Грохот костей

Когда Герман Макарович Жарковский проснулся, голова его страшно гудела, а к горлу подкатывала горькая тошнота. Во рту же стоял тот мерзкий сладковато-противный вкус, который бывал у него каждое утро после вечерней попойки.

Он даже не помнил, как добрался до собственной квартиры и теперь обнаружил себя лежавшим на полу около дорогущего кожаного дивана. Брюки его – тёмно-вишнёвые, какие ещё вчера блестели от филигранной глажки, теперь же смялись и выпачкались какой-то тёмной жидкостью.

Герман Макарович с трудом оторвал голову от пола, неизменно устланного ворсистым бежевым ковром, и с трудом разлепил глаза. Оказалось, что он ещё и по пояс голый… Всё перед его взором двоилось.

Еле разлепив и свои пересохшие губы, он высунул иссохший язык и попытался облизать их. Жажда впилась в него с неимоверной силой.

- Так, - протянул он, пытаясь привести мысли в порядок. – Я дома, уже неплохо.

Он с большим трудом принялся подниматься, перевалившись сначала на один бок. Затем встал на четвереньки и принялся восстанавливать в памяти картину вчерашнего вечера.

«Ага, - отозвалось у него в мозгах. – Судя по всему, выступление удалось».

И это ещё мягко сказано… Герман Макарович Жарковский играл в Театре Имени Юлии Галкиной. И играл блестяще! В месяц у него выходило по три спектакля, и каждый раз он собирал полный зал. Ему аплодировали, швыряли цветы на сцену…

Герман Макарович пребывал в полной уверенности, что приветствовал зритель именно его, хоть с ним на сцену выходили и иные артисты, но… Выдавать такие перфомансы не мог никто. Жарковский это знал точно!

Единственное, в чём была его слабость, это хороший и крепкий алкоголь. Уж любил он, как почти всякий творческий человек приложиться к бутылке, и ничего не мог с этим поделать.

«Имею право, - решил он. – Я не алкоголик, я артист!»

Пока он поднимался на ноги, свирепо борясь с головокружением и удесятерившейся тошнотой, Жарковский ещё раз сказал себе, что он не алкоголик.

«Конечно, - продолжал он рассуждать. – Я просто расслабляюсь. Ведь алкоголики, как всем умным людям известно, тратят на спиртное последние деньги… Все алкоголики нигде не работают… Все алкоголики постоянно думают о том, чтобы завязать!»

А он… А он! Был преуспевающим молодым артистом в роскошном театре… И хорошенькие дамочки частенько составляли ему компанию после этого в ресторанах.

- Деньги есть, работа есть, пить можно, - сказал он самому себе и пошёл на кухню.

При одной мысли о холодном стакане воды с лимоном у него засаднило горло, но он неотвратимо шёл к холодильнику.

Неизвестно, сколько же времени он преодолевал это расстояние, только в один момент он почувствовал, как зубы его стучат о гранённый стакан, как живительная вода затекает ему в горло и начинает свой путь до скрюченного измождённого желудка. Ему почти живо представилось, что не только желудок, но и поджелудочная, печень, почки, все они ждут живой воды, которая даст им спасение от выжигающих всё живое паров алкоголя.

В дверь зазвонили, и он выронил стакан. Тот с отчаянным лязгом шмякнулся на пол, но не разлетелся.

«Кого там ещё нелёгкая принесла?» - подумал Герман Макарович безотчётно.

Он пошаркал к двери, мимолётно глянув в зеркало! Ну и рожу он там увидел! Серое лицо с цементными мешками под глазами, приоткрытый рот. На лбу отпечатался красный след от ковра, на котором, видимо, он долго проспал лицом вниз, перевернувшись только под утро.

И, конечно, худое белое тело с тремя волосинками на груди.

- Иду! – безжизненно крикнул он, потому что гость не планировал отпускать звонок, и разлетающийся звон ржавым колом впивался ему в виски. – Не надо так трезвонить…

Он натянул первую попавшуюся рубашку, сдёрнутую с вешалки в прихожей, и отомкнул дверь, приоткрыв её, насколько позволяла позолоченная цепочка.

- Здравствуйте, Герман Макарович, - живо начал высокий господин в строжайшем чёрном фраке. Лицо его, хоть и улыбалось, выглядело серым и болезненным, будто он сам вчера вечером весело проводил время… Только, в отличие от Жарковского, он смог привести себя в порядок, даже уложил гелем чёрные волосы.

- Здравствуйте, - выговорил Жарковский. – А Вы, молодой человек, кто?

Улыбка у гостя расширилась. Скорее из вежливости, чем от радости.

- Я Сильвестр Трофимов, мы с Вами ещё десять дней назад встречались, помните?

Герман Макарович напряжённо наморщил лоб, но встречи не припомнил. Да и вообще, после вчерашней попойки у него в голове осталось только перекати-поле, шумно перекатывающееся от одного виска до другого.

- Так, допустим, - сказал Жарковский, потому что, если честно, лицо этого молодого человека ему действительно было знакомо. Значит, они и вправду встречались… К тому же, он знает личный адрес.

- Спешу уточнить, что ваше выступление переносится на послезавтра, - сказал Сильвестр. – Я прошу прощения, я не знаю, как точнее назвать.

- Какое выступление? – сказал Герман Макарович и почувствовал некий стыд – парень с гордой выправкой напротив него едва заметно отодвинулся назад, вероятно, пытаясь уйти от запаха перегара.

Он опять улыбнулся, но глаза его не очень смеялись.

- Вы у нас согласились сыграть в спектакле. Он будет проходить в концертном зале «Лаура Антонелли». Все билеты уже распроданы! Все только ради Вас!

Тщеславный Герман Макарович зарделся от такой похвальбы.

- А что ставим, напомните? – спросил он и тут же заметил, как Сильвестр Трофимов перестал улыбаться.

- Новую версию «Записок вспыльчивого человека», - ответил он. – Вы что, забыли?

- Нет, - тут же спохватился Жарковский. – Как я мог забыть… Только, знаете что, давайте перенесём дату…

- Нет, - тут же отрезал Трофимов. Тон его голоса превратился в крайне пренебрежительный, будто он больше не стоял перед прекрасным артистом больших и малых театров, а всего лишь перед вонючим выпивохой. – Но Вы можете отказаться. Только верните гонорар за выступление. Ведь Вы настояли на том, чтобы Вам заплатили сразу. Вы настояли и на том, что Вам нужны всего лишь две репетиции… Пробная и генеральная. Что Вы – великий профессионал, но сейчас я вижу…

- Минуточку! – поднял трясущийся палец Жарковский. – Вам не удастся обвинить меня в непрофессионализме! Если я сказал, что выступлю, значит, так тому и быть! Если люди хотят посмотреть на меня, значит, это будет очередное блестящее выступление!

- Чудесно, - снова заулыбался Сильвестр. – Сегодня в пять репетиция. Я бы сказал Вам «не опаздывайте», но Вы же – профессионал, это Вас и обидеть может.

- Точно так-с, - театрально ответил Герман Макарович и кивнул головой, отчего, впрочем, у него заболел левый висок.

- Будем Вас ждать, - сказал гость.

На том они и распрощались…

Когда же Жарковский вернулся в свою спальню и в этот раз улёгся на диван, он действительно стал припоминать, что с этим парнем они уже встречались… И, кажется, тот заплатил за выступление немалую сумму. И даже где-то валялся сценарий постановки, который он благополучно зашвырнул куда-то.

«Надо бы взглянуть», - решил он и пошёл рыскать среди бумаг, от которых ломился его стол. Под ногами зазвенели пустые бутылки, и он недоумённо посмотрел на них, будто тут пил кто-то другой, а не он.

- Я не мог столько выпить, - сказал он вслух, разглядывая и прозрачные, и коричневые, и позолоченные, и зелёные тары. Одна была большой и тёмно-синей, к слову, тоже опустевшей. Он вливал в себя всё, что горело.

А затем Герман Макарович вернулся к поиску, принялся отшвыривать бумагу во все стороны… Какие-то неразборчивые заметки; курс по актёрскому мастерству Александра Петрова; чеки с оплатой услуг лимузина и катера, бумажная записка с признанием в любви, посвящённая Дарьи Мельниковой. Он её скомкал и бросил под ноги.

- Круто, - сказал артист, не найдя сценарий. – Сегодня мне придётся краснеть перед администрацией «Лауры Антонелли».

Ему почему-то подумалось, что такое название подошло бы больше для супермаркета чулок и колготок, чем для концертного зала… Но звучало очень приятно. Сразу по телу разливалось тепло, как от старого эротического фильма или огромной тарелки сочных спагетти.

Повезло, что в одной из бутылок ещё что-то плескалось на дне, и он жадно допил, стараясь не уронить ни одной капли мимо. Затем он пошёл в душ, следовало привести себя в порядок перед первой репетицией, дабы не ударить в грязь ни своё имя, ни своё театральное училище.

После этого он принялся искать свой костюм, в котором можно было предстать перед другими участниками спектакля и не опозориться. В шкафу нашёлся отличный итальянский костюм, серый. И белоснежная рубашка.

Он сам гладил свою одежду и не видел в этом никакой проблемы. Между делом он включил телевизор, где шла передача, в которой в гостях присутствовали медицинские работники, а ведущая участливо спрашивала у них их очень важное мнение.

Герман Макарович отметил, какие же они все красивые: и ведущая, настоящая душка в строгом костюме с шикарными волосами, завязанными в хвост, и пухлыми губами. Он видел её то ли на НТВ, то ли на МАТЧ-ТВ, то ли ещё где.

«Может, я видел её в собственной кроватке?» - усмехнулся он.

Женщина-врач в белом халате и юбке до колен рассказывала что-то очень интересное, размахивая гладкими руками, никогда не знавшими физической работы. Она глубоко вздыхала, отводила театрально глаза и стреляла взглядом по разным углам студии.

Жарковский прислушался.

- Да-да, - закивала женщина. – Алкоголь – это большая проблема…

- Ещё б тебя я не спросил, - буркнул Герман Макарович в телевизор.

- Колоссальная, - поддакнула ведущая с многозначительным видом, будто она сама развелась уже с шестым мужем-алкоголиком.

- Так вот, алкоголь же разрушает внутренние органы, да, - продолжала женщина-врач. – Но кроме этого он превращает человека в состояние асоциального овоща. Вот сами посудите: такие люди часто рушат семьи, теряют работу.

- А сколько уж преступлений совершаются в состоянии алкогольного опьянения! – воскликнула ведущая.

- Именно! – воскликнула та, едва не вскочив. – Вот сами посчитайте, сами посудите! Восемьдесят процентов бытовых преступлений совершаются в состоянии опьянения! Это сюда не включены ещё и несчастные случаи! Дорожно-транспортные происшествия, оставленный без присмотра газ в квартире… Эм… Да что угодно!

- А самоубийства?! – спросила ведущая.

- Именно! – чуть не закричала женщина. – Семьдесят пять процентов самоубийств совершаются после принятия алкогольных напитков…

- А разные психические расстройства?!

- Конечно! И не только психические! Инфаркты, инсульты, панкреатиты… Атрофии паренхим и некрозы, наконец!

Мороз побежал по коже у Германа Макаровича, и он принялся искать вечно теряющийся пульт, чтобы переключить эту хрень.

«Говорили мне, не смотри телевизор!» - подумал он и, не найдя нужную вещь, подошёл и кнопкой выключил его на том моменте, когда женщина-врач открыла рот и закатила глаза, собираясь сказать что-то ещё весомее.

Комната погрузилась в тишину, и Жарковский принялся доглаживать рубашку…

Через несколько часов он уже вышел из подъезда, насвистывая весёленькую мелодию. Он привёл себя в порядок, снова превратившись в творческую интеллигенцию из забулдыги, и теперь его меньше всего волновали отголоски вчерашнего дня, включая неприятные телевизионные передачи сегодня.

Такси комфортного уровня приехало почти мгновенно, и, широко улыбаясь, Герман Макарович забрался в приятно пахнувший салон. За рулём сидела миловидная азиатка-блондинка. Он заказывал через приложение и уже указал конечный маршрут и выбрал оплату картой.

Доехали минут за пятнадцать, распрощались, только милая азиаточка очень подозрительно на него посмотрела, с каким-то недоумением, он точно это заметил.

«Наверное, от меня до сих пор воняет перегаром», - подумал он и выбрался на улицу.

Там стоял тёплый вечер, и это по-особенному нравилось Жарковскому. Он подумал, что ему не хватает шляпы и трости для того, чтобы выглядеть ещё элегантнее, и направился к концертному залу «Лаура Антонелли».

Огромное праздничное здание с широчайшими мраморными ступенями. Его стены были выкрашены синим цветом, поистине безмятежным. А какой белокаменный фасад! Бесконечное множество небольших узоров, в которых – при детальном рассмотрении – ему угадывались существа из древнегреческой мифологии: сатиры, кентавры, нимфы.

- Кропотливая работа, - сказал он вслух с восхищением и всбежал по ступеням со студенческой лёгкостью.

Сегодня у концертного зала был нерабочий день, как понял Жарковский по отсутствию швейцара у стеклянной двери, но внутри – сразу же за ней – его тут же встретили двое: одного из них он видел утром уже, другой человек оказался женщиной лет сорока пяти, в чуть затемнённых очках.

- Здравствуйте ещё раз, Герман Макарович, - поприветствовал его Сильвестр. – Рады, что Вы пришли.

- Ещё бы нет, - ответил он. – Деньги-то я уже потратил.

Словно и не услышав этого, Трофимов продолжил:

- Это – Татьяна Ипполитовна Жемчугова, концертный распорядитель и администратор завтрашнего представления.

Та молча кивнула с таким видом, будто бы ожидала здесь увидеть Хабенского.

- Пройдёмте, - позвал Трофимов. – Вас ждёт режиссёр, настоящий творческийруководитель вашего грандиозного перфоманса!

Они прошли по длинному вестибюлю и оказались в самом концертном зале. Здесь была огромная сцена с раздвинутыми сейчас серебристыми занавесями и великое множество кресел, обитых красным бархатом.

Когда они шли к сцене, на которой уже стоял низенький старичок в джемпере и с тросточкой, до ноздрей Жарковского долетел запах чего-то жжёного.

- Чем пахнет? – спросил он у Трофимова.

- Не знаю, - ответил тот честно. – Я ничего не чувствую.

- Да где его черти носят! – взорвался старичок на сцене.

- Демьян Елисеевич, - позвал Трофимов. – Вот он!

- Явился! – недовольно сказал тот. – У нас завтра такое событие, а ты прохлаждаешься!

Жарковский ничего не успел ответить, открыв растерянно рот. Сильвестр его опередил.

- Это же великий профессионал! Он взял всего две репетиции. Он легко освоит материал и сыграет. Я видел его в деле.

- Ладно, чего стоишь? – буркнул старичок. – Забирайся на сцену!

Жарковский вопросительно посмотрел на Трофимова.

- Это – великий профессионал, режиссёр и театральный руководитель – Демьян Елисеевич Галактионов. Слышали о нём?

«Первый раз слышу», - подумал Жарковский.

- Да, - ответил он и натянуто улыбнулся. – Профессионал.

Он всё же попал на сцену концертного зала, и ему показалось, что доски под его ногами довольно хлипкие, да ещё и необычайно грязные.

- Мы будем репетировать, или ты будешь свои ботинки разглядывать?! – недовольно пробурчал режиссёр.

- Извините, - сказал Жарковский.

Второй раз ему пришлось извиняться чуть ли не слёзно, когда выяснилось, что он потерял сценарий спектакля, который они ставили по «Запискам вспыльчивого человека». Хоть режиссёр и крепко поругал его – ругал он в старой стальной манере – новый сценарий ему дали всё равно.

Собственно, эту историю Жарковский уже знал. Мужчина пишет доклад про собачий налог, его отвлекает от этого миленькая барышня, которая думает, что он страшно влюблён в неё. Потом она знакомит его с родителями… Затем свадьба. А он всё думает и думает, что страшно вспыльчив, и нечего его доставать! А то он им всем как покажет скоро!

Проблема была в том, что сегодня другие артисты прийти не смогли… Но Жарковский отнёсся к этому с острейшим профессионализмом.

- Лишь бы пришли на генеральную, - сказал он.

Галактионов, конечно, лютовал, а Трофимов перед ним извинялся. Сохраняла молчание только лишь администрация зала. Жемчугова сцепила руки перед собой и стояла со скучающим видом.

Тем временем горький и неприятный запах ещё усилился.

- Может, у вас проводка где-нибудь заплавилась? – спросил у неё Жарковский.

- Наши электрики следят за состоянием проводки, - отчеканила она. – Каждый день всё проверяют.

- Бутылки с водкой они проверяют, - отозвался режиссёр, заслышав её. – Я не впервые раз тут ставлю спектакль, но... Я клянусь Спиваковским, это – последний раз!

- А как у Вас с алкоголем? – спросил Трофимов, улыбаясь уже весьма по-дружески.

- По праздникам, - сглотнув слюну, ответил Жарковский. – Не любитель.

- Ага, не любитель он, - сказал режиссёр, стрельнув взглядом снизу вверх на Германа Макаровича. И столько пренебрежения в его взгляде проявилось, что последний почувствовал, как шиворот его рубашки пропитался потом.

- Хорошо, - вежливо согласился Трофимов и согласился любезно проводить до выхода. – Вы нас извините.

- За что? – удивился Жарковский.

- Ну, артисты приехать не смогли. Да и режиссёр не в духе.

- Я не обижаюсь на него, - отозвался он. – Старые люди редко бывают в хорошем настроении.

- Это уж точно.

Герман Макарович Жарковский сейчас был в хорошем настроении… Хоть уже и смеркалось, и такси ему пришлось ждать дольше, чем ранним вечером, чувствовал он себя неплохо. Вчерашний алкоголь уже предостаточно выветрился из его организма, репетиция прошла неплохо, по крайней мере, текст он сразу запомнил… Осталось проработать это с актрисами, с которыми его обещали познакомить завтра.

Жарковский, истративший почти все деньги на алкоголь, не стал заказывать себе еду из ресторана, как он зачастую делал, а купил в магазине практически рядом с домом вермишель, закатанную форель, тушёные овощи и бутылку минералки. Продавщица невольно отшатнулась от него, когда он подошёл на кассу.

- В чём дело? – спросил он весело. – Я думал, перегаром уже не несёт.

- Извините, - сказала продавщица. – Пакет брать будете?

Когда он пришёл домой и разделся, Жарковский и сам почувствовал, что его одежда провоняла чем-то горьким, и запах он пока не мог идентифицировать. Что-то неприятное.

Завтрашняя же – генеральная – репетиция была назначена на утро, и предстояло пробыть в «Лауре Антонелли», наверное, весь день, поэтому он поел быстренько и рано лёг спать. Ему очень понравился Сильвестр – настоящий профессионал своего дела. Режиссёр же понравился меньше, но это черта, наверное, всех талантливых режиссёров и руководителей, иначе их никто слушать не будет.

«Он мне не поверил, что я не пью, - неожиданно сказал сам себе Жарковский, не открывая рта. – Он посмотрел на меня, как на законченного алкаша».

И при воспоминании об этом ему стало стыдно, а потом он уснул.

Наутро он надел на себя совершенно новый японский костюм бежевого цвета и опять взял такси – на этот раз экономное. И вскоре снова оказался около «Лауры Антонелли». Он готов был поклясться, что и этот таксист – молодой блондин с рыжей бородой посмотрел на него весьма странно и с недоумением, но ничего не сказал.

«Наверное, я перебухал так, что у меня лицо ещё неделю будет опухшее, - сказал себе Жарковский, скривившись. – Поаккуратнее надо в следующий раз».

У дверей сегодня его встретил только Сильвестр – Татьяна Ипполитовна, по всей видимости, занималась организационными процессами. И сегодня, надо сказать, Герман Макарович убедился, что выступление пройдёт отлично.

Уже привезли декорации: и балкон, и писательский стол, и даже лес. Высокий актёр в мундире и с повязкой на глазу, играющий отставного офицера, легонько кивнул Жарковскому и прошёл мимо, а вот актриса, играющая Машеньку – очень-очень красивая шатенка – тут же подошла к нему.

С нескрываемым удивлением Жарковский отметил, что все они уже в костюмах…

- Привет! – сказала актриса.

- Это Елена Валерьевна Арханова, знаменитая актриса… А это – Герман Макарович Жарковский, знаменитый артист, - тут же представил их друг другу Трифонов.

Они мило пообщались несколько минут, и Жарковский остался приятно удивлён интеллекту и обаянию подошедшей девушки…

- Хватит бездельничать! – продребезжал режиссёр. – Все на позицию… Вот остолопы! Что мне с вами делать?! Работать!

Жарковский поразился, насколько же блестяще прошла эта репетиция, будто он текст знал наизусть с детства… Остальные отыгрывали выше всяких похвал. Каждый на своём месте… И Машенька, и её маменька, и отставной офицер.

Демьян Елисеевич, впрочем, остался не особо доволен.

- Плохо, - сказал он. – Завтра вы опозоритесь по полной.

Но никто всерьёз не принял его слова – говорил он это с небольшой ухмылкой.

Трифонов опять проводил Жарковского к выходу, хотя тот хотел дождаться Арханову, чтобы поговорить.

- Извините, - сказал ему Сильвестр. – У них ещё есть дела, они готовятся сразу к другому выступлению… Завтра побеседуете с ней, хорошо?!

Герману Макаровичу это показалось очень странным, но вслух он ничего не сказал. Более того, когда они уже прошли к вестибюлю, он больше не слышал их голосов. Но перед ним маячило улыбчиво лицо Сильвестра.

- До завтра, - сказал он. – Выступление начинается в три, но будет благоразумнее, если Вы придёте заранее.

- Конечно, последние приготовления.

Как уже повелось, Жарковский снова зашёл в магазинчик, но в этот раз он набрал себе сладостей, чтобы зарядиться энергией перед предстоящим выступлением, а ещё, кроме сладостей, он купил себе парочку бутылок хорошего коньяка в алкогольном отделе. Чтобы отметить очередной грядущий успех.

«Главное, в запой не уйти», - подумал он, подходя к кассе.

Как назло, там сидела та же барышня, что работала и вчера. Она посмотрела на Жарковского с каким-то едва заметным пренебрежением, но именно это заставило Германа Макаровича побагроветь от злости.

- У Вас, дамочка, какие-то проблемы? – спросил он, глядя в упор на неё. – Чего Вы всё на меня пялитесь?! Мне в другой магазин ходить надо, или что?

- Извините, извините, - залепетала она.

- Да мне не нужны ваши извинения, дамочка, - отозвался он. – Пробейте мне уже мой шоколад. И я пойду.

Когда он пришёл домой, настроение его было ужасным…

«Всё из-за этой девки!» - разгневанно думал он, скрипя зубами. Из головы у него не шёл её надменный взгляд, её губки чуть скривившиеся. То самое движение головой назад, сообщающее, как он ей неприятен.

Жарковский схватил пузатую бутылку коньяка и принялся откручивать крышку. Гадостное чувство внутри не давало ему покоя. Открутив, он остановился, поглядывая на покачивающую тёмную жидкость в бутылке.

«Нет, нельзя, - сказал он себе. – Нельзя! Завтра отработаю… Потом точно неделю спектаклей нет. Вот тогда и отдохну».

С превеликой неохотой он стал закручивать бутылку опять.

Утром же он был очень мрачен, и никак не мог взять себя в руки. Ему по-прежнему не давал покоя её взгляд. Нужно срочно было отвлечься, и он стал повторять про себя свои слова…

Сегодня он опять заказал комфортное такси, и к нему приехала опять та светловолосая азиаточка, очень милая. Жарковский хотел бы сделать ей какой-нибудь комплимент, но внутренний голос приказал сосредоточиться на предстоящем спектакле.

«Так всегда бывает. Кажется, ты готов, но в самый напряжённый момент ты проигрываешь, забываешь слова, у тебя трясутся руки, как у алкаша».

В этот раз двери Жарковскому открыл швейцар – мужичок с проседью в бороде и красном забавном кителе. Артист даже поклонился ему, очень уж позабавила его серьёзность швейцара, да и благодушное настроение к нему стало возвращаться.

Сильвестр сегодня выглядел великолепно, выше всяких похвал! В серо-стальном костюмчике и чёрном галстуке. Волосы его блестели, зачёсанные назад. Улыбка сияла чуть ли не на всю округу.

- Отлично, - сказал он. – Вас ждёт Демьян Елисеевич.

Последний закулисный прогон; Жарковский, Арханова, Сидорович, Геллер. Все приготовились дать настоящий перфоманс.

- Полный зал, полный зал, - сообщала Жемчугова взволнованно.

- Всё, Танечка, без нервов, - сказал Сильвестр. – Объявляй!

Конферансье – статная женщина с длинными стройными ногами – вышла и принялась объявлять название спектакля, затем на неё обрушился град аплодисментов. Все в предвкушении ждали…

Они вышли на сцену… И первое, что бросилось в глаза Жарковскому – очень уж яркие осветительные приборы, бившие по глазам так остервенело… Он принялся машинально отступать с этого места, но ослепительные лучи следовали за ним. Зрители начали посмеиваться.

Кое-как он начал свою реплику… Чуть позже появилась Машенька и они мило принялись беседовать; она объяснялась ему в любви, а он бесился от того, что не может продолжать свою научную работу. А ведь он человек вспыльчивый, он им покажет!..

Люди в зале смеялись постоянно. Ха-ха-ха-ха. После каждой реплики. Как в ситкоме. Ха-ха-ха-ха. В какой-то момент это стало настолько походить на запись, что Жарковский оглянулся: Сильвестр стоял за сценой около режиссёра и администратора и…

Он чуть не заорал, но крик не смог вылезти у него из голосовых связок… Герман Макарович увидел, что вместо Жемчуговой и Галактионова стоят скелеты. В их же одежде, но самые натуральные скелеты… Причём, у Жемчуговой на черепе ещё оставались куски плоти, а вот Демьян Елисеевич полностью истлел. Череп его почернел!

«У меня приступ! – подумал Жарковский безотчётно. – «Белочка», только отложенная… Или что-то похожее».

Он закрыл глаза ладонью, опять спасаясь от ослепительных прожекторов, вызывая громогласный смех зрительного зала. А когда он оторвал руку от лица, посмотрев в зал, сердце его едва не остановилось: в зрительном зале сидели везде скелеты. Каждый зритель был скелетом! Он видел и синие платья, и строгие чёрные костюмы, и белые рубашки, из ворота которых выглядывали обглоданные и обугленные черепа.

Ха-ха-ха-ха-ха! Этот смех грохотал всё сильнее и сильнее, со всех сторон.

- Жарковский! – кричал режиссёр, едва не разваливаясь. – Ты забыл слова, остолоп?! Играй!

Герман Макарович с ужасом огляделся: он выяснил, что Машенька в голубом пышном платьице в исполнении Архановой тоже предстала в образе скелета. Он видел лишь один её глаз, бешено вращающийся в глазнице, а в другом просто была чёрная пропасть. Зубы её – абсолютно белые – всё время скалились, ибо губ на лице не существовало.

Жарковский дико закричал и бросился за кулисы под громогласный хохот зрителей. Но Сильвестр его перехватил… Его лицо по-прежнему являлось человеческим и довольно привлекательным, только глаза почернели.

- Играйте, господин Жарковский, - сказал он ему, выдыхая запах гари в лицо. – Играйте, у нас с Вами договорённость.

- Они же… Они же… Вы видите? – лепетал Герман Макарович, трясясь, как бездомная собака зимой.

- Вижу, знаю, - отозвался тот твёрдо. – Играйте, не смейте сорвать выступление. Или у Вас будут проблемы. Вы отдадите гонорар назад. Оно Вам надо?! Вы всё отрепетировали, у Вас всё получится. Идите!

Он с силой толкнул Жарковского на сцену, и толпа зрителей зааплодировала. Он слышал мерзкий стук их костлявых рук друг о друга. Он снова вышел на сцену, озираясь, как загнанный зверь… Теперь к нему подскочила мать Машеньки, начался момент свадьбы.

Жарковский и понятия не имел, как отстоял спектакль до конца с этими скелетами, только обнаружил себя стоявшим в наклоне перед кучей аплодирующих скелетов. Он не мог не смотреть им в пустые глазницы и открытые чёрные рты. Холодный пот прошибал его насквозь, и тут стали съезжаться серебристые занавеси.

- Чуть всё не запорол! – кричал ему Демьян Елисеевич, стуча прогнившими зубами. – И ты говоришь, профессионал?!

- Ах, это было чудесно! – воскликнула Арханова, хватая его под руку своей костлявой рукой. Череп её оказался в опасной близости от его лица. – Давайте «Даму с собачкой» поставим?!

Жарковский, как мог, старался перебороть страшное отвращение и омерзение, но не сдержался и заорал, отпрыгивая назад. Однако Сильвестр обхватил его за талию и принялся тащить к выходу.

- Не дёргайтесь, Герман Макарович, Вы большой молодец, - сообщил он ему.

Оказалось, уже стемнело. На улице выл ветер, блуждающий между зданиями, пролетал снег. Его всего трясло, слюни текли у него по подбородку, и он вообще мало что понимал. Оказалось, что Сильвестр подтащил его до своей машины – чёрного седана – и запихал его на пассажирское сиденье.

Когда машина тронулась, к Жарковскому вернулся дар речи.

- Что это было? – спросил он, стуча зубами от ужаса.

- Спектакль, - ответил Трофимов, не оборачиваясь… Только сейчас Герман Макарович заметил, что его уши чуть заострённые. – И он прошёл бы отлично, если б не ваша глупая истерика. Хотя зрителям так даже больше понравилось.

- Нет, я говорю, почему… Почему…

Сильвестр только глянул на него своими абсолютно чёрными глазами, и холод пронял Жарковского насквозь.

- Сейчас приедете домой, примите ванную… И успокоитесь.

Через пятнадцать минут уже Жарковский выполз из седана, пропахшего гарью и смолой.

- Герман Макарович! – позвал его Сильвестр, и тот оглянулся. – В следующий раз поставим спектакль в Большом Театре, согласны?

Хоть Жарковский и трепетал от ужаса, и его так подмывало кивнуть, он всё же удержался.

- Боюсь, мне нужен отпуск, - сказал он вместо этого.

- Это правильно, - согласился Сильвестр задумчиво. – Отдохните.

Седан сорвался с места, мигая красными фонарями в сгущающейся тьме. Жарковский на абсолютно ватных ногах добрался до своей квартиры, и ему казалось, что за спиной вот-вот раздастся смех скелетов и клацанье их голых челюстей.

Всё обошлось, и первым делом он схватился за коньяк. Открутил крышку, поставил стакан дрожащей рукой и принялся наливать благоухающую жидкость. Но остановился.

- Нет, - сказал он пустой квартире, и сам вздрогнул от испуга, как если бы снова услышал смех скелетов. – Нет! Хватит с меня! Всё.

Он вылил весь коньяк в раковину, чувствуя, как сердце саднит от жалости к этому благородному напитку… А затем скидал все пустые бутылки в синий мешок для мусора. И пошёл принимать душ.

Он даже не помнил, как уснул, но утром чувствовал себя бодрым: и не тошнило, и голова не болела. И никакого озноба с жаждой.

- Что это было?! – сказал он вслух. – Неужели мне всё это померещилось?

Но нет… Его костюм, в котором он был в «Лауре Антонелли» до сих пор вонял гарью и дымом так, что он даже отстранился от него сам.

«Вот почему та продавщица так на него смотрела… А таксисты?»

На этот вопрос ответа не было до тех пор, пока через несколько дней он не проехал по делам мимо этого концертного зала. Оказалось, он сгорел полностью. И уже очень давно…

В интернете он смог найти информацию, что пожар произошёл аж десять лет назад, когда он ещё пускал слюни на преподавательницу актёрского мастерства. И ничем больше не интересовался. Выяснилось даже то, что в том пожаре погибло немало зрителей, администратор концертного зала, известный режиссёр и несколько актёров… И виной всему стала неисправная и старая электрика.

Конечно, об этой истории он тогда слышал, но благополучно забыл её, стёр из памяти за ненадобностью.

«Что же это всё-таки было?» - думал он каждый раз, готовясь к новому спектаклю, но так и не мог получить на этот вопрос ответ.

То ли он попал в какой-то параллельный мир, то ли во временную петлю, то ли ещё куда… Но с тех пор он больше никогда не пил ничего крепче кефира, каждый раз испуганно вглядываясь в коллег по сцене, боясь, что их лица превратятся в оскал черепа. А когда хлопали и свистели зрители, он смотрел в зал и переживал о том, что на их месте окажутся скелеты, но всё обходилось каждый раз.

А вот от дверного звонка он вскакивает до сих пор. И боится, что это пришёл Сильвестр, чтобы внезапно напомнить о его роли в их новом спектакле.

13 октября 2024 г.