Громовёнок, или Потомок Беспокойных Предков

Если бы мне сказали, что самое интересное в жизни – это подметать двор капища, я бы, наверное, покрутил пальцем у виска. Но это было до того, как я понял: моя жизнь – это не просто серая полоса. Это целое серое полотнище, на котором кто-то умудрился вышить еще и узор из несчастных случаев.

Меня зовут Ааран. Я сирота, и моя работа – быть мальчиком на побегушках при капище Ярогрома в посаде Гремящий Перекат. Если вы думаете, что быть сиротой – это скучно, вы просто не умеете это делать правильно. Я, например, достиг такого мастерства, что могу подметать двор, одновременно отнекиваясь от поручений отца Варнавы и уворачиваясь от его знаменитых подзатыльников. Это искусство, поверьте.

Но настоящие приключения начинались у меня, когда на небе появлялись тучи. Нет, я не промокал. Со мной творилось нечто более дурацкое. Представьте: вы идете по своим делам, а внутри у вас вдруг начинает звенеть, как в кузнице, когда десять молотов бьют по десяти наковальням. А еще по коже бегают мурашки, будто по вам пробежалось стадо испуганных ежей. Красота, да?

Однажды, лет пять назад, местные «ценители моего творчества» во главе с Каэлом, сыном старосты, решили, что я – отличный объект для изучения. А именно: как далеко можно запустить ком грязи в сироту. Загнали меня в угол, начали свое черное дело, а небо в это время решило потемнеть, как лицо отца Варнавы, когда он видит невыметенный двор.

От их дружного хохота у меня в ушах зазвенело так, что я не выдержал и крикнул что-то очень обидное про их родословную. Не знаю, то ли небо было на моей стороне, то ли у него просто испортилось настроение, но в старый пень рядом с обидчиками ударила молния. Пень, надо отдать ему должное, сгорел очень эффектно. А от Каэла и его компании остались только пятна на дороге.

С тех пор меня все сторонятся, шепчась, что я «сглазный». Ну, хоть так.

А в ту ночь гроза была особенная. Она орала так, будто ее обокрали, да еще и сапоги сняли. Лежать на своей лежанке, напоминающей по удобству досчатый ящик, стало невмоготу. Я поплелся на колокольню – единственное место, где можно было побыть одному, если не считать голубей, которые явно знали обо мне слишком много.

Прислонился лбом к холодному ставню, смотрю на это светопреставление и мысленно уговариваю: «Уймись, батюшка-Ярогром, ну что тебе стоит? Людям спать не даешь!».

И тут меня долбануло. В буквальном смысле. В глазах потемнело, в ушах зазвенело, а в голове прорезался голос, от которого задрожали даже кости голубей.

**ПРОСНИСЬ.**

Боль была такой, будто мне на голову уронили колокол. Я покатился по пыльному полу, пытаясь вытолкнуть этого нахала из собственной башки. А вместе с болью пришла сила. Горячая, наглая и очень, очень злая. Я встал на ноги, подошел к окну, прижал к мокрому дереву ладонь и мысленно рявкнул: «Хватит! Прямо здесь и сейчас!».

И о чудо! Прямо над колокольней дождь прекратился. Не везде, нет! Над всем посадом лило как из ведра, а над моей башкой образовался аккуратный сухой купол. Вода стекала по его невидимым бокам, словно я сидел под стеклянным колпаком.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Никакого дыма, никаких искр. Только легкая дрожь в коленках и чувство, будто я только что пробежал марафон с мешком кирпичей на спине.

«Ну вот, – подумал я с горьким удовлетворением. – Теперь я не просто сирота-дурачок. Я сирота-дурачок, который разговаривает с непогодой. И непогода, похоже, меня слышит».

Дела, как вы понимаете, пахли не розами, а навозом, причем очень свежим. И пахли они грозой.