце, всякая тень сожаления или сомнения, сгорело в одночасье в печке чистой, всепоглощающей ярости. Даже здесь, даже в этом хаосе, у них есть свои союзы, своя верность. А у меня… у меня только дверь. И они стоят перед ней.

– ДОВОЛЬНО! – прогремел он, и из его груди, изо рта, из самых глаз хлынула не волна тумана, а сконцентрированный луч абсолютного, отрицающего ничто. Он ударил не в Касиму, а в Сатику, в её массивную, неудержимую фигуру.

Это не был огонь. Это было стирание.

Луч ударил ей в центр массы, в грудь. Её доспех, её плоть, сама её субстанция не загорелись и не расплавились. Они начали терять определение. Края стали расплываться. Частицы отделялись и, не падая, растворялись в воздухе, превращаясь в мелкий, холодный пепел забвения. Процесс был не мгновенным, а мучительно медленным, словно реальность с неохотой отпускала эту древнюю форму.

Сатика замерла. Её секира, уже занесённая для удара, остановилась в воздухе. Она не издала звука. Но её фигура колебалась, теряя форму, начиная оседать.

Безумец, захлёбываясь яростью, отвернулся от неё, нацеливаясь на Касиму, всё ещё копошащуюся под куполом Бардена. Он видел, как паладин Мордекайзер, собрав последние силы, бросается вперёд, чтобы прикрыть старика и безумную инженера. Все. Мешают.

В этот последний миг, когда он уже не смотрел на неё, Сатика совершила своё финальное движение. Вся её распадающаяся сущность рванулась вперёд в последнем, абсолютном порыве долга. То, что осталось от её руки, сжалось в подобие кулака вокруг призрака рукояти. Полупризрачное лезвие из пепла и памяти взметнулось в короткой, страшной боковой атаке, направленной в висок Безумца.

И рассыпалось. В сантиметре от его кожи. Распалось на безвредное облачко серой пыли, которое лишь обволокло его на мгновение, не причинив вреда. Вместе с лезвием окончательно распалась и она сама – последние очертания её огромной, вечной формы осели на землю, превратившись в ту самую небольшую кучку холодного, абсолютно инертного пепла. На мгновение в воздухе повис эхо-скрежет, и он тоже затих.

И эту новую тишину разорвал звук.

Не крик. Не слово. А протяжный, скрежещущий, животный вой, полный такой первобытной боли, что кровь стыла в жилах даже у Аскезана. Это выла Касима.

Она ползла к месту, где рассыпалась Сатика, её хитиновые манипуляторы дёргались в судорогах. Она не плакала. Она выла, тычась лицом в пыль, пытаясь собрать её дрожащими, механическими пальцами, которые только разбрасывали пепел ещё сильнее. Она набирала его в ладони, подносила к своему лицу, и из её горла вырывалось нечленораздельное бормотание – звуковая схема крушения, распад последнего узла, связывавшего её с хоть каким-то подобием порядка. Она потеряла свою тихую спутницу по Поляне, часть своего немого, ужасного равновесия.

Этот вой, эта картина безутешного, нечеловеческого горя на миг остановили всех. Даже Безумца. Он стоял, тяжело дыша, его раны сочились лиловой мглой, и смотрел на сломанную Касиму, на прах Сатики. Что-то дрогнуло в глубине его лиловых глаз – не раскаяние, а холодное, бездонное понимание цены. Он не просто убил. Он стёр. Он обратил в пыль.

– ЧУДОВИЩЕ! – хриплый крик Баллистры вернул всех к реальности. Дворфийка, вся в крови и саже, с лицом, искажённым ненавистью и отчаянием, уже перезарядила арбалет. – ТЫ ВСЁ РАЗРУШИЛ! ВСЁ!

Она выстрелила. Тяжёлый болт, начинённый алхимической взрывчаткой, вонзился Безумцу в ногу и разорвался с оглушительным грохотом. Он шатнулся, из развороченной плоти хлестнули сгустки лиловой субстанции. Впервые за весь бой на его лице отразилась настоящая, физическая агония.

Мордекайзер воспользовался моментом. Не с криком, а с тихим, сосредоточенным выдохом, вложив в удар всю свою сломанную веру, он ринулся вперёд. Его меч, светящийся последним тусклым серебром, пронзил Безумца насквозь, выше талии, выйдя наружу над лопаткой.

Безумец взвыл. Но не от боли от стали – от боли от святой энергии, которая жгла его изнутри, как раскалённый штырь. Он схватился за клинок, и его пальцы зашипели, обугливаясь. С рычанием, с нечеловеческой силой, он стал выталкивать меч из своего тела, дюйм за дюймом.

И тогда в бой вступил Барден.

Старик не спешил. Он медленно, с трудом поднялся и пошёл к Безумцу. Его руки не были сложены для удара. Они были раскрыты, ладонями вперёд, будто для объятия. И из этих ладоней, из самых глубин его древней, истощённой души, потянулось не пламя и не лёд. Потянулись нити.

Не магические. Не материальные. Нити воспоминаний. Тихий свет его кельи. Запах воска и трав. Усталая улыбка после долгого ритуала. Шёпот молитвы в предрассветной тишине. Горьковатый вкус неудачи. Тёплое, живое пожатие руки Арисы. И – самое острое – доверительный, испуганный взгляд Кары, когда она протянула ему свой «неспящий цветок».

Это была не атака. Это была память. Поток того, кем был Меридиан. Всего, что он оставил, всего, что предал.

Нити впились в Безумца. Не в тело – в то, что когда-то было душой.

Он застыл. Его борьба с мечом Мордекайзера прекратилась. Лиловый свет в его глазах затрепетал, померк. На его лицо, искажённое болью и яростью, вернулось на миг что-то знакомое – растерянность, человеческая боль, скорбь.

Он увидел их. Не врагов. Аскезана с его звериной преданностью. Баллистру с её яростным стремлением созидать даже в аду. Мордекайзера с его непоколебимым, пусть и сломанным, долгом. Касиму, рыдающую над пеплом своего единственного подобия семьи. И Бардена… Бардена, который смотрел на него не с ненавистью, а с бесконечной, уставшей любовью к тому, кто был, и к тому, кто мог бы остаться.

Внутри него, под тоннами тумана и безумия, что-то маленькое и окровавленное – последний осколок жреца – заплакало. Оно скулило по каждому из них. По доверию, которое он использовал. По дружбе, которую растоптал. По той странной, уродливой семье в аду, которую он предал ради семьи в раю.

– Бар… ден… – его губы, потрескавшиеся от внутренней горечи, дрогнули, пытаясь сложиться в слово, в имя.

В его глазах на секунду вспыхнуло чистое, немое отчаяние. В эту секунду он вспомнил песни старика и как даже Мордекайзер тихо улыбался от частушек Баллистры. Как Аскезан в перерыве от работы протягивал ему бурдюк с водой.

Он мог бы остаться. Он мог бы остановиться сейчас. Пасть на колени и принять их гнев, их боль, их прощение или казнь. Быть частью этого проклятого, но ЖИВОГО места. Не Безумцем. Просто… сломанным человеком среди других сломанных людей.

Это длилось одно сердцебиение.

Потом из развороченной раны на его животе, из пронзённой груди, хлынул не поток крови, а густой, лиловый туман. Не воспоминаний. Не боли. Первозданной, всепоглощающей пустоты Туманных Земель. Туман, который был теперь его плотью и кровью.

Нити воспоминаний, протянутые Барденом, не порвались – они растворились. Словно их никогда и не было. Старик отшатнулся, будто получив физический удар в самую душу, кровь выступила у него из носа и ушей. Он упал на колени, не в силах удержать натиск той пустоты, которую он попытался заполнить светом прошлого.

Человечность в глазах Безумца погасла. Её сменило нечто худшее: не ярость, а леденящая, абсолютная пустота. Пустота, в которой не осталось места даже для скорби по самому себе.

Он медленно, с тихим скрежетом, вытащил меч Мордекайзера из своего тела и бросил его к ногам паладина. Рана мгновенно затянулась живой, колышащейся мглой, сгустком тьмы, которая пульсировала в такт Узлу.

– Я… не он, – проскрежетал он, и его голос был уже просто шумом, гулом, звуком смыкающегося тумана.

Он больше не смотрел на них. Он повернулся к алтарю, к умирающей Каре, к треснувшему Узлу. Его спина, прямая и неумолимая, была ответом на все их мольбы, всю их ярость, всю их боль.

Больше никто не мог ему помешать. Они были сломлены – физически, магически, эмоционально. Они видели, как на миг вернулся тот, кого они даже по-своему полюбили, и как он навсегда ушёл, оставив после себя только эту всепоглощающую, туманную пустоту.

Ритуал достиг пика. Кара на алтаре вздрогнула в последний раз. Из её груди вырвался не свет и не тьма, а чистый, серебристо-багровый вакуум – звук разрываемой души. Он ударил в Узел.

Раздался звук, для которого не было слов. Звук рвущейся вселенной.

И из треснувшего Узла медленно, величаво стал выходить Картус. Скелетообразная фигура в лохмотьях из пыли и тени. Он не смотрел на дерущихся. Он смотрел на Безумца. Исполнение договора.

Безумец обернулся, наконец оторвавшись от алтаря. Его работа была сделана. Перед ним стояли его бывшие товарищи – израненные, в ярости, в отчаянии. Аскезан, с трудом поднимаясь, рвал когтями землю, глотая рык боли и ярости. Баллистра, с лицом в саже и крови, пыталась встать на колено. Мордекайзер опирался на меч, его доспехи были покрыты пылью забвения. Касима бормотала что-то, свернувшись в клубок рядом с горсткой пепла. И Барден. Старик сидел, прислонившись к камню, и смотрел на него. В его древних глазах не было упрёка. Только бесконечная, усталая печаль. Он будто всегда знал, чем это кончится.

– Деревня без названия потеряла своего Безумца, – тихо, но чётко сказал Барден. – А мир – своего жреца. Что осталось, Меридиан?

Меридиан.

Услышав своё старое имя, он вздрогнул. На миг в его лиловых глазах мелькнуло что-то человеческое – растерянность, боль. Но это был лишь миг.

Потому что за его спиной разлом засиял ослепительным, болезненным светом. Он почувствовал знакомый запах – воска, старых книг, ладана. Дом.

Он медленно выпрямился. В его руке материализовался клинок из сгущённого, звёздного тумана – холодный, абсолютно чёрный, отражающий лишь пустоту.

– Осталось, – сказал он чужим, эхом множества голосов, – закончить начатое.

И шагнул назад, в разверзающийся свет разлома, оставляя позади своих проигравших товарищей..

А за ним, неспешно, как хозяин, возвращающийся в свои владения, последовал Картус.

Разлом сомкнулся с тихим, окончательным хлопком. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием драконорожденного, бежавшего к опустевшему алтарю, и тихим, безутешным рыком, вырвавшимся из его глотки, когда он упал на колени рядом с бездыханным, опустошённым телом Кары.

Глава 10: Исповедь

Белый туман сомкнулся, разрезанный светом из коридора и её беззвучным криком. Последнее, что он видел, – её протянутую руку, пальцы, почти сомкнувшиеся с его.

А потом – камень. Холодный, шершавый, пахнущий пылью и… ладаном.

Меридиан лежал на полу, вдавленный в каменную плиту тяжестью, которую невозможно было измерить. Не весом тела – весом возвращения. Воздух вырывался из его лёгких хриплым, неровным стоном. Он ощущал каждую рану: глубокие царапины от когтей Аскезана горели под кожей, место удара взрывным болтом Баллистры пульсировало тупой, раскалённой болью, а рана от меча Мордекайзера, казалось, заморозила ему душу. Но это было ничто. Главная пустота была внутри. Там, где раньше жил тихий, тёплый свет – ответ Луны на его молитвы, – теперь стоял сплошной, низкий гул. Саундтрек Туманных Земель. И запах… Запах влажной земли, металла и тихого тления. Он принёс его с собой.

Он лежал, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в знакомые швы между камнями пола своей кельи. Своей. Книги стояли ровными рядами. На столе – развёрнутый свиток с его же почерком, чернильница, перо. Всё на месте. Безупречно. Мёртво. Как склеп.

Шорох. Едва слышный. Из глубины коридора.

Шаги. Быстрые, лёгкие. Знакомые до физической боли.

Прежде чем он смог поднять голову, в дверном проёме, залитая мягким светом ночника, возникла она.

Ариса.

В простом льняном ночном платье, босиком, с распущенными серебристыми волосами, спадавшими на плечи. На её лице не было и тени сна – только глубокая, вписанная в морщинки у глаз и у рта усталость долгого, безнадёжного ожидания. Недели? Месяцы? Время здесь текло иначе.

Их взгляды встретились.

В её сиреневых глазах мир рухнул и собрался заново за долю секунды. Неверие, леденящий шок, щемящая, почти болезненная надежда – и нахлынувшая, сметающая все плотины волна чистой, неконтролируемой радости.

– Мери… – её голос сорвался, стал хриплым, сдавленным шёпотом. – Это… призрак? Сон?

Он попытался подняться на локоть, но тело, перестроенное для выживания в аду, залитое чужеродной силой, не слушалось. Оно было якорем, вбитым в родной камень. И он увидел, как её взгляд, скользнув по его разорванной, пропитанной странной лиловой влагой одежде, по живым, пульсирующим тёмным трещинам на его руках и шее, на миг затуманился чистым, животным страхом. Не перед ним. Перед тем, что он принёс.

Но страх прожил мгновение. Его смыло.

Она ринулась вперёд.

– НЕТ! – вырвалось у него, и он отпрянул, ударившись спиной о стену. Звук его голоса был чужим – надтреснутым, с подспудным гулом, тем самым, что наполнял Узел. – Не подходи. Не сейчас.

Она замерла в двух шагах. Её руки, уже протянутые для объятия, задрожали и бессильно опустились. Боль в её глазах была острее любого клинка.

– Ты… ранен… – прошептала она, и в её голосе была та самая, знакомая, «Арисова» тревога, от которой что-то старое и мёртвое сжалось внутри него. – Что они с тобой сделали? Где ты был?

Он с трудом покачал головой, отводя взгляд. Смотреть на неё было невыносимо. Она была слишком живой. Слишком настоящей. Слишком… сложной.

– Не «они», – хрипло сказал он. – Я. Я сделал это. Чтобы… чтобы пройти через всё. Чтобы вернуться.

Он поднял на неё глаза, и в его лиловых, бездонных зрачках отразилась не история, а её чёрная изнанка.

– Я был в месте без названия, – начал он, и слова текли тяжело, как густая смола. – Где нет солнца. Только туман, гул и… остатки. Остатки тех, кого забыли, потеряли или выбросили. Они выживали там. Среди грибов, светящихся ядовитым светом, и червей, которых ели. Среди существ из тумана, которые пожирали камень и память.

Он замолчал, переводя дух. Боль в ранах напоминала о себе, но была далекой, как чужой сигнал.

– Там были другие. Старик Барден… он научил меня слушать шум и не слышать в нём голосов. Баллистра, которая чинила стену из костей и ненавидела всё магическое. Мордекайзер, который всё ещё искал, кому служить. И… – его голос дрогнул, – Кара. Тифлинг. Как я. Но… искусственная. Сломанная. Она боялась всего, но доверяла мне. Показывала мне камень с искоркой внутри, пела ему песни, чтобы ему не было одиноко.

Он закрыл глаза, ненадолго, пытаясь отгородиться от яркости этих воспоминаний. Но они жгли изнутри.

– Я искал способ вернуться. Изучал туман. Он… реагировал на боль. На отчаяние. Я нашёл способ использовать его силу. Для защиты. Для… большего. – Он открыл глаза, и в них не было оправданий. Только пустое признание. – Я использовал её. Её боль. Её доверие. Я превратил её в ключ. В расходный материал для ритуала.

Ариса стояла неподвижно. Слёзы катились по её щекам беззвучно, но её лицо было каменным.

– Я заключил сделку, – продолжил он, голос становясь ровнее, пустее. – С существом, которое там обитало. Оно дало мне знание. Как открыть дверь. Ценой… её жизни. И я это сделал. Я повёл её к месту силы, положил на алтарь и… – он сжал кулаки, и тёмные трещины на костяшках побелели от натяжения, – и принёс в жертву. Чтобы разорвать ткань между мирами. Чтобы проложить путь домой.

Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде была мука, лишённая даже отчаяния.

– Другие пытались остановить меня. Баллистра, Касима, Мордекайзер, Аскезан… который защищал Карy. И ещё одна… Сатика. Она была как сила природы. Долг, облечённый в плоть. Я… я стёр её. Обратил в прах. Просто потому, что она мешала. Потому что на пути к тебе все стали помехами. Переменными, которые нужно было обнулить.

Теперь и её дыхание стало прерывистым. Она смотрела на него, и в её глазах читалась не только боль, но и ужасающее понимание. Понимание масштаба падения.

– Я прошёл, – закончил он тихо. – Дверь открылась. Я шагнул в неё. И очутился здесь. Принёс с собой всё это. – Он кивнул на свои трещины, на странную, лиловатую субстанцию, сочившуюся из подсохших ран. – Я думал… я думал, вернусь и всё будет как прежде. Что я снова стану тем, кем был. Жрецом. Учёным. Твоим…

Он не договорил. Вместо этого он медленно, с нечеловеческим усилием поднял руку и протянул её к ней, ладонью вверх. Не для того, чтобы коснуться. Чтобы показать.

– Видишь?

Она посмотрела. На кончиках его пальцев, из тончайших трещинок, струился едва заметный серый туманок. Не дым. Не пар. Нечто более тяжёлое и инертное. Он медленно оседал на пол, и камень под ним не разрушался – он будто выцветал, терял фактуру, становился просто… серым пятном.

– Это часть того места, – прошептал он. – Оно во мне. И оно… просачивается. Я не могу это контролировать. Моё присутствие здесь… оно неправильное. Я – трещина. Через меня дует ветер из мира, где нет смысла ни от любви, ни от ненависти. Только тишина. И эта тишина… она заразительна.

Он отвернулся, больше не в силах выносить её взгляд. Его взгляд упал на стол, на его старые записи. На красивые, сложные формулы планарной механики. На чертежи «Янтарных Часовых». Всё это казалось сейчас детскими каракулями. Игрушками.

– Мне нужно уйти, – тихо сказал он в тишину комнаты. – Не к тебе. От тебя. От всего этого.

– Куда? – её голос был хриплым, но твёрдым. В нём снова зазвучала сталь правительницы, цепляющейся за последний шанс.

– В старую обсерваторию. В западных садах. Там никого нет. – Он обернулся, и в его глазах уже не было ни мольбы, ни надежды. Была только холодная, окончательная ясность. – Дай мне время. Чтобы понять… что я теперь такое. И что с этим делать. Если… если вообще что-то можно сделать.

Она смотрела на него, и в её сиреневых глазах бушевала война. Война между женщиной, которая хотела броситься к нему и закричать, что всё исправит, и долгом, который видел угрозу всему, что ей было дорого. Долг победил. С трудом, кровью души, но победил.

– Хорошо, – выдохнула она. – Иди. Я… я пришлю тебе всё необходимое. Тайком. Но, Меридиан… – она сделала шаг вперёд, преодолевая невидимый барьер тяжести и пустоты, и её голос стал тихим, как обещание, и острым, как клинок, – если эта… болезнь вырвется из-под контроля… если она начнёт угрожать городу… я буду защищать наш народ. Ты понимаешь?

Он понял. Это был не ультиматум. Это была констатация факта. Её долг. Её цена.

Он кивнул. Коротко, резко. Больше нечего было сказать.

Он обернулся и вышел из кельи, из комнаты, которая больше не была его домом. Шёл по спящим коридорам храма, как призрак, и капли серого тумана с его рук падали на древние камни, оставляя за собой след из тихих, безжизненных пятен.

Обсерватория в западных садах действительно была заброшена. Разбитый купол, пыльные инструменты, груды выцветших чертежей. Воздух пах старостью и запустением.

Меридиан рухнул на груду пожелтевшей бумаги, закрыл глаза и попытался услышать тишину.

Но тишины не было. Был только гул. И на его фоне – тихий, неумолимый шепот нового понимания.

Он был не спасённым. Он был угрозой. Возвращённой, дорогой, любимой – но угрозой.

И теперь ему предстояло решить, что с этим делать. Пока серые пятна под его руками медленно расползались по камню пола.

Глава 11: Пепельный взор

Дни в обсерватории тянулись, как густой, серый сироп. Время здесь не текло – оно выцветало. Меридиан – нет, Безумец (это имя сидело на нём теперь плотнее собственной кожи) – не спал. Когда он закрывал глаза, перед ним вставали не образы, а тактильные воспоминания: липкая теплота крови Кары на пальцах, сухой, негромкий хруст рассыпающейся в прах Сатики, влажный, животный вой Касимы и бездонная, уставшая печаль в глазах Бардена в тот миг, когда рвались последние нити.

Но сильнее воспоминаний был Гул. Теперь он слышал его не только в себе. Он слышал его в городе. Тихое, настойчивое эхо Туманных Земель, доносившееся через него, как через треснувшую мембрану. Он слышал, как в квартале Колдунов звенели на высокой, тревожной ноте кристаллические матрицы, реагируя на фоновый диссонанс. Слышал тяжёлое, хриплое дыхание больного Архонта (отца Арисы), и в нём угадывался тот же влажный звук, что был в горле Кары перед концом. И яснее всего он слышал её. Вейру. Её холодный, отточенный разум резал ментальный фон, как скальпель. Она была сосредоточена. Она что-то искала.

На третий день его уединения это эхо принесло конкретные образы-осколки: «Юго-западная лаборатория Гильдии. Глубокий архив. Печати планарной классификации. Поиск следов ретроактивного резонанса… Аномалия. Источник волны.»

Он понял. Она не просто укрепляла власть. Она расследовала. Его возвращение создало планарную рябь, и магистр Пепельного Взора пыталась найти её источник в своих старых, самых секретных записях. Возможно, чтобы закрыть дыру. Или… чтобы понять, как её использовать.

Холод внутри него, всегда присутствующий, сконцентрировался, стал тяжёлым и острым. Он больше не был жрецом, жаждущим справедливости, или учёным, ищущим истину. Он был феноменом. А с феноменами не спорят – их изучают. Или ликвидируют.

Он встал. Его раны, хоть и глубокие, не гноились – они медленно заполнялись той же лиловой, инертной субстанцией, что текла в его жилах. Движения были плавными, чуть замедленными, как у существа, привыкшего к большей гравитации. Он облачился в тёмные, немаркие одежды, присланные Арисой. «Гримуар Отчаяния» остался лежать на пыльном столе. Ему больше не нужны были записи. Вся нужная информация была выжжена в его памяти и в самой ткани его существа.

Он вышел в ночь, став частью теней. Его новое зрение игнорировало тьму, выхватывая из мира не цвета, а потенциал распада. Он видел, как магические барьеры на зданиях Колдунов пульсировали яркими, но хрупкими узорами – сложными системами, которые можно было нарушить одним резким диссонансом. Видел стрессовые трещины в камне старых зданий. Видел слабые, тянущиеся от его башни серые нити – первые побеги тумана, прорастающие в эту реальность. Он был диагностом умирающего мира.

Лаборатория Гильдии, точнее, её глубинное архивное хранилище, располагалась в подвальном ярусе башни из чёрного базальта. Обычная охрана – часовые чары, магические ловушки, големы-стражи – была для него не преградой, а открытой книгой уязвимостей. Он не ломал их. Он гасил. Проходя мимо, он позволял туманной пустоте внутри себя резонировать с их структурой. Чары теряли связь, распадаясь на бесполезные искры. Големы замирали на полпути, их рукотворные души на миг сталкивались с абсолютным ничто и теряли побуждение к движению. Он проходил, как тихий сбой в программе реальности, как живой баг.

Дверь в архив была массивной, из усиленной стали и дуба, испещрённой рунами принуждения и молчаливого оповещения. Он не стал её открывать. Он положил ладонь на холодный камень стены рядом с косяком. Тёмные прожилки на его коже вспыхнули тусклым лиловым светом. Камень под его пальцами не крошился – он терял связность. Молекулярные связи, скреплявшие его, начинали колебаться вразнобой, подчиняясь не логике материи, а хаотичному ритму тумана. Камень стал рыхлым, пористым. Он протолкнул руку внутрь, словно в густую грязь, расширил проход и шагнул внутрь в облачке серой пыли – не пепла, а материи, утратившей форму.

Лаборатория-архив не была похожа на обычные мастерские. Это был склеп знаний. Высокие стеллажи из тёмного дерева до потолка, заставленные свитками, кристаллическими шарами памяти, толстыми фолиантами в переплётах из странной, мерцающей кожи. Воздух пах пылью, озоном от работающих где-то вдали дистилляторов и чем-то ещё – слабым, но узнаваемым запахом чёрной, неподвижной воды из Туманных Земель.

И в центре этого хранилища, за столом, заваленным развернутыми планарными картами и испещрёнными notes пергаментами, стояла магистр Вейра.

Она не увидела его сразу. Она изучала карту – не географическую, а энергетическую, сеть переплетающихся линий и мерцающих точек. Её тонкие пальцы водили по одной из линий, ведущей от обозначения города к зоне, помеченной сухим, казённым грифом: «Классификация: Инертная Аномалия-7. Статус: Стабилен. Контроль: Полный.»

Тишину нарушил лишь мягкий скрип под его ногой. Вейра подняла голову. Сначала в её холодных глазах мелькнуло раздражение (нарушитель), затем – острое изумление, и, наконец – мгновенный, безошибочный щелчок узнавания, перешедший в ледяную, сфокусированную настороженность. Она не вскрикнула. Не отпрянула. Её рука медленно опустилась к поясу, где висел не жезл, а небольшой, изогнутый кинжал из того же тёмного металла, что и её кольца.

– Меридиан, – её голос прозвучал в гулкой тишине архива, сухо и без эмоций, как констатация факта. – Я чувствовала разрыв несколько дней назад. Слабый, но… чистый. Как хирургический надрез на полотне реальности. Это был ты.

– Магистр Вейра, – сказал он. Его голос был ровным, с тем самым подспудным гулом. – Вы искали источник аномалии. Я – источник.

– Не источник. Симптом, – парировала она, её глаза аналитически скользили по его фигуре, отмечая трещины, неестественную бледность, странную, вязкую ауру, что искажала свет вокруг него. – Планарное заражение с материальными проявлениями. Деградация душевной субстанции. Интересно. В отчётах об Аномалии-7 подобные побочные эффекты не описаны. Только… полное стирание.

– Аномалия-7, – повторил он, делая шаг вперёд. Его взгляд упал на карту. – Это ваше название для того места.

Не дрогнув и бровью, Вейра медленно кивнула.

– Официальное обозначение, принятое Гильдией после обнаружения дрейфующего планарного кармана сорок лет назад. «Земли» – это поэтично, но неточно. Это не место в привычном смысле. Это состояние. Конгломерат отражённой боли, потерянных мыслей и духовного шлака, застрявший на периферии нашего плана. Инертная свалка.

Свалка.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и оголённое, лишённое даже цинизма. Просто термин. Но в Меридиане оно отозвалось растущей злобой. Внезапно многое встало на свои места с леденящей, механической точностью.

Он взял себя в руки.

– Вы знали о ней. Всегда, – сказал он негромко. В его голосе не было укора. Было то же самое клиническое понимание.

– Гильдия знала, – поправила она. – Совет Лунного Лика был поставлен в известность в общих чертах. Как о потенциальной, но стабильной и неактивной угрозе. – Её губы искривились в едва уловимой, сухой усмешке. – Ваш проект «Янтарные Часовые»… был направлен на поиск угроз извне. Аномалия-7 была внутри системы. Вернее, в её слепой зоне. Контролируемая свалка.

– Контролируемая? – в голосе Безумца впервые прозвучала эмоция – не гнев, а горькое, лишённое иллюзий понимание. – Вы не контролировали её. Вы использовали. Как мусоросжигательную печь.

Вейра наконец оторвалась от стола. Её осанка выдавала готовность к действию, но голос оставался бесстрастным, лекторским.

– Рациональное использование ресурса. Планарные разрывы, нестабильные артефакты, опасные эксперименты, вышедшие из-под контроля… и да, иногда – личности. Чьи амбиции или знания представляли угрозу стабильности. Аномалия-7 идеально поглощала всё. Без следов. Без возможности возврата. Это был… элегантный инструмент санации.

Он смотрел на неё, и в его лиловых глазах отразилось не только отвращение, но и нечто вроде усталого восхищения. Такая безупречная, стерильная логика. Превратить ад в инструмент бюрократии.

– Меня, – произнёс он. – Вы направили туда меня. Пропавший караван… это был не просто предлог. Это был канал. Вы открыли целевой проход и вытолкнули меня в эту «свалку».

– Не я лично, – сказала Вейра, пожимая узкими плечами. Её пальцы слегка поигрывали рукоятью кинжала. – Но да. Твоя настойчивость с «Часовыми» стала опасной. Ты копал не там, где надо. Мог наткнуться на истинную природу Аномалии-7. А это знание – для избранных. Ты был статистической погрешностью. Её устранили.

Она говорила об этом так же просто, как инженер о замене вышедшей из строя детали. И в этой простоте была чудовищная, окончательная правда. Его страдания, смерть Кары, распад Сатики, горе Касимы – всё это было не трагедией, а побочным эффектом утилизации нежелательного элемента.

Холод внутри него сконцентрировался, стал абсолютным. Воздух в архиве сгустился, свитки на ближайших полках поблёкли, чернила на них расплылись, как под невидимым дождём.

– И теперь, – проскрежетал Безумец, делая шаг вперёд, – этот «побочный эффект» вернулся. Не как жертва. Не как мусор. Как обратная связь. Как ошибка в ваших расчётах. Вы думали, что это пассивная яма. Но у ямы оказался… страж. И аппетит.

Вейра нахмурилась.

– Страж? Ты?

– Картус, – произнёс он, и имя, прозвучавшее в этом мире, заставило дрогнуть магические кристаллы на полках. – Привычка того места. Его древняя, усталая привычка. Я заключил с ним сделку. Он выпустил меня. А я… я принёс ему дверь сюда. Его законы уже работают. Чувствуете?

Он не стал жестикулировать. Он просто перестал сдерживать ту фундаментальную пустоту, что была его ядром. От него во все стороны, медленно и неотвратимо, потянулись щупальца чистого тумана Аномалии-7. Не иллюзии. Сущности. Они коснулись ближайшего стеллажа. Дерево не сгнило – оно стало неопределённым, потеряло фактуру, цвет, превратилось в серую, безликую массу. Пергаментные свитки свернулись сами по себе, буквы на них поплыли и исчезли.

Вейра действовала мгновенно. Её кинжал взметнулся, и от его лезвия отпочковался серповидный клинок чистого силового поля – «Бритва Безмолвия», заклинание, разрывающее любые духовные и магические связи. Оно должно было отсечь его от источника силы, разорвать уродливую трансформацию.

Серп ударил в центрего груди.

И застрял. Не в плоти, а в чём-то густом и вязком, что пульсировало между мирами внутри Безумца. Силовое поле начало рассасываться, теряя когерентность, его упорядоченная энергия рассеивалась в белый шум, в ничто. Вейра с силой дёрнула руку назад, её бесстрастное лицо впервые исказилось от чистого, научного изумления.

– Это… невозможно. Это противоречит базовым законам силовой…

– Вашим законам, – перебил он, делая ещё шаг. Туманные щупальца удлинились, начали облизывать основание её стола. Дерево темнело, металлические уголки покрывались не ржавчиной, а напылением небытия, теряя блеск и определение. – Ваши законы – для сложных вещей. Для магии, для мысли, для души. А это – конец сложности. Возвращение к нулю. К тому, что было до ваших карт, ваших классификаций, вашей «элегантной» свалки.

Она отступила к стеллажу, её глаза метались, оценивая, вычисляя слабое место. Но её знание, её вековая магия упирались в принципиально иную парадигму. Это была не атака. Это было упразднение самой её реальности.

– Ты думаешь, это даст тебе силу? – зашипела она, и в её голосе впервые прорвалась эмоция – ярость хищника, чьи когти и зубы вдруг оказались бесполезны против тени. – Ты уничтожаешь всё! В том числе и себя! Ты станешь ничем! Частью этой… этой помойки!

– Я уже часть её, – спокойно ответил Безумец. – И теперь помойка пришла к вам. С отчётом о проделанной работе.

Один из щупалец рванулся к ней. Вейра отпрыгнула с нечеловеческой скоростью дроу, и её кинжал описал в воздухе сложную, мгновенную руну. Между ней и щупальцем вспыхнула стена из сияющих геометрических форм – «Непроницаемый Узор», абсолютная защита от хаоса и внешних воздействий.

Щупальце тумана упёрлось в узор… и начало его забывать. Яркие линии померкли, геометрия поплыла, как рисунок на воде. Защита таяла на глазах, не будучи физически разрушенной – она просто переставала значить.

В этот момент Вейра совершила неожиданное. Она рванулась не к выходу, а вглубь архива, к особому шкафу из чёрного металла, запертому семью магическими замками. Её пальцы замелькали, отключая защиты с отчаянной, но точной скоростью.

Безумец не стал её останавливать. Он наблюдал.

Последний замок щёлкнул. Она распахнула дверцу и выхватила оттуда не оружие, а предмет, похожий на крупный, непрозрачный кристалл чёрного обсидиана. В его глубине мерцала одна-единственная, тусклая точка.

– Ты хочешь знать всю правду, образец? – крикнула она, поворачиваясь к нему, и в её глазах горела смесь триумфа и леденящего отчаяния учёного, видящего крах эксперимента. – Знай! Это – «Якорь». Единственная устойчивая обратная связь с Аномалией-7! Мы не просто сбрасывали туда мусор! Мы изучали! Мы пытались понять её природу, чтобы в перспективе… использовать! Как оружие абсолютного разрешения! Твои «Часовые» были детской погремушкой! Это – финальный аргумент!

Она подняла кристалл. – И знаешь, что мы обнаружили? Что эта «свалка» не пуста! В ней есть прото-сознание! Древнее, голодное, реагирующее на боль и жертвы! Теперь я понимаю, это Картус, так ты его назвал? Ритуал, который стёр тот караван… это был не просто канал для тебя! Это был эксперимент! Проверка гипотезы управления! И он удался! Мы смогли направлять живые цели! А ты… – она задохнулась, её взгляд жадно впился в него, – ты стал первым, кто смог не только войти, но и выйти! Ты не неудача, Меридиан! Ты – наш самый ценный и самый опасный результат!

Она выпалила это, и в её глазах горела безумная, лишённая морали гордость первооткрывателя. И в этот миг Безумец, до этого осматривающий ее стол, всё понял окончательно. Он был не просто мусором. Он был подопытным образцом А-7-«М» в эксперименте по созданию оружия Судного дня. Его вера, его любовь, его падение, его жертвы – всё это было просто данными в лабораторном журнале Вейры.

Холод внутри него достиг абсолютного нуля. Всё человеческое, что ещё могло дрогнуть, замёрзло и рассыпалось.

– Спасибо за разъяснения, магистр, – сказал он голосом, в котором не осталось ничего, кроме гула пустоты. – Полагаю, этого достаточно.

Он не стал атаковать. Он просто усилил присутствие. Туман, уже наполнявший комнату, сгустился до состояния тяжёлой, инертной жидкости. Воздух стал вязким, дышать было нечем. Магия в кристаллах гасла, одна за другой. Свет померк, сменившись ровной, безотрадной серой мглой.

Вейра, сжимая «Якорь», отчаянно попыталась активировать его, выкрикивая команды на древнем языке дроу. Кристалл дрогнул, точка внутри вспыхнула… и тут же погасла, подавленная всеобъемлющим туманом, который был здесь и теперь, и был сильнее любого якоря.

– Нет… – прошептала она, глядя на мёртвый кристалл. Не «спасите» или «пожалуйста». «Нет» учёного, наблюдающего крах теории.

Щупальца тумана мягко, почти нежно, обвили её руки, ноги, шею. Она не сопротивлялась. Она смотрела на Безумца, и в её глазах уже не было страха, только ледяное, аналитическое любопытство, смешанное с горьким прозрением.

– Так вот каков финальный этап… – прошептала она, и её голос стал монотонным, как диктовка.

Туман коснулся её лица.

Не было боли. Не было крика. Был процесс стирания. Её острые, прекрасные черты дроу начали терять чёткость, как рисунок, размытый водой. Её седые волосы поблёкли до бесцветности. Её богатые, тёмные одежды стали похожи на серые лохмотья, а затем растворились. Процесс был быстрым и абсолютно беззвучным. Через несколько мгновений на том месте, где стояла магистр Вейра, глава Гильдии Колдунов Пепельного Взора, осталась лишь небольшая кучка холодного, абсолютно инертного пепла, идентичного тому, во что превратилась Сатика. И тёмный обсидиановый кристалл, который с глухим стуком упал на пол.

Туман отступил, втянувшись обратно в Безумца. В архиве воцарилась мёртвая тишина. Полумрак. Запах пыли и пустоты.

Он подошёл, поднял кристалл-«Якорь». В его руке тот не излучал ничего. Он был просто камнем. Все связи были разорваны, все данные – стёрты.

Он оглядел уничтоженный архив – стеллажи-призраки, бесформенные массы на месте книг, пепел Вейры. Это было не поле боя. Это было завершение эксперимента. Доказательство от противного.

Он повернулся и ушёл тем же путём, оставив за собой лабораторию, превращённую в памятник краху целой парадигмы. Магия, знание, контроль – всё это рассыпалось перед простым, древним принципом распада, который Гильдия сама же и пыталась приручить, и в конце концов сама же им и пала.

– Образец вышел из под контроля – под собственную диктовку он вывел запись в ее работе. – Рекомендация: ликвидировать.

Когда он растворился в ночи, в опустевшем архиве лишь слабый серый туманок, выскользнувший из-под двери, медленно пополз по полу, начиная свой неторопливый, необратимый путь по новому для него миру.

Глава 12: Серебряная точка

На следующий день город проснулся не от звуков – от их отсутствия.

Тревога по поводу исчезновения магистра Вейры и опечатанной лаборатории была странно приглушённой, как будто её передавали через толстое стекло. Новости распространялись, но не как крик, а как шёпот, теряющий силу с каждым пересказом. Не было ярости, не было паники. Была тихая, расползающаяся апатия.

И были пятна.

Они появлялись в разных концах города. Не разрушения. Участки, где краски выцветали, звуки приглушались, а запахи исчезали. Фонтан на Площади Ясеня теперь журчал тускло-серой, безжизненной водой, в которой не отражалось небо. Цветы в парадных садах Архонта вяли не от болезни – они словно забывали, как быть цветами, их лепестки осыпались, превращаясь в мелкую, безвкусную пыль. Люди, попадавшие в эти зоны, становились тихими, медлительными. Их эмоции будто вымывались, оставляя лишь бледное, утомлённое подобие жизни. Они не болели. Они выцветали.

Это был не враг, которого можно встретить в бою. Это была погода. Атмосферная аномалия конца.

Ариса знала. Не из отчётов – в глубине костей, в онемевшем мизинце левой руки, кожа на котором так и осталась чуть тоньше, чуть прозрачнее. Она знала, что ползучее бедствие начиналось у старой обсерватории в западных садах. От него.

Когда её верный гонец вернулся оттуда седой и молчаливый, пробормотав лишь: «Воздух у башни… он не впускает звук внутрь», – она поняла, что время иллюзий, отсрочек и надежд закончилось.

Она пришла к нему на закате. Одна, без оружия или доспехов, в простом дорожном плаще поверх тёмного платья. Она шла, как когда-то шла к нему в библиотеку за «вопросами по теогонии». Но теперь всё было иначе.

Она нашла его не в башне, а на краю небольшого, полузаброшенного сада, который он когда-то любил. Он стоял, глядя на раскинувшийся внизу город, и его силуэт на фоне багровеющего неба казался нереальным, размытым по краям, как будто он сам медленно растворялся в воздухе. Вокруг него, в радиусе десяти шагов, трава была серой и безжизненной, а ветви яблонь склонились, будто под тяжестью невесомого пепла забвения.

Она остановилась на границе этого круга. Знакомое, тяжёлое безразличие давило на сознание, вымывая волю. Она сделала усилие, вцепившись в память о его улыбке, когда он находил её записки. Это сработало. На мгновение.

– Вейра, – сказала она. Не вопрос. Констатация.

Он медленно повернул голову. Лицо было бледнее мрамора, тёмные трещины на нём казались глубже, словно кожа была старым фарфором, готовым рассыпаться от любого прикосновения. В его лиловых, бездонных глазах не было ни отрицания, ни гордости. Лишь пустое, окончательное признание.

– Она рассказала мне историю, – его голос звучал приглушённо, будто доносился из-под толстого слоя земли. – О свалке. Об экспериментах. О том, что я был не ошибкой, а… успешным результатом. Образцом А-семь-«М».

Ариса закрыла глаза, сглотнув ком, вставший в горле. Даже зная всё, это было слишком. Но не это было главным.

– А то, что происходит в городе? Эти… пятна? Это тоже ты?

Он посмотрел на свои руки, на слабый серый туманок, бессознательно струившийся между его пальцев, как дым от холодного огня.

– Это не «я». Это оно. Законы того места… они просачиваются через меня. Как вода через треснувший сосуд. Я не вызываю их намеренно. Я просто… есть. И моего присутствия достаточно. – Он поднял на неё взгляд, и в нём впервые за всё время с момента возвращения не было ни ледяной одержимости, ни пустоты. Была мука. Глубокая, тихая, абсолютно человеческая мука понимания. – Я – открытая дверь, Ариса. И через неё дует ветер из мира, где нет ни любви, ни ненависти. Только тишина. И эта тишина… она заразна.

Он сделал шаг к ней, но не пересёк границу круга.

– Ты видела, что случилось с Вейрой. С цветами. С водой. Это не в будущем. Это сейчас. Каждый мой вздох здесь, в этом мире, делает его чуть более… разрежённым. Чуть более похожим на Туманные Земли. И ты… – его голос надломился, – ты ближе всех к эпицентру.

Ариса посмотрела на свои руки. На мизинец. Онемение не проходило. Оно было слабым, но постоянным напоминанием: её собственная жизнь, её сложность, её яркость – были уязвимы для того, что он теперь собой представлял.

– Мы найдём способ… – начала она по старой, отчаянной привычке, но слова застряли. Она увидела его лицо. И поняла, что он уже всё перепробовал. Всё рассчитал. Все переменные уравнения были подставлены, и ответ был один.

– Нет, – тихо, но безжалостно сказал он. – Способ только один. Закрыть дверь.

Тишина повисла между ними, густая и горькая, как дым после пожара. Где-то внизу, в городе, послышался далёкий, нечленораздельный звук – не крик ярости, а вопль растерянности, голос человека, столкнувшегося с немыслимым.

– Ты просишь меня отпустить тебя, – прошептала Ариса, и в её голосе не было больше стали правительницы. Была только сломленная нежность женщины, которая проиграла битву не врагу, а последствиям собственной любви.

– Я не прошу. Я констатирую факт, – сказал он, и слёзы, которых у него больше не могло быть, будто выступили в самом тембре его голоса. – Если я останусь, я убью тебя. Не мечом. Не магией. Просто… буду рядом. И моё «быть рядом» – это яд для всего сложного, живого, яркого. Для твоей воли. Для твоей любви. Для тебя. Я стал любовью, которая убивает объект любви. Единственный способ спасти тебя – исчезнуть.

Она хотела возражать, кричать, цепляться. Но она видела серые пятна на траве. Чувствовала онемение на пальце. Помнила пустые глаза горожан в «зонах выцветания». Она была правительницей. Её долг – защищать город. И его присутствие убивало город. Убивало её. Медленно, неумолимо, тихо.

– Куда? – выдохнула она, и это был самый страшный вопрос. – Туда? В то… место?

Он медленно покачал головой.

– Туда путь закрыт. Ритуал был одноразовым. Картус… он получил то, что хотел. Дверь приоткрыта здесь. – Он обернулся, глядя на запад, за пределы городских стен, где начинались холмы, туманные леса и безлюдные земли. – Я пойду туда. Куда-нибудь, где нет людей. Где моё присутствие будет просто… погодным явлением. Серым пятном на карте. Может, со временем я и вовсе рассеюсь. Или стану частью пейзажа. Как Касима у озера. Только без озера, и без кого бы то ни было рядом.

В его словах не было жалости к себе. Была лишь усталая, окончательная ясность. «Научный факт», как та самая записка в книге. Только теперь факт был о цене возвращения и о невозможности остаться.

Ариса сделала шаг вперёд, пересекая границу круга. Тяжесть обрушилась на неё, давя на виски, пытаясь вымыть из сознания всё, кроме одной, простой необходимости: сделать последнее, что она может. Она подошла к нему вплотную. Он не отступил. Они смотрели друг другу в глаза – она в его лиловую пустоту, он в её сиреневую, переполненную мучительной жизнью глубину.

– Прости меня, – прошептала она. – За то, что не смогла… за то, что мир оказался таким… за то, что нашей любви не хватило.

– Любви хватило, – ответил он, и его губы дрогнули в подобии улыбки, той самой, горькой и нежной, что была у него, когда он находил её записки в книгах. – Её хватило, чтобы я прошёл через ад. И её же хватило, чтобы понять, что нужно уйти. Это и есть твоя победа, Ариса. Ты вернула мне достаточно человечности… чтобы совершить последний человеческий поступок. Уйти, чтобы спасти того, кого любишь.

Он медленно, будто преодолевая невероятное сопротивление пространства, поднял руку. Не чтобы прикоснуться. Чтобы не прикоснуться. Его пальцы остановились в сантиметре от её щеки. Она почувствовала не холод, а отсутствие – тепла, жизни, всякого возможного будущего, в котором они были бы вместе.

– Живи, – сказал он, и это было не пожелание, а приказ. Последний приказ жреца. Последняя молитва Безумца. – Живи ярко. Живи громко. Спаси отца. Переиграй Совет. Построй свои «Часовые». И… забудь меня. Не как боль. Забудь как сон. Как серую тень на краю зрения, у которой нет имени и которая не имеет значения.

Она не могла ответить. Слёзы текли по её лицу беззвучно, смывая пыль отчаяния и оставляя на щеках лишь чистую, солёную влагу – знак того, что она ещё жива, ещё чувствует. Она кивнула. Это было всё, на что она была способна.

Он отвёл руку. Развернулся. И пошёл. Не в сторону башни. К западной стене сада, к калитке, ведущей в дикие земли. Он шёл, не оглядываясь, и серая дымка, струившаяся с него, теперь тянулась за ним длинным, медленно рассеивающимся шлейфом.

Ариса стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в сумеречных тенях деревьев, а шлейф тумана не растаял в вечернем воздухе.

И тогда она почувствовала это.

Сначала на границе того самого круга, где трава была серой. Один травинка, самая крайняя, дрогнула. Не от ветра. От чего-то иного. И на её сером, безжизненном кончике проступил слабый, едва уловимый оттенок бледной зелени. Потом ещё одна. Цвет не возвращался буйно – он просачивался, как вода в сухую землю, медленно, сантиметр за сантиметром, отвоевывая пространство у безликой серости. Процесс был мучительно долгим. Но он шёл.

Возвращение цвета. Возвращение определения. Мир заживал на краю раны, оставленной Безумцем.

Ариса глубоко вдохнула. Воздух у самой границы круга всё ещё был тонким, безвкусным, но уже не давящим. Она вытерла лицо, расправила плечи под плащом. Потом медленно, твёрдо повернулась спиной к опустевшему саду и западной калитке.

Впереди был город. Её город. С серыми пятнами, которые нужно было локализовать и изучить. С больным отцом. Со склонившимся к расколу Советом. С армией Колдунов, лишившейся предводителя и жаждущей либо мести, либо власти. С проектом «Янтарные Часовые», который нужно было воскресить из пепла ереси и страха.

С долгом.

Она сделала первый шаг. Не назад, к прошлому. Не вслед, к призраку. Вперёд. К дворцу. К своей войне. К своей жизни.

Её шаг был твёрдым. Спина – прямой. А в кармане плаща её пальцы нащупали маленький, холодный предмет – серебряный колокольчик, подарок на давно прошедший день рождения. Бессмысленный, трогательный якорь в мире, который только что потерял одну из своих самых ярких красок, но который упрямо, по капле, возвращал их обратно.

Тишина после ухода Безумца была не абсолютной. В ней, если прислушаться, уже звучал новый, едва рождённый шум – шум жизни, цепляющейся за существование, шум мира, начинающего медленное, трудное исцеление по краям той самой серой, беззвучной дыры, что звалась когда-то Меридианом.

После, в обсерватории был найден странный дневник, все страницы которого были безнадежно испорчены. Все, кроме одной.

На последней странице «Гримуара» было лишь одно слово.

«Конец».