Гротескиада

Кто приблизится к храму Муз без вдохновения, веруя, что достойно лишь мастерство, останется неумелым, и его самонадеянные стихи померкнут пред песнями безумцев.

Платон

Однажды, терзаясь на занятиях в кружке живописи, некий мальчик нехотя готовился рисовать натюрморт весьма заурядного содержания: зелёное яблоко близ красного кувшина в белый горошек. Эту скучную процедуру он не решался назвать “написанием картины” и потому настраивался именно что “рисовать рисунок”. В буквальном для себя самого понимании.

Целевые объекты художественного копирования насильственным образом фокусировали на себе его зрение. Приходилось заглушать собственное “Я”, дабы то вдруг не взбунтовалось и не начало импровизировать. Ничем хорошим это никогда не заканчивалось.

Мученик отчаянно пытался понять, как можно собрать в себе силы для создания хоть сколько-нибудь приемлемой картины, запечатлев столь банальный набор предметов. Но задача казалась ему поистине невыполнимой.

Испытывая патологическую любовь к живописи как к идее (ту идею словно вшили в заводские настройки его центрального процессора неизвестные садисты - разработчики), он превозмогал себя и неторопливо размазывал краски по холсту. Вернее, лишь имитировал интерес к текущей деятельности, оставляя на поверхности одно жирное пятно непонятного цвета.

Юного живописца угнетал подобный неживой и предельно скучный подход к творческому процессу: традиции, шаблоны, клише – всё это вызывало в нём неподдельное отвращение. Уже в столь раннем возрасте он мечтал рисовать чудесные внеземные композиции, черпаемые из самых потаённых глубин подсознания. Деваться было некуда – приходилось списывать всё на необходимость отработки базовых навыков и тренировки мелкой моторики.

Набивание руки, оттачивание мастерства, штриховка, пространство, геометрия, пропорции – ОНАНИЗМ! Всё есть ничто на фоне врождённого таланта, думалось ему.

Но что поделать – такие настали времена: искусство в суровом настоящем скорее обширный плацдарм для финансовых спекуляций, нежели нечто, способное придать бренному сущему оттенки величественного и вселенски значимого. Лишь жалкая горстка избранных (а может, что уже и никто вовсе) видела в созидании путь к просветлению и бессмертию – свой плевок в вечность.

Сей пафосный бал-маскарад, хитро прикрытый ширмой незыблемой возвышенности над мирским, приводился в движение только благодаря корысти и гордыне ушлых предпринимателей, порицающих любое вольнодумство. На этом балу нет места всяким там “плюющим в вечность” диссидентам, новаторам и революционерам. Инакомыслие и прочие отклонения от стандартов вредят механизму устоявшейся экономической модели.

Субкультура истинных художников – подпольная секта, что не показывала своего мифического облика простым смертным. Она никогда не заявляла о своём существовании во всеуслышание. Ей просто не имелось места в современном мире. Каждый адепт – невидимка. Каждый – сам по себе. Каждый сам взрастал на собственной почве экзистенциальных мук, выкуривая блоки сигарет под монотонную музыку, лёжа на полу полуживым или полумёртвым бревном, тщащимся пустить корни надежды в неизведанные недра вдохновения, удобряясь теми или иными переживаниями, мечтами или же веществами.

Искусствоведы не перевелись, в отличие от тех старомодных мастеров, что и впрямь были беззаветно преданы древнейшей идее созидания. Картины сегодня – всего-навсего специфический товар и градиент статуса богачей, ничего не смыслящих в подлинном искусстве. Главное – внушить потенциальным покупателям, что именно признанный конкретными личностями (якобы умеющими профессионально “эстетствовать”) “годным” продукт чьей-то творческой деятельности – это вне всякого сомнения то, что ныне считается так называемым “искусством”. Большинству, чтобы оценить что-то по достоинству, часто важнее всего, чтобы это “что-то” нравилось основной массе или неким “авторитетам”.

Но, с другой стороны, если бы данная бизнес-ниша вдруг полностью схлопнулась, то и люди, делавшие хоть что-то собственными руками (пускай даже и в угоду спросу, диктуемому беспощадным рынком), и вовсе бы перевелись. Алгоритмы давно способны на написание картин любой сложности. Конечно, не без доли присутствия в них так называемого эффекта “зловещей долины”. Что, впрочем, уже давно стало привычным и мало кого напрягало.

Увы, но даже те великие полотна, что рукотворно создавались в незапамятные времена, когда искусство ещё было искусством, а творцы ещё были творцами, теперь стали в большей степени предметом материальной ценности, нежели культурной. Можно сказать, что полностью трансформировались в чьи-то финансовые активы. Кто бы что ни утверждал.

Паренёк, хоть и пребывал в относительном информационном вакууме, чувствовал каждой клеткой тела, что что-то с этим стенающим фальшью миром не так. Его кипучий ум не знал покоя – нечто упрямо рвалось наружу из его головы, что лепила это Нечто из мельчайших частиц, словно материнская утроба, вынашивающая во тьме эмбрион..

*** *** ***

Появился на свет Художник в типичной для Внешнего Мира состоятельной семье, в которой на первое место всегда возводилось материальное благополучие. Финансовая составляющая являлась краеугольным камнем мировоззрения его биологических предков.

Отец юного Художника – уважаемый и невероятно хваткий предприниматель, занимающийся вот уже много лет успешной – благодаря массе ухищрений, вплоть до организации саботажей и диверсий, оказывающих непосредственное влияние на стоимость активов, – игрой на бирже, а также различными инвестициями в топливном бизнесе и энергетике – и ещё во многих отраслях, включая не совсем законные дела в карантинных секторах, погрузившихся в практически первобытное существование после недавней ядерной катастрофы, – совершенно не воспринимал интересы единственного наследника. Своё дитя он тоже считал некоего рода инвестицией – вложением в комфорт собственной старости и престиж именитой семьи.

Властный родитель нескрываемо желал, чтобы после элитной школы – где учились исключительно одни только мальчики из семей богачей – его отпрыск отучился бы в не менее выдающемся колледже и пошёл по его стопам. Иной путь он считал позором. В его глазах призывы к самоопределению звучали как кощунство, как отвратительное предательство вековых традиций и устоев.

Неспроста парня отдали именно в такого типа учреждение – зов бушующих гормонов, распыляющий концентрацию мальчишечьего внимания на завидно скороспелых девочек, не должен создавать помех образованию. Вся судьба Художника уже была написана за него отцом. Историю пишут победители, а отец Художника – победитель по жизни. Чего нельзя было сказать о самом ребёнке. Необходимая жилка в нём отсутствовала.

Бизнес-план проекта “Мой сын – успешный коммерсант” был детально продуман задолго до осуществления зачатия. Такой уклад сформировался ещё много поколений назад в его семье состоявшихся капиталистов – в глубоко почитаемой касте архидемонов жадности и гордыни.

– Смотри, сын, – многократно повторял отец, указывая на старинное ружьё, что украшало стену над камином в одной из гостиных. – Когда меня охватывает неуверенность, я всегда подхожу к нему и задумываюсь над тем, насколько были сильны наши предки. Оно всегда заряжено, – каждый раз, говоря эти слова, он проводил ладонью по длине парных стволов, – и их дух живёт в нём. Я это чувствую, когда касаюсь холодного металла. Когда-нибудь и ты почувствуешь.

Но чувствовал обделённый потомок лишь то, что огнестрельное оружие, на которое владелец оного буквально молился, получало в значительной мере больше внимания и любви, чем он сам. Также он не испытывал стремления, например, ощущать кожей загробное леденящее дыхание фантома своего прапрадеда, осуждающего его за неверный выбор жизненного пути, исходящее откуда-то из бессчётных тартараров, когда-то придуманных людьми в далёкие и дремучие времена.

Мать Художника также не причислялась к простолюдинкам: на момент вступления в брак с его отцом она располагала более чем приличным приданым в виде умопомрачительных банковских счетов, заработанных её преуспевающим папашей, владельцем крупной оружейной корпорации, в связи с недавней войной преумножившим в разы свои и без того баснословные капиталы. Там, где другой узрел бы лишь горе, акула бизнеса всегда видел прибыль.

Сладкая и беззаботная жизнь сделала из ленивой мамаши Художника избалованную стерву с явными признаками умственной деградации, приобретённой вследствие ненадобности напрягать извилины самостоятельно. Интеллектуальная неполноценность дамы с лихвой окупалась солидной выгодой и манящими перспективами в алчных глазах хитреца, имевшего нюх на подобные вещи, а также начисто лишённого романтического балласта в своём образе мыслей прагматика.

Силиконовые груди, множество дорогостоящих пластических операций и нескончаемые рецидивы различного рода инъекций никак не могли отрицательно повлиять на колоссальный семейный бюджет. Она могла позволить себе абсолютно всё, что можно купить за деньги, вовсе не шевеля расслабленными конечностями, находясь под размашистыми крыльями папусика и супруга, с успехом извлекавшего из данного фиктивного союза всё, что требовалось его ненасытной натуре.

При подобном раскладе нарядные шубы из меха неисчислимого множества мелких, но крайне редких и ценных зверьков, а также оправленные в золото и платину огромные алмазы, караты коих некогда омывались кровью и потом сотен подневольно вкалывающих и пухнущих от голода детей, ровным счётом ничего не значили и принимались как данность.

Генеалогическое денежное древо – от самых глубочайших корней и до ветвистой пышной кроны, не имело в составе своего габитуса ни единой так называемой “творческой личности”. Исключение представляла лишь невзрачная, едва проклёвывающаяся макушка растения, которой и являлся несоответствующий обстоятельствам Художник: растущий куда-то не в ту сторону стебелёк, что мучительно пробивался сквозь толстенный слой холодного бетона ограничений и завышенных ожиданий, чтобы получить солнечный свет и тепло, – покинуть кромешную тьму и согреться в лучах интуитивной детской мечты. Или, ощутив те, хотя бы сгореть в их смертельных объятьях.

Расчётливый глава семейства дал согласие на занятия в художественном кружке не из снисхождения к увлечению отпрыска и не из личного интереса. Аргументация была вполне по-отцовски тривиальна: он не хотел терпеть сыновье нытьё о недостатке внимания к его творческим порывам. Время деловитого родителя стоило слишком дорого.

Умудрённый опытом мужчина полагал, что рано или поздно юношеский максимализм всё равно зачахнет в Художнике, и сопляк встанет на путь истинный, уготованный ему заботливым и благородным папой. Ведь он и сам когда-то занимался различной ребяческой белибердой, витая в облаках, но благодаря строгому воспитанию своевременно взялся за ум, выкинув из графика все непродуктивные действия, не приносящие осязаемой выгоды.

В отрочестве все являлись в той или иной степени романтиками, грезящими о своём уникальном предназначении и месте в мире. Безжалостное время расставляет всех и вся на свои места. И только безумцы вступают в неравную борьбу с неотвратимостью, проходя сквозь мириады нитей, свитых мойрами в неведомые путы. Тонкие нити судьбы превращают личность в марионетку системы, либо разрезают ту на части; а порой и сплетаются в одеяние: иногда в защитный костюм, а иногда в погребальный саван.

В уготованном Художнику бизнес-плане на жизнь было досконально учтено всё: расписан каждый пункт – от материнской матки до гроба. Жизнь и смерть навешивают свои ярлыки: в роддоме, а затем в морге. Ярлыки насильно направляют поступь на определённый маршрут, если их не пытаться срывать. А как известно, чтобы найти верный путь, нужно сперва заблудиться.

*** *** ***

Продолжая глазеть на ненавистное яблоко рядом с кувшином, сковывая титановыми цепями бурное воображение, погружённый в себя Художник расфокусировал взгляд и завис, уставившись в одну точку с отрешённой от реальности физиономией. Так он видел лишь расплывчатое красно-зелёное пятно – куда более приятное взору. Даже звуки вокруг, казалось ему, размылись вслед за видимой композицией.

Расфокусировка зрения – весьма полезный навык, помогающий вовремя сбавлять градус визуального отвращения или невозмутимо врать, глядя прямо в глаза неприятному собеседнику. Он не раз выручал Художника.

Время зрительной пытки истекало. Все остальные ученики, рисовавшие с серьёзными лицами банальный натюрморт, уже готовились к сдаче итогов своих усилий заведующей вероломным кружком. А он всё никак не размораживался.

Не этого он ожидал, не так давно представляя и предвкушая собственную вовлечённость в творческий процесс. Так называемый “кружок живописи” на деле оказался сплошным разочарованием и издевательством над его простодушными упованиями.

Когда подошёл срок, а престарелая надзирательница отправилась в плановый обход своих заключённых, маленький мечтатель перестал таращиться в одну точку и осознал, что не нарисовал ничего, только загадив холст густой кляксой неопределённой окраски.

Пронзительная вонь дешёвых и безвкусных духов, несравнимых с привычной для его нюха изысканной парфюмерией родителей, жёлтой двадцатиунциевой боксёрской перчаткой смачно ударила в ноздри вмиг разморозившегося Художника.

Оглядев работы окружающих коллег по цеху, он заметил в тех нечто занимательное: все рисунки выглядели так, словно являлись чем-то вроде низкокачественных ксерокопий. Все – и без исключения – бесстыдно дублировали результаты трудов соседних рисовавших: те же самые краски, те же самые тени, те же самые штриховки и контуры, однако местами видоизменяющиеся в рамках мелких погрешностей – в зависимости от того, на каком расстоянии друг от друга находились начинающие натюрмористы. Аллюзия на игру “сломанный телефон”; усложнённая версия игры “найди отличия”. Поразительная идентичность в пределах ограниченных детских изобразительных способностей. Вот оно – современное чудо конвейерного художественного образования.

Бегло оценив все клонированные поделки и, видимо, удовлетворившись этим безликим единообразием, управительница двинулась к Художнику – как и всегда ютившемуся поодаль от остальных (насколько это позволяли возможности). Пробил час расплаты за индивидуальность.

Аромат агрессивного парфюма вызывал у мальчишки ассоциации с янтарно-жёлтым цветом застоявшейся мочи. И всякий раз, когда он моргал, вместо темноты, должной являться в момент закрытия век, он видел этот противный ему колер – снова и снова вплетающийся в круговорот восприятия и импульсами смешивающийся с отвратным запахом.

– Ты же ничего не нарисовал, – в показательном изумлении протерев очки с толстыми линзами, зримо уменьшающими её глаза до поросячьих габаритов, произнесла преподавательница. – А в прошлый раз всё так хорошо получалось…

“В прошлый раз” – это тогда, когда он ещё имел достаточно внутренних сил для того, чтобы себя заставлять; принуждать своё многострадальное “Я” и насиловать то, раз за разом копируя какие-нибудь проклятые фрукты или посуду. Именно однообразие в тандеме со скукой убило в нём прежний интерес и погрузило в состояние глубокой апатии.

– Вы все сегодня такие молодцы, – демонстративно привлекая внимание учеников к “картине” Художника, сказала она. – Ну почти все.

– Лох!.. Пидр!.. – доносились злорадными ржавыми клаксонами перемешанные детские голоса, слившееся во что-то по-уродливому единое – возможно, бывшее лишь плодом фантазии Художника, порождённым под влиянием недоброжелательной обстановки.

Юный романтик невольно ассоциировал те омерзительные звуки с ржаво-коричневым цветом фекальной копоти, образовавшейся во внутреннем пространстве канализационных труб. Ему вполне явственно казалось, что он ощущает эту вонь и гнилостный вкус многолетних экскрементов, от чего возникал рвотный позыв.

Наглядный пример того, как человеческие детёныши обожают стадную сплочённость. Как с упоением набрасываются на ущербного, по их мнению, аутсайдера. Так работает знаменитый естественный отбор в рамках социальных групп.

Отец настоятельно велел ему не распространяться на тему того, кто есть его семья и он сам. Вероятно, знатный муж стыдился факта пребывания своего чада в не относящемся, по его мнению, к серьёзным делам месте. Так считал его сын, но, поскольку такого же правила мальчугану приходилось придерживаться и в ободряемой деспотичным родителем школе, всё было не так однозначно. По-видимому, это являлось одной из составляющих какой-то особой системы воспитания, согласно которой ребёнку надлежало учиться стоять за себя самостоятельно.

Художник не сомневался: он стоил тысячи этих никчёмных червей. Он всегда знал (или просто отчаянно желал в это верить), что именно он – тот самый ментальный мутант, чьё появление станет катализатором новой культурной эволюции.

– Почему ты ничего не нарисовал? – удивлённо спросила высокомерная тётка, на своей территории мнящая себя как минимум осью, вокруг которой вращается этот жалкий мир.

Никакого ответа, кроме молчания, со стороны провинившегося не последовало. Он, стиснув зубы, сдерживал рвотный рефлекс.

– Дебил! – продолжала вонять стайка мелких животных.

От слишком реалистичного дерьма, воплощённого его богатым воображением, густой зловонной массой забивавшего глазницы, нос, уши и горло, Художника вырвало прямо на холст.

Полупереваренное содержимое желудка ударило по ещё сырой краске.

Даже эта омерзительная блевотина, туманно маячившая сквозь пелену слёз, показалась ему любопытной картиной в сравнении с бездушно наштампованными копиями.

*** *** ***

Когда Художник вымаливал у хладнокровного отца, стоя на коленях, жалобно пресмыкаясь перед ним и рыдая, чтобы тот всего-навсего позволил ему записаться в кружок живописи, паренёк рассчитывал совсем на другое развитие событий.

Тогда наивный мечтатель ещё питал надежду обрести друзей-единомышленников, которых, увы, по итогу найти так и не удалось. Маленький живописец хотел рисовать то, что ему нравится и хочется, но всё вышло иначе. Всем своим существом он желал реализовывать на холсте энергию первородного Хаоса и бесконечности микрокосма, что обитала у него в подкорке, хоть он ещё и не догадывался о наличии подобных слов и понятий.

Юнец в ту пору чистосердечно полагал, будто некий выдуманный наставник сможет научить его делать это правильно: поставит ему технику, возведёт мастерство в степень виртуозности, высвободит томящийся в нём творческий дух и подведёт к подлинному самоосуществлению.

Та странноватая мазня, которую ему некому было показывать, кроме как своим меркантильным и чёрствым предкам, никогда не оценивалась по достоинству. Детский сюрреализм не желал раскрываться бесчувственным взрослым. Доверчиво вручённые рисунки всегда благополучно забывались и отправлялись прислугой в мусорную урну вместе с горами единожды надетой матерью дорогостоящей одежды и многочисленными ампулами от отцовских пептидов и стероидов. Малыш, роняя слёзы, бережно доставал из помойки непризнанные творения и реанимировал их, очищая от изысканных пищевых отбросов и грязи, а затем убирал те в укромное место, предварительно просушив и выпрямив.

Хрупкие и болезнетворные мечты ребёнка о несуществующем дивном месте, где его работы могли бы снискать должный интерес, раз за разом растрескивались на мелкие осколки, которые срастались в его изначально добром сердце в отвратительный полип разочарования и гнева по отношению ко всему современному миру.

Грёзы о лицезрении великого Нечто, поселившиеся в воображении Художника уже давным-давно (он и сам не помнил когда), не могли просто так взять и отпустить его. Результат процесса сотворения им изображений, его устами именуемых картинами, всегда оказывался примерно одинаковым: воронка, в которую (насколько это возможно отобразить на бумажной плоскости) затягивались множественные чёрные и белые спирали. Это и был внутренний Хаос и микрокосм в своей зачаточной форме. Или же всё это являлось просто-напросто абстрактными иллюстрациями его серьёзных психологических проблем, требовавших внимания специалистов определённого профиля.

Бессчётные воронки Художника – загадочное следствие пребываний страдальца в своеобразном трансе. Когда он находился в подобном состоянии, весь окружающий мир казался ему малюсеньким гнойным прыщом на громаде бескрайней Вселенной. Он взирал на себя откуда-то сверху, словно находясь на космическом спутнике. Будто в эти преисполненные блаженства минуты он сбрасывал плотскую оболочку и делался астральной субстанцией. Это состояние было сродни клинической смерти – когда освободившееся сознание отделялось от тленной материи и вело своё собственное существование, необременённое привычными законами физики.

*** *** ***

Рассудок мальчика будоражился ещё с тех самых пор, когда ему довелось узнать, что белый содержит в себе все возможные цвета, а подлинный чёрный является их отсутствием вовсе: поглощающей любой входящий свет антиматерией, что невозможно увидеть несовершенными человеческими глазами, неспособными разглядеть ничего дальше красного или фиолетового в радужном спектре.

Всё это навевало на Художника массу метафизических (чрезвычайно далёких от естественнонаучного взгляда) раздумий, на которые только мог быть способен неокрепший детский разум. Ведь всё это, по его мнению, не могло совсем не иметь скрытого смысла – из-за чего и казалось столь притягательным.

Известно, что дети в целом более восприимчивы и внимательны к мелочам, когда дело касается мистических явлений и сходных им вещей, которые они пока что не могут объяснить логически в силу отсутствия нужных знаний. Будь то кинематографический призрак-убийца, явившийся им во снах из потаённых воспоминаний о когда-то просмотренном фильме, или же будь то на первый взгляд незначительная деталь мироздания, на интуитивном уровне вызывающая странный трепет и неподдельное любопытство сама по себе. Деталь, наподобие той злосчастной графической червоточины, безвозвратно обосновавшейся в его голове.

Но, пожалуй, называть это незначительной деталью не совсем справедливо, исходя из контекста тех фантастических событий, которым предстояло случиться.

*** *** ***

После опостылевшего кружка рисования Художник долго размышлял о врождённом проклятии собственной экстраординарной натуры. Неудобная исключительность, хоть и калечила возможность “нормальной” жизни, срослась с его естеством настолько, что отвергнуть её значило бы вырвать собственное сердце и перестать быть.

В своей комнате, на широкую ногу обставленной дорогостоящей техникой, что не пробуждала в нём соответствующей заинтересованности, должной проявляться среди представителей его поколения, он предавался тяжёлым раздумьям вместо того, чтобы веселиться и пожинать плоды новейших развлекательных технологий.

Все эти хитроумные и бесполезные штуковины не имели для страдальца никакой ценности. Прямым образом помочь решить его проблемы они не могли, но подчас давали возможность хоть как-то отвлечься, чтобы поостыть и вновь навести фокус на самоедство.

В редкие минуты он надевал шлем виртуальной реальности, надеясь увидеть то, что раздувалось и сжималось в нём, – но та виртуальность, которую ему демонстрировал высокотехнологичный головной убор, на поверку оказывалась чистой воды синтетикой. Его фантазия рождала куда более восхитительные и богатые образы, которые он сам едва ли считал ирреальными.

Снова его публично высмеяли за проявление наличия собственного мнения, на этот раз выраженного посредством рефлекторного извержения желудочного содержимого. Рвотные массы – его жидкий манифест против лицемерия – встретили лишь злобным хохотом.

Непонимание и неодобрение – верные спутники биографий многих великих личностей. Каждый гений должен страдать, голодать и при всём при этом где-то находить в себе силы прыгать выше головы. Однако те самые “великие личности” на сей день являлись лишь канувшими в Лету мифическими персонажами и вольными выдумками юного уникума, на которые он налепил уйму обрывков собственных фантазий. Они же и стали для него необходимыми кумирами, которых он сотворил для себя в себе же.

Мечтатель всегда восхищался полотнами живописцев ушедших эпох: созерцание тех картин, что поистине способны завораживать и управлять чувствами, вливало веру и в его собственный, пока ещё дремавший, творческий потенциал. Таких примеров имелось всего около десятка, но они надёжно поселились в его памяти на всю жизнь, став неотъемлемой частью его внутреннего содержания. Если бы не устойчивый субъективный интерес, то ему никто и никогда бы о них не поведал, но в этом плане познавательной активности ему было не занимать.

Немного опомнившись, он заключил для себя, что, быть может, признание узколобых и свободных от тяжкого ига самости рядовых дураков ему и вовсе ни к чему. Ведь метать бисер перед свиньями – занятие всегда неблагодарное.

Тем временем он взялся за излюбленные карандаши и углубился в капсулу спасительного транса, в которой не существовало убогих плебеев, да и так называемой реальности как таковой.

Впоследствии маленький интроверт, утомившись от самонакручиваний, всё же смог смирить печаль и попытаться уснуть после этого весьма депрессивного вечера, чтобы наутро заставить себя отправиться в давно осточертевшую школу в более-менее вменяемом состоянии.

*** *** ***

Если кружок рисования в его глазах представлял из себя чистилище, то школа была для него абсолютным адом, сполна кишащим ехидными и злобными бесами. Все избалованные детишки толстосумов, пребывавшие в данном элитном заведении, отличались друг от друга не более чем черти с гравюр минувших времён.

Всех ровесников Художника в первую очередь заботила показная роскошь и престиж на фоне им подобных. К примеру, стоило кому-то из их круга получить дорогущий и бессмысленно навороченный голографический микрокомпьютер (или что-то в схожем духе), как уже на следующий день остальные, завистливо косившиеся на новинку, немедленно обзаводились таким же гаджетом, выклянчив его у родителей-богачей – только бы не отстать в этой нескончаемой гонке за мимолётным социальным превосходством.

Исключение представлял лишь скромный Художник, игнорировавший всеобщее помешательство на трендах, таскавший в своём потёртом и неказистом портфеле только набор необходимых канцелярских принадлежностей (с некоторым нездоровым преобладанием чёрных карандашей над всем прочим), учебники, тетради и несколько бумажных альбомов, испещрённых странноватыми эскизами.

На контрасте с иными отпрысками бомонда он казался нищим и забитым задротом, несмотря на то что состояние его семьи превышало капиталы родителей всех этих несносных выскочек в разы.

Главные в жизни вещи – НЕ ВЕЩИ.

Ключевой привилегией родившихся с серебряной ложкой во рту и голубой кровью в жилах, разумеется, являлся доступ к сумасшедшим деньгам их родителей. У каждого из сопляков имелись в распоряжении наручные часы, снабжённые микрочипом, дарующим возможность разбазаривать семейные сбережения направо и налево, никоим образом не отчитываясь.

Наивные и самоуверенные родители, давно переставшие адекватно ориентироваться в расценках мирских, полагали, что их не по годам смышлёные чада попросту не способны на иррациональные траты, считая регулярно всплывающие отрицательные числа с множеством нулей вполне себе нормой карманных расходов обычного школьника. Слишком много они возомнили о влиянии родительского положительного примера, о генетике, а также о чудесах элитарного образования.

Тот самый метод воспитания, при котором мелким хитрюгам дозволено практически всё, не работает. Пора бы уже всем уяснить: иногда обнаглевшие сорванцы нуждаются в профилактической терапии в виде старой доброй безжалостной порки отцовским ремнём с увесистой металлической пряжкой.

При каждом удобном случае самые предприимчивые детки олигархов тут же опустошали цифровые кошельки своих оторванных от действительности предков, стремясь получить как можно более забористый и экстремальный кайф. Алчные очевидцы золотили ручки и умалчивали об этом. Великородные потомки радовались и непременно хотели всё большего, ничуть не жалея, казалось, неисчерпаемых родительских накоплений.

Вот уже который месяц к высокому кованому забору подлетал радиоуправляемый квадрокоптер с прикреплённым к нему товаром и платёжным терминалом, жадно высасывающим, словно изголодавшийся москит, деньги из мультимедийных часов.

Основным и наиболее востребованным товаром из всего обширного драгдилерского ассортимента был популярный наркотик: мутировавшие под влиянием радиации галлюциногенные грибы, в простонародье именуемые не иначе как “Хи-Хи”. Так, как гласит передаваемая из уст в уста легенда, их обозвали ныне неизвестные первопроходцы-наркоманы, а незамысловатое нарицательное название с успехом прижилось в современном быту.

Теперь эти два слога вертелись на слуху абсолютно у всех, тогда как первоначальное, менее удачное коммерческое название “Хрустящие изотопы” бесследно растворилось в зыбком тумане потребительского сознания вечно забывчивых психонавтов.

Постоянные выгодные клиенты – не по возрасту огромный блондин-акселерат, а также его рыжеволосый и анемично-бледный прихвостень – как и всегда заграбастали всю партию волшебных грибов, поместив пакеты с ними к себе в трусы. Признаться, сложно было не заметить ни сам момент далёкой от законности покупки, ни эти вызывающе вспучившиеся из-под ткани шуршащие бугры; но никто не хотел их замечать и ввязываться в проблемы, которые могла бы повлечь за собой излишняя внимательность.

Озорная парочка не собиралась с кем-либо делиться или барыжить наркотой, как это обычно происходит в гетто-школах. Они были решительно настроены употребить всё лично, что небезосновательно можно было считать довольно непредсказуемой и опасной затеей.

“Слабоумие и отвага” – девиз лихой молодёжи.

В этом деле – в седлании радужного грибного дракона, всегда нужны чёткие инструкции, дозировки и строго обозначенные границы, понимание которых приобретается лишь с опытом в данном крайне рискованном виде спорта.

Но скучать им тоже не хотелось. Удаль вновь брала верх над инстинктом самосохранения. Летальный потенциал, что несла с собой комбинация радиации и модифицированного псилоцибина, только подстёгивал азарт малолетних экспериментаторов.

*** *** ***

Обленившиеся цифры часов не сменяли бы друг друга и вовсе, не старайся Художник погружаться в тесную и тёмную раковину эскапизма. Внутри, когда у него всё же выходило полностью абстрагироваться, царили тишина и покой. Нарочно войти в вожделенное аутичное состояние, к сожалению, ему удавалось далеко не всегда. Однако непроизвольные случаи частенько имели место в его жизни, и одним из сильнейших желаний фантазёра по праву можно было считать обретение контроля над уютным забвением.

В процессе парнишка машинально дрыгал ногой под партой, настукивая обувной пяткой ритмичные звуки, напоминавшие ему сердцебиение. Должно быть, что так, инстинктивно имитируя внутриутробные звуки, его подсознание защищалось от враждебной среды, помогая окунуться в то самое состояние, близкое к трансу.

Своеобразная мантра помогала успокоиться, но могла привлекать излишнее внимание, чего он категорически не хотел. Чтобы усмирить повторяющиеся движения, он положил руку на колено. К несчастью, именно этот жест привлёк пару косых взглядов одноклассников, затем с упоением высказавших свои пошлые предположения о том, чем в действительности занимался беспокойный Художник.

Не лучшая обстановка для своего рода медитации: набалованные мажоры вопили коричневыми нотами, бросаясь друг в друга скомканными страницами учебников, словно стая пьяных мартышек, швыряющихся помётом во всё и вся в радиусе обозрения.

В иных современных школах учебники в виде бумажных книг канули в Лету многими десятилетиями ранее. Целлюлоза давно стала дорогим и редким материалом в силу общей невостребованности. Будучи довольно посредственным вместилищем информации, архаичные бумажные носители упразднились самим ходом времени. Здесь же – в элитной частной школе для детей сливок общества – книги формально служили данью традициям классического образования, но в действительности были лишь очередным дорогостоящим фетишем, подчёркивающим высокий статус золотой молодёжи.

Художник искренне уважал простые и старомодные книги, в особенности с качественными иллюстрациями, и не мог позволить себе такого вандальского, откровенно варварского поведения. Он видел в них множество сходств с картинами: искусство слова мало чем отличалось от искусства живописи, если хорошенько поразмышлять над этим вопросом, как думалось ему.

Так называемый “урок литературы” близился к концу, а вслед за ним неумолимо наступала большая перемена, которую юный индивидуалист терпеть не мог. Творческий кружок – зловонное чистилище, школа – сам пылающий ад, а большая перемена – непосредственно мучительная пытка, направленная на личное пространство и самоуважение бедолаги.

Его невзрачная особа будто магнитом притягивала идиотов с бушующими гормонами и искажённым пониманием сути самоутверждения. Внешне Художник был всего лишь тихим подростком среднестатистической конституции – ничем не примечательным, без явных достоинств или недостатков. В школе он пребывал инертным фантомом, который на автопилоте витал за шумной гурьбой одноклассников, кочуя из кабинета в кабинет.

На его памяти ещё не имелось такой большой перемены, в течение которой его бы не доставали какие-нибудь самоуверенные ублюдки. И сей пыточный антракт, увы, не стал исключением. В этот раз к нему подвалили двое хорохорящихся школьников, возомнивших себя альфа-самцами благодаря чудотворным грибам, – те самые жадные засранцы, что подчистую скупили весь товар у дрона-наркокурьера. По иронии судьбы, именно этот гнусный дуэт и бросил на него кривые взгляды в классе, когда он сунул руку под парту, унимая буйную ногу.

– Ты чё такой тихий всегда, а? Лысого гоняешь на уроках? Мы видели, как ты под партой шерудишь, – провоцировал Художника явный лидер парочки – пшеничный блондин с приблизительно трёхсантиметровым ирокезом, венчающим макушку.

Несмотря на малолетство, на щеках и под носом докучателя проклёвывались пеньки светлой щетины, уже познавшей неоднократные акты бритья. Порозовевшие от активных веществ в крови мышцы – поднадутые, несколько заплывшие водянисто-рыхлым слоем жирка, местами обсыпанные красными точками акне – виднелись сквозь влажную от пота рубашку, словно искусно сшитые между собой куски куриного филе, обёрнутого в белую полупрозрачную ткань. Подобный набор внешних признаков нередко сопутствует раннему приёму стероидов.

Стрижка вкупе с подобающим поведенческим паттерном вызывала ассоциации с петухом. У недоброжелателя время от времени по-цыплячьи дёргалась башка – частый побочный эффект употребления грибов. Не хватало лишь чего-то нарядного, что торчало бы у этого бройлерного цыплёнка-переростка из задницы, словно петушиный хвост, и дополняло бы образ. Художнику это воображаемое украшение представлялось в изумрудно-зелёных тонах – такое сочетание пшеничного и зелёного казалось ему наиболее эстетичным.

– Да, точняк – змея душит втихаря, – мерзко добавила шестёрка с усыпанной конопушками рожей, на которую словно испражнился целый рой мух.

Второй номер, в свою очередь, невольно отождествлялся Художником с другим животным – шакалом обыкновенным. Некоторые особи данного зверя имеют рыжий мех, в точности повторяющий окрас и фактуру волос этой человекоподобной шавки.

Осаждённый Художник не желал поддерживать беседу, очевидно, лишённую смысла. Лидер паскудников явно хотел создать повод, чтобы поколотить неразговорчивого одноклассника снова. Несколькими месяцами ранее ему это удалось: тогда Художник вышел из себя, напав на провокатора. Расплатой за потерю самообладания стали два насыщенно-баклажановых фингала вокруг глаз, разбитый нос и горечь унижения.

Отец Художника, узнав о том случае, заставил сына посещать секцию бокса. По его радикальному мнению, подобные вопросы всегда нужно решать исключительно физической силой, как следует надрав задницы забиякам. В чём-то он, конечно, был прав.

Врождёнными качествами бойца Художник не обладал, как и желанием концентрироваться на тренировках, а также переустраивать свой образ жизни и мышления. Поэтому он, хоть и находился на ринге телесно, ментально всё равно пребывал в той самой уютной раковинке эскапизма, превращаясь в пассивную грушу для битья, но никак не в боксёра, способного постоять за себя.

– Э, эт чё там?

Лапы задиристого злоумышленника потянулись к портфелю робкого объекта его внимания.

Одним из множества вероятных отличительных признаков упоротого Хи-Хи индивида был страшнейший, до кошмарного навязчивый словесный понос. Если выразиться точнее – агрессивная вербальная диарея. Подобно набравшемуся алкоголику, хихишные наркоманы просто обожали общение. Радиоактивные грибы развязывали поганые языки с завидным успехом. В силу этой особенности грибного прихода, хихишники прилипали к кому попало, как репейник к собачьей шерсти. Отделаться от надоедливых вербальных паразитов являлось крайне непростой задачей. Порой те вели себя даже назойливей, чем самые упрямые из попрошаек. Только вместо мелочи они выклянчивали из потерпевших эмоциональные реакции и слова.

– Чё за хуйня? Ты чё, на рисунки свои беспонтовые дрочишь? – небрежно потрясая одним из потрёпанных альбомов с творчеством Художника, спросил лидер грибного дуэта. – Где тёлки? Где порнуха-то?

– Ну и параша, – вставил конопатый подхалим. – Так и знал, что ты пидор какой-то.

К счастью, именно этот альбом – сплошь произвольные наброски – составлял для Художника наименьшую ценность. Терпения выносить происходящее, не наделав импульсивных глупостей, ему пока что хватало.

Прозвенел звонок, предвещавший грядущий урок. Ещё одна отвратительная пытка, что всё же была всячески лучше неконструктивной беседы с парой тупорылых наглецов.

Класс – железная дева, чьи стальные шипы заменены острыми языками и колкими взглядами.

Избежав Харибды, неминуемо наткнёшься на Сциллу.

– Ещё встретимся, ПикаЗ-З-Зо, – кудахтнул прерванный звонком мерзавец и удалился вместе со своим подмазливым компаньоном.

Обычно это не помогало. Неожиданную послушность дегенератов Художнику объяснить было нечем. Возможно, грибы спасли ему шкуру, шевельнув их извилины как-то по-своему.

*** *** ***

Так называемый “урок информатики” в элитной школе каждый раз выглядел примерно следующим образом: похотливые мальчишки разглядывали виртуальные молочные железы и ягодичные мышцы половозрелых самок человека, в то время как преподаватель, выполняя роль белого шума, тщетно пытался втолковать им основы работы с компьютером, которые априори известны всем этим буйным цветам жизни едва ли не с пелёнок. “Похожа на твою мамашу”, – периодически сообщали они друг другу нечто в подобном ключе, обмениваясь однотипными пошлыми шуточками.

Все учителя-терпилы в данном образовательном учреждении снисходительно относились к любым выходкам хамов-учеников. Тут нечему было удивляться – хотя бы по той простой причине, что родители уплачивали поистине астрономические суммы за пребывание здесь собственных чад. Горе-наставники трепетали, покрывались мурашками, панической испариной и липким потом, в то время как в их головах с пугающей скоростью прокручивались возможные последствия конфликта с высокопоставленными предками негодников.

Над и без того низкой самооценкой и задавленной гордостью несчастных преподавателей главенствовал элементарный инстинкт самосохранения, заставлявший их закрывать глаза на неприятные нюансы, касающиеся поведения непослушных баловней. Всерьёз винить за это простых смертных неразумно – не каждый решился бы бросить вызов столь влиятельным персонам, каковыми являлись отцы и матери здешних шкодливых гадёнышей. Именно поэтому уроки проходили в невообразимо свободной манере, исключая такие фундаментальные вещи, как дисциплина и уважение к старшим, давно похоронившим все надежды на то, чтобы простимулировать природную тягу детёнышей приматов к новым познаниям.

Даже тихоня Художник пропускал мимо ушей большую часть безжизненного потока “познавательной” информации. Ораторским мастерством здешние вялые и забитые педагоги не блистали – и, как следствие, не могли привлечь внимание учеников ни на минуту. Но сегодня речь шла об устаревшей и примитивной по современным меркам системе цветов – неактуальном для молодёжи ветхом старье; и у отчаявшегося рассказчика наконец появился хотя бы один слушатель за постыдно долгий отрезок времени.

Эта тема мистическим образом притянула любопытство Художника. Всё-таки разговор вёлся о цветах, которые были для него чем-то более значимым, нежели попросту вариациями численных последовательностей, и определённо чем-то большим, чем просто цветами в обывательском понимании. Несмотря на то что особым их разнообразием он обычно не пользовался, не видя смысла в многокрасочной вычурности, от вездесущести которой и так рябило в глазах.

Подчас цвета и их некоторые комбинации выстраивали в его разуме поистине странные ассоциативные ряды. Работало это и в обратном порядке: порой звуки, вкусы и запахи вызывали столь яркие цветовые отклики, что разукрашивали видимое пространство до полной невозможности отличить реальность от плодов его восприятия.

Художник пока не понимал, как действует этот удивительный механизм его мирочувствования, но этот вопрос, неустанно требовавший ответа, постоянно у него возникал.

Буйство красок воспринималось его чувствительным мозгом раздирающей, до болезненного отвратительной какофонией. Глазные яблоки будто перерабатывали тональную дисгармонию в радиосигналы, которые транслировались прямо в нервные центры и создавали звуковые галлюцинации, порой казавшиеся ему куда более реалистичными, нежели звуки, издаваемые непосредственно материальным миром вокруг.

Сочетания цветов в самых разных источниках – будь то рекламный щит, мерцание неоновых вывесок, мазки на картине или отблески на горизонте – могли кардинально влиять на внутреннее состояние Художника. Иногда увиденное или услышанное вызывало в нём эйфорический прилив энергии, а иное, напротив, повергало в упадок. Врождённая впечатлительность многократно усиливала эти необъяснимые эффекты, временами доводя его до истерических состояний, граничащих с сумасшествием. В такие страшные моменты какофония в черепной коробке достигала кульминации, и он слышал навязчивое гудение – “собачий свисток”, тот нервирующий звук, что обычно сопровождает агонию и смерть нейронов.

С неподдельным интересом вслушиваясь в слова мямлящего учителя и игнорируя вопли бушующих в классе ряженых обезьян, Художник узнавал любопытные для себя вещи, в которых сумел разглядеть нечто большее, нежели просто аддитивную цветовую модель, описывающую способ синтеза цвета для цветовоспроизведения. Сложно было представить, что такое и как работают старинные струйные принтеры. Проще было врубиться в то, что из себя представляли струйные оргазмы, то и дело мелькавшие на мониторах одноклассников.

В пресловутой системе мальчик умудрился узреть некую тайную подоплёку, скрестив между собой различные причудливые гипотезы, имевшие право на жизнь лишь в пределах его детского и игривого ума.

Ранее он где-то слышал о таком понятии, как “золотое сечение” или “число Фи”. И теперь эти обрывистые, словно частично позабытый, исковерканный чьим-то пересказом чужой сон, воспоминания сплелись с настоящим, дав начало чему-то новому.

Когда-то тема “Фи” предоставила ему почву для взращивания серьёзных и глубоких раздумий. Одно-единственное число, являющееся константой всего в мире, – настоящее раздолье для взрывного развития шизофрении на базе размышлений о геометрической прогрессии рождения кроликов: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55, 89, 144, 233, 377, 610, 987, 1597 – и так до бесконечности…

Раковина наутилуса, египетские пирамиды, цикорий, ящерицы и крабы, бактерии и медведки… Да всё что угодно. Человек – и тот не исключение. Это правило есть везде. Данный закон всеобъемлющ.

Художник ощутимо взбодрился и начал вести собственное независимое расследование, потроша поеденные молью времени архивы памяти. Его ноги, которыми он ритмично дрыгал под партой в приступе моторного возбуждения, выбивали престиссимо.

В то время как егозливые сверстники предавались свойственным им пубертатным шалостям, вошедший в азарт сыщик нырнул в бескрайние просторы Сети, дабы снова узнать позабытое “золотое число”.

За пару секунд он отыскал его – 1,6180339887...

… и в тот миг мальчик сразу же осознал, что в том, что он не смог это запомнить, не было ничего удивительного или зазорного. Всё-таки столь длинную последовательность цифр сложно выучить просто так с ходу, даже будучи крепко увлечённым темой вундеркиндом.

Художник попытался худо-бедно усвоить информацию, которая была крайне сложна для его незрелого ума. Понял он следующее: число бесконечно и как частное от деления двух соседних чисел пропорции оно всё время стремится к 1,618…, но никогда не достигает этого значения окончательно. Приближающие его дроби то чуть меньше, то чуть больше заветного числа. Можно подключить к расчетам самые мощные компьютеры – они исчерпают себя и остановятся, а число Фи будет длиться вечно.

Учёные, анализируя возможности применения этого числового ряда к природным феноменам, объектам и процессам, с величайшим изумлением обнаружили, что эти закономерности присутствуют буквально во всём: в изгибах раковин, в спиралях соцветий, в чертах человеческого лица. Пропорция Фи, как оказалось, есть не что иное, как универсальный код Вселенной, воспринимаемый человеческим сознанием во всей его информационной и эмоциональной полноте. Именно поэтому мы видим в ландшафте не нагромождение линий и углов, но гармонию и красоту природы. Именно поэтому творения искусства, воплотившие пропорции золотого сечения, пробуждают в нас глубочайший интерес и сокровенное волнение, пленяя своим вневременным величием.

Узнав нечто новое и наспех разложив по ячейкам памяти всё, что требовалось упорядочить, любознательный Художник ввёл то самое число в первый попавшийся онлайн-калькулятор цвета. Любому нормальному человеку показалось бы, что в результате не проглядывалось ничего примечательного, но чуткому и разгорячённому разуму восходящего творца виделось в этом иное. Это незатейливое действие положило начало необратимому процессу, который в будущем перерос в череду непостижимых и воистину ужасающих событий.

Неизвестно, какие именно витиеватые манипуляции с цифрами он произвёл, но с трепетом алхимика, вложившего число в тигель в ожидании, что к нему снизойдёт сама суть гармонии мироздания, он получил тот предопределённый им же самим результат, в правильности которого нисколько не сомневался.

Квадраты – индикаторы получившихся цветов, выглядели следующим образом:

Текущий цвет: белый.

Инвертированный цвет: чёрный.

Обратный цвет: белый.

То, что предстало его взору, могло послужить ключом к разгадке всего того безобразия, что с ним творилось. Была ли та информация откровением или же миражом… Для Художника это не имело значения. Он верил, что видит яснее и глубже других.

Любой программист или математик от всей души посмеялся бы над незадачливым мальчуганом, мнящим себя гениальным. А если бы некий творческий чудик и осмелился на подобную профанацию – попытавшись интерпретировать целевую константу через призму псевдофилософских и эстетических концепций – то пределом его “открытия” стал бы лишь квазичёрый тёмно-болотный оттенок. Едва ли цвет столетней загнившей тины смог бы срезонировать в Художнике хоть чем-либо благостным.

Логическая цепочка, интуитивно-мистическим образом выстроенная юным энтузиастом, до неприличия походила на бредни воспалённой фантазии. Однако итог этих умопостроений резким скачком эволюционировал в его личную навязчивую манию, безоговорочно отбросившую любой уместный скептицизм.

Чёрное, белое / белое, чёрное.

Квадраты в окне интерфейса вынудили Художника задуматься о тех загадочных воронках, что он бессознательно рисовал снова и снова, точно его зомбировала некая потусторонняя сила. Чёрно-белая последовательность, пропущенная сквозь фильтры его восприятия, превращалась в сознании в звук – внеземные вибрации, не поддающиеся описанию. Эти звуки, недоступные человеческому уху, невозможно было расслышать в физическом мире, и всё же их пульсации казались порождением чего-то живого – в каком-то смысле даже более живого, чем всё органическое и материальное, включая его самого.

Эврика!

Монохромные изгибы на его рисунках чередовались по принципу филлотаксиса – спиральной закономерности, что лежит в сердцевине всего сущего.

Спорные концепции всё глубже укоренялись в подкорке юнца, овладевая его волей: рост тканей древесных стволов, движение протоплазмы, деление клеток, закручивание усиков и расположение семян – всё есть спираль. Всё следовало единому ритму, который теперь он видел повсюду.

Новообретённое знание шептало, что он находился на верном пути – чтобы создать Нечто и воплотить странную мечту всей жизни в явь. Загадочные воронки были для него всем: истиной, робко открывающейся лишь ему; алефсией, закрученной и смешанной в абстрактной бесконечности бурного воображения, как в блендере, и реализованной на бумаге.

Крупицу неясности внушало только одно: он не имел никакого понятия, откуда взялась эта идея… Была ли она его собственной? Кто или что вживило её в него?..

…но эйфория моментально приглушила сомнения.

Всякий раз, когда на глаза опускался занавес век, он будто начинал слышать музыку: приятный консонанс, мягко и плавно подхватываемый и переплавляемый воображением в радужное калейдоскопическое свечение фракталов, сулящее подобие внутренней целостности. Хотя бы временной.

*** *** ***

Урок подошёл к концу, оставив в подарок двойственное ощущение с ярким послевкусием помешательства и долгоиграющим учащением пульса. Воодушевлённый Художник изо всех сил старался не подавать вида, что сегодня у него выдался на редкость удачный день. Малейшее проявление несвойственной ему радости неминуемо привлекло бы нежелательный интерес со стороны одиозных персон.

К великому сожалению, маленький личный праздник не осчастливил парня привилегией оказаться вне внимания сладкой парочки грибных обормотов, которые докапывались до него с провокационными расспросами на прошлой пыточной перемене.

– Чё, опять пиструн под партой теребил? – в очередной раз прицепился Альфа-Болван с петушиной стрижкой.

– Дрочер ебучий! – высоким голоском поддакивал шакаловидный Бета-Болван.

На сей раз их наркотическое опьянение выражалось в куда более заметной форме: налицо повышенная температура тела, озорные и исполненные наглости зрачки расширились и противоестественно сверкали, а на уголках ртов подсох белый крап слюны. Это были уже не люди, а опасные и непредсказуемые животные.

Но как могли подобные дурацкие утверждения катапультировать Художника из невидимой вакуумной капсулы раздумий, в коей он прибывал с момента своего нового феноменального открытия?

Он смирно и неторопливо двигался к выходу, излучая нервирующую обоих мерзавцев ауру стоицизма и безразличия. Мальчик в очередной раз возвышался над мирскими страстями, невзирая на малый возраст и шаткую психику. Погружённый творец варился в собственном соку, пропитываясь мыслями о грандиозном и вечном.

Не обращая ни толики внимания на недружелюбно настроенных одноклассников, Художник уже почти что приблизился к двери. Но попытка тихонько раствориться в просторном школьном дворе внезапно была прервана: белокожие и веснушчатые ручонки бета-забияки потянулись к сокровенному портфелю. Своеобразный акт верности вассала своему сюзерену.

– Стопэ, додян! Слышь, погнали нормально побазарим, – вцепившись ногтями в кожу сумки, настойчиво вякал вербальный паразит.

Активировавшийся Художник резко вогнал канцелярский ножик в нахально лезущую в его собственность пёструю конечность. Мерзкий гадёныш жалобно сморщил редкие рыжие брови и взвыл от вспышки острой боли. Слёзы ручьём залили покрасневшую конопатую морду злоумышленника. Раздался пронзительный детский вой, ласкающий слух Художника согревающим алым цветом. Эффективность тонкого лезвия превысила все ожидания.

Дело заключалось не в оскорблениях как таковых. Парень лишь рефлекторно защищал своих чёрно-белых детищ, притаившихся в портфеле. Те странноватые и истрёпанные картинки значили для него куда больше, чем мог предположить этот недоумок. На сей раз терпения не хватило. Сволочь переступила черту.

В тот миг, когда он хотел то ли извлечь, то ли провернуть лезвие в руке съежившегося Бета-Болвана, дабы преумножить страдания объекта ненависти, ненадёжное оружие обломилось. Большая его часть осталась промеж запястных сухожилий – в червеобразной мышце истекающего кровью подхалима. Рыжий рухнул на колени и зарыдал, схватившись за окровавленное запястье, надувая носом лопающиеся пузыри из соплей. Произошедшее отчасти отрезвило его, сбросив с седла грибного дракона.

Доблестному защитнику собственных творений только и оставалось, что пуститься в бегство. Новоявленный малолетний преступник знал, что вариант “сдаться с поличным” в данном контексте, мягко говоря, не очень хорош. Он, вне всякого сомнения, грозил множественными ударами по лицу, а самое худшее – был чреват потенциальным осквернением или уничтожением его бумажных сокровищ.

Пока Альфа-Болван не успел опомниться, Художник стремительно выпрыгнул в ближайшее окно – хоть и первого этажа, но всё же прилично высокое – и рухнул в цветочную клумбу, засаженную розами и нарциссами. Неприятные последствия падения на пару секунд пригвоздили его к земле: он сидел на корточках, ожидая, пока нытьё в голеностопе не стихнет.

Пожилой, но ещё бодренький садовник с милой салатовой панамкой на темени разразился на прыгучего вредителя нецензурной бранью, что было крайне рискованно, беря во внимание его низкое социальное положение относительно детей из сверхблагополучных семей. Но ботинки треклятого щенка, втоптавшие идеальные растения в грунт, втоптали туда же и чувствительное сердце флориста-перфекциониста.

– Ах ты мелкий уебан! Я здесь весь день раком простоял! Гнида сопливая, блять!.. – долетал до беглеца хриплый старческий ор. Тот уже сломя голову нёсся в заповедный лес, принадлежавший владельцам школы.

Художник бежал не оглядываясь, улавливая доносящиеся позади остервенелые крики Альфа-Болвана и прочих возмущённых его поступками очевидцев. Уколы шипов втоптанных роз жгли ляжки и костлявую задницу, словно мстя за поруганную им красоту.

Увы, но преследователь бегал быстрее и вот-вот настигал виновника всеобщих несчастий. Освирепевший амбал, очевидно, вознамерился отомстить за свою искалеченную чахлую шавку. Не как друг, а скорее как собственник сломанной вещи.

*** *** ***

Внутри частного леса в изобилии водилась настоящая дичь из плоти и крови: олени, зайцы, кабаны и косули; к ним присоединялись различные птицы и сокрытые микромиры насекомых, довершавшие картину кипящей жизни. Раритетные зверьки панически отпрыгивали в стороны от неистово мчащихся подростков, нарушивших идиллию их стабильного покоя.

Дикие животные являли собой чрезвычайную редкость в суровых условиях нынешней экологии, пропитанной губительным излучением и токсинами – последствиями растленной деятельности человечества. Солидная доля от общей массы почвы уже давно состояла из полиэтиленовых пакетов, жестяных банок, резиновых покрышек и прочих ксенобиотиков, чуждых здоровой белковой жизни.

На улицах карантинных секторов и в почти что безжизненных пустошах лишь изредка доводилось наткнуться на случайно уцелевших животных, некогда бывших домашними и сумевших адаптироваться к неблагоприятным условиям. То скудное разнообразие фауны, которым мог позволить себе довольствоваться современный натуралист: одичавшие и мутировавшие собаки и кошки, крысы с мышами, вороны и голуби, гигантские радиоактивные тараканы с мухами, а также некоторые их новые гибридные формы – порождения неведомого мутагенеза, что оказалось не по зубам извести даже всесокрушающему Homo, – и те, к их же благу, предпочитали держаться подальше от территорий Внешнего Мира.

В теперешних зоопарках взамен живым экспонатам преимущественно демонстрировались роботы (в дорогих) и голограммы (в эконом-классе). Сия приватная школа, учитывая внушительный список её мохнатого и пернатого имущества, очевидно, принадлежала к числу очень состоятельных заведений.

Выносливость ног, сердца и лёгких беглеца иссякала. Митохондрии сдавались. Прежде лёгкая ноша, казалось, весила центнер. Отнюдь не закалённый спортивными нагрузками организм отчаянно молил о пощаде. Бешено стучащее сердце выпрыгивало из мальчишечьей груди. Вконец уморившийся горе-спринтер, вцепившись в ручку портфеля, жадно глотал ртом и носом каждую молекулу кислорода, насыщенного живительными фитонцидами.

В миг потери бдительности в ухе у запыхавшегося Художника зазвенело. Разъярённый преследователь застал того врасплох точным хуком. Затем подлец мощным толчком швырнул объект мести за рыжего подпевалу прямиком в колючие дебри шиповника. Бедняга вновь сполна прочувствовал тощими чреслами невыносимое жжение игл.

Шлёпнувшись затылком оземь, Художник чудом удержался в сознании, но всё поплыло перед глазами. Бесценный груз выпал из его ослабевших рук и рухнул к ногам исступлённого яростью Альфа-Болвана. Здоровенный гад безжалостно пнул главную драгоценность. От удара рисунки разлетелись по сторонам, образовав бело-чёрный листопад, устлавший лесную подстилку.

Боль от этого зрелища исказилась в мозгах поваленного создателя пронизывающим гулом радиопомех, от которого всё нутро сжималось.

– Ты ср-р-раный мелкий хуесос! Ща я тя ур-р-рою, сука! – с рыком изливал злобу Альфа-Болван.

Разбросанные интимные эскизы неожиданно отвлекли внимание ожесточённого акселерата, на ничтожное время переняв его гнев с опрокинутой жертвы. Словно то был знак высшей воли. Судьба подвернула Художнику маленький шанс слегка оклематься и блицем прокрутить в спутанном воображении план защиты себя, а самое главное – план спасения собственных детищ от враждебно настроенного тупого громилы.

– Ну и говно ж ты рисуешь.

Тем временем Художник концентрировал обиду и злость в худосочных конечностях.

– Хуета полная! – глупец продолжал погребать в грязь хрупкие чувства творца, втаптывая рисунки в густой чернозём, как в могилу. – Будешь мне тут щас хуй сосать. Понял, пидор-р!? – пальцы угрожающе скреблись у вспучившейся ширинки.

Аффект переполнял Художника адреналином, дав необходимые для последующих решительных действий силы: превозмогая себя, он вскочил с тернистого ложа и одним дерзким рывком приблизился к не успевшему среагировать врагу, в полтора раза превосходившему его по массе.

– Мразь! – истерично выплюнул он, захлёбываясь от ярости.

Прицельный удар сравнительно скромного кулака Художника угодил прямиком в кадык ненавистника.

Получивший внезапный и точный кросс по адамову яблоку Альфа-Болван уже не выглядел таким крутым и брутальным, каковым казался ещё недавно. Обезвреженный Голиаф покраснел и схватился обеими ладонями за горло, тщетно силясь вернуть выступ гортани на место, смотря щенячьим взглядом на воспрянувшего Давида. Удар не оказался фатальным, но причинил ужасную боль сморщившемуся мерзавцу, сполна ощутившему вкус беспомощного страха, сеять который среди сверстников обычно привык он сам.

Бокс такому не учит.

После затяжного молчания онемевший хулиган зашевелился и подал сиплый голос:

– Убх-х-хью, суух-х-хаа… – прохрипел он.

Несмотря на жестокий и подлый приём, вдруг проведённый щуплым мальчишкой, неугомонный Альфа-Болван не успокаивался и был готов растерзать обидчика в клочья. Вдохнув полной грудью, он метнулся к Художнику в попытке вцепиться растопыренными лапищами тому в головёнку. Но изворотливая мишень смогла избежать налёта, ещё больше зля агрессивного наркомана.

Настырный супостат не мог попасть в цель, хаотично размахивая мясистыми кувалдами рук. Слепая ярость не давала сосредоточиться и прицелиться. Всего одного удара, или же единственного захвата здоровяка, без сомнения, хватило бы, чтобы решить исход этой неравной и нежданно-негаданно затянувшейся битвы.

Выносливый ублюдок практически выдохся и с каждым разом нападал всё медленнее и медленнее. Художник оказался достаточно сообразительным малым, чтобы не лезть на рожон и стараться подгонять сложившуюся ситуацию под себя настолько, насколько это было возможно. При таком хитром подходе выпады “Голиафа” выглядели по-комически неуклюжими.

Не наделённый физической мощью парнишка продолжал уклоняться, выискивая брешь для новой грязной атаки. Это была его первая в жизни драка, где он давал достойный отпор – пусть и не самыми честными способами. Смышлёный Художник знал на собственном опыте: ослеплённые гневом люди до нелепости предсказуемы.

– Иди… с-сюда… с-ссыкун… ебучий. Разберёмся… как… пацаны… – сипло, с одышкой, выдавил умаявшийся громила.

Вдруг возле уха Художника прожужжала пчела...

В современных условиях вероятность повстречать обыкновенную медоносную пчелу сводилась почти что к нулю, ибо потребных цветов в постъядерном мире практически не осталось, – лишь жалкие рукотворные клумбы, вскормленные синтетическими удобрениями, не способные дать опылителям пропитания в должной степени, – начисто лишённые пьянящей сладости, что когда-то звалась естественным ароматом.

Что до немногих выживших, те крылатые насекомые, что смогли приспособиться к нынешней суровой реальности, давно перешли с привычных калорий нектара на их эрзац-источники, производя малосъедобный для человека мёд всех мыслимых и немыслимых оттенков радуги из различных сахаросодержащих отходов или же чего-то иного, – тогда как большинство видов попросту вымерло.

По всей видимости, летающая воительница вела преследование ещё с момента кощунственного растоптания беглецом трудов пожилого садовника. Ведь тем самым чужак посягнул на всё самое ценное, что хранилось в её микроэдеме.

Упрямица ужалила разрушителя в шею, наградив интервента жгучей болью и стократно заслуженными страданиями. Её жало осталось торчать в эпидермисе – словно штандарт на поверженной территории – а сама она, умирающая, канула вниз, шлёпнувшись о ботинок.

На зависть напористое создание, у которого было чему поучиться многим.

Порхай как бабочка, жаль как пчела...

Пчела – самоотверженный фехтовальщик-камикадзе, каждый раз жертвующий собственной жизнью идя на таран, устремляя вперёд ядовитое остриё. Жалящий аппарат пчелы устроен таким образом, чтобы жалить насекомых и других животных, тело которых защищено хитиновым покровом. Проткнув жалом хитиновую броню, та запросто извлекает его обратно. Но кожа человека и других млекопитающих эластична, упруга. Она как резина сжимает копьё полосатой смертницы, и вытащить его в большинстве случаев не удаётся. Ко всему прочему, оно снабжено зазубринами на конце, которые направлены назад, подобно зазубринам на гарпуне, что делает шанс на извлечение практически невозможным. Когда храброе насекомое завершает атаку, то вместе с “гарпуном” остаются и ядовитые железы с значительной частью кишечника. Затем безрассудная героиня умирает в ужасных муках, с достоинством выполнив инстинктивные установки.

Альфа-Болван совершил критическую ошибку: даже если бы он всё сильней повышал градус оскорблений в адрес самого Художника, или же зверски избивал того, это всё равно никак не сравнилось бы с той необузданной яростью чистого Хаоса, что он сумел пробудить, когда покусился на неприкосновенных бумажных детей. Ничто не шло ни в какое сопоставление с той обидой, которую пакостник причинил творческому сердцу пинком “с пыра”. Это было последней каплей катализатора сингулярности Хаоса. Точка кипения раздулась и раскалилась добела в мозжечке Художника, а затем взрывом распылила свои гормональные частицы по всему организму, смешавшись с молекулами бурлящего адреналина.

Схватившийся за длинное и увесистое опавшее бревно, очевидно измученный многочисленными попытками голыми руками настигнуть неожиданно проворного противника, Альфа-Болван беспорядочно размахивал им. Один раз ему всё же удалось зацепить свою цель этой полутораметровой дубиной: удар пришёлся на плечо оборонявшегося паренька. Художник почувствовал, как под кожей треснула кость. Тонкая ключица ребёнка сломалась с таким звуком, с которым имеет обыкновение ломаться молодая морковка. Ужасная боль пронзила всю левую верхнюю часть его тела и мгновенно парализовала её. Ситуация подходила к своему логическому завершению.

Судьба поставила шах жизни маленького мечтателя. Но всегда есть надежда на то, что обманутый собственным превосходством соперник не заметит, как получит внезапный мат. Жёсткий, как удар молотом. Резкий, как удар серпом по яйцам.

Художнику удалось ухватить фортуну за вертлявую жопу, и, будто замедлив время в своём разгорячённом восприятии, он успел разглядеть невысокий пень позади врага: сопрелый труп некогда могучего древа чудом покоился на очень удобном для него местечке.

Казалось, что всё это являлось волей некоего провидения, и пенёк прибыл спасти его от незавидной участи оказаться насмерть забитым гигантским дрыном; вернулся из небытия по указанию самой Матери-Земли, – весь облепленный длинноусыми жуками-короедами, которые с аппетитом грызли его бурый кадавр, покрытый порослями питательной грибницы. Вполне вероятно, что это единственная уцелевшая после войны колония данных насекомых, которым посчастливилось найти собственную утопию.

Юный Художник незамедлительно рванул к измотанному битвой Альфа-Болвану и изо всех сил толкнул уцелевшим плечом тяжеловесного противника. Увы, но той кинетической энергии оказалось недостаточно, чтобы сбить недруга с ног, но её вполне хватило для того, чтобы перенаправить его неловкие ступни на весьма подходяще расположившуюся корягу.

Пожалуй, если б не везение и прыть, то здоровяк уволок бы своими загребущими лапами Художника с собой, и они рухнули бы на землю вместе, пребывая в летальных для кого-то объятьях. Тогда исход сражения изменился бы не в лучшую сторону для оборонявшегося. При таком несчастливом раскладе его лицо было бы втоптано в лесную подстилку, как и его многострадальные бумажные детища. Но паренёк рискнул своей жизнью, подобно той отважной пчеле, что недавно его ужалила. К счастью, ему повезло больше, чем умершему насекомому-самоубийце, и его внутренности всё ещё находились при нём.

В то трагическое мгновение, когда неуклюжий буян пошатнулся назад, его левая стопа угодила прямиком в скользкую от сырости сердцевину прогнившего ствола, а правая пятка ударилась о внешние остатки коры. Он окончательно утратил равновесие. Мощи древа наказывали наглеца за плохие манеры. Его непроизвольно натуженный и сгруппировавшийся зад беспомощно нёсся вниз. Жуки панически разбегались в стороны от эпицентра вторжения в их маленький гастрономический рай. Они эвакуировались из многоквартирного трухлявого вместилища, являвшегося для крошечных многоногих усатых созданий огромным шведским столом, домом и по совместительству детским садом для жирных личинок.

Время вдруг заморозилось…

Толстый сук, подобно напряжённому фаллосу дендроида торчавший из-под слоя пожухлой травы близ пня, предвкушал роковой момент пенетрации в надвигающуюся задницу, поверх которой туго натянулся шёлк форменных брюк. К горю для летевшего вниз сракой поганца, он не мог видеть задним третьим глазом близящуюся кару земных сил, чтобы хоть как-нибудь извернуться в попытках сместить вектор падения.

Всё вокруг складывалось таким причудливым образом, будто местный лесной дух – некий извращённый сатир – подготовил эту западню заранее, дабы тихонечко лицезреть из кустов бесчеловечное порнографическое представление и наслаждаться процессом созерцания кармического воздаяния, вовсю тешась греховным деяньем Онана.

Бугристый отросток вонзился в анус потерявшего контроль над происходящим злодея и лишил того тыльной невинности. Дорогостоящие брюки несчастного, некогда сотворённые из тысяч коконов тутового шелкопряда, не смогли уберечь сокровенный срам от надвигающегося карательного акта.

…время вдруг разморозилось.

Раздался пронзительный крик, громким эхом распространившийся по всей живописности лесного пейзажа. Каловые массы, скопившиеся в прямой кишке низвергнутого неприятеля, протолкнулись двухдюймовым навершием обратно в предлежащие каналы кишечника без всякого остатка.

Художник на полминуты застыл, желая усладить слух внезапно свершившимся правосудием, заливавшимся ему в уши тёплым мёдом.

Страшный вопль изувеченного Альфа-Болвана разрастался ввысь и вширь невидимым ядерным грибом, будоража изумрудные кроны пашущих жизнью деревьев. Испуганные белки и птицы, побросав все съестные жёлуди и иные семена, в смятении покидали дупла и гнёзда в надежде спастись от оглушительных децибелов.

Обомлевшему победителю схватки ни в коем случае не стоило медлить с началом экзекуции успешно обезвреженного агрессора. Сложно представить, что столь чудная возможность как следует за всё поквитаться ему когда-нибудь ещё предоставится. Звериный рёв насаженного на кол наверняка выдал всем их местоположение.

Многочисленные зеваки, бесстыдно и неизменно желавшие попросту наблюдать, или же успеть запечатлеть на голограмму очередной процесс избиения известным местным драчуном бедняги-Художника, не могли не слышать душераздирающего акустического сигнала тревоги. Народ всегда жаждет зрелищ.

Все хотят вбрасывать горячие результаты своих съёмок в липкую паутину вечно голодного Интернета, дабы сполна насытить этого прожорливого и жирного паука его излюбленным лакомством – шокирующим и непристойным контентом, на этот раз оказавшимся за гранью самых смелых ожиданий и любой вменяемой цензуры.

Любопытная отара овец могла появиться на месте с минуты на минуту и начать блеять, поставив тем самым крест на всех новоиспечённых планах отмщения Художника, страннейшим образом тогда пришедших ему на ум.

Ректальный спазм и дикая боль не позволяли так просто взять и соскользнуть с шишковатой ловушки. Ягодичные мышцы несчастного сжимались сами по себе, невзирая на то, что всё остальное тело прекрасно понимало, что это только мешало процессу высвобождения.

Древесный жезл Приапа и седалище альфа-говнюка состыковались настолько прочно, что каких бы действий не предпринимал ревущий блондин, расстыковаться никак не выходило.

Так сплели мойры.

– Нарисуй лучше, ублюдок, – бросив охапку карандашей и бумаги, на полном серьёзе сказал Художник, сам не понимая каким загадочным образом его посетила столь необычная и неуместная идея.

Изнасилованный самой природой Альфа-Болван, казалось, совсем не слышал слов Художника. Ноющий здоровяк всецело окунулся в унижение, уныние и страдания, выжигающие его разорванный сфинктер изнутри.

– Слышишь, рожа козлиная?! – орал взбесившийся мститель.

Серия резких и хлёстких пощёчин смогла ненадолго привести стенающего верзилу в чувство, переключив его внимание с боли в заднем проходе на мелкого наглеца, рьяно шлёпающего ладонью по его раскрасневшейся морде. Шлепки по физиономии – лучшее лекарство от скорбных соплей. То, что доктор прописал.

– Пиздец тебе, понял?! ПИЗДЕЦ, сука! – разбушевался обездвиженный грубиян, обильно орошая почву слезами. – Я те всё очко разорву!!!

– Ну ты сам напросился, ушлёпок, – прошипел новоявленный экзекутор, обращаясь скорее к пустоте, нежели чем к матерящемуся субъекту.

Художник сам прекрасно понимал, что вскоре ему грозит “пиздец”. В любом случае просто так отделаться не получится. Ситуация давно вышла из-под контроля. Теперь он малолетний преступник. Терять ему уже было нечего.

После комбинации весьма утвердительных и звучных шлепков по сусалам, Альфа-Болван наконец-таки сдался. Он всё никак не мог осознать того, что от него всерьёз требуют заняться рисованием в столь пикантной обстановке. Его не требуют лакать струю мочи или съесть на камеру оленье дерьмо. Всего лишь нарисовать что-то. Всего лишь немного опозориться. Если, конечно, можно так выразиться, пребывая в настолько необычном положении, беря во внимание нестандартные обстоятельства двухдюймового диаметра, находящиеся в его прямой кишке.

Сползти самостоятельно никак не получалось, как бы он не ёрзал. Бугай решил отделаться лёгкой кровью, смиренно согласившись удовлетворить специфическую прихоть Художника. Он надеялся, что, быть может, тогда его стянут с шершавой древесины до прибытия подмоги. Быть может, люди не успеют увидеть его с внушительных габаритов сучком в гонористой заднице. Быть может, что добродушный сопляк сжалится над несчастным, и он успеет переломать тому дюжину-другую тонких и хрупких косточек, которые звучат как молодые морковки. Но не тут-то было…

Художник счёл, что если Альфа-Болван будет находиться в состоянии ещё более сильного наркотического опьянения, то ему самому, возможно, немного смягчат наказание за его проделки, или, по крайней мере, Альфа-Болвану приличней влетит за пристрастие к психоделическим веществам. Так его вина могла отчасти размыться по общей картине происходящего. А это было бы лучше, чем вовсе ничего.

– Жри свои сраные грибы! – велел Художник. – Все.

Насаженному было не до раздумий о грядущих последствиях. Может, эта непредусмотренная грибная трапеза хоть немного смогла бы затуманить страдания. Или, возможно, наполнила бы его необходимыми силами и храбростью для того, чтобы высвободиться. Даже в силу своей недалёкости он боялся резким движением слезть с деревяшки: у него имелось серьёзное и небезосновательно опасение, что после этого действия из его задницы водопадом хлынет кровь, а он позорно и скоропостижно скончается.

Болван полез в окровавленные трусы и достал оттуда герметичный зип-лок пакетик, и с нескрываемым наслаждением (если только эту эмоцию можно так охарактеризовать, беря в расчёт гримасу жути, служившую тогда основным фоном его фасу) высыпал в рот сушёные грибы.

“Волшебство” не заставило себя долго ждать: истерический смех почтил своим визитом на удивление резко. Хохот фонтаном выскочил из глотки, залив глаза стеклянной радостью и магией тёмного безумия. Преисполнившийся вдохновением торчок схватил карандаши и начал оживлённо чиркать ими по листу бумаги, используя какие попало из них поочерёдно.

Хаотичные рывки точёным грифелем не попадали в цель в половине случаев, оставляя на полотне бестолковые отрезки. Казалось, что оригинальная затея Художника была обречена на провал. Однако рисовальщик всё же разгорелся пламенем энтузиазма. Импульсивная прихоть юного Художника странным образом перерастала в нечто большее, а не только в непонятное торнадо контуров. Очевидно, что благодаря экстремальному допингу одурманенный объект увлёкся творческим процессом.

Пот на лбу обильно сочился из пор. Экстаз поднимал температуру тела до предела. Лицо пугало чудовищным разнообразием мимики.

– Всё, хватит. Эй! Перестань, – успокаивал Художник предмет своей ненависти, испытывая страх и недоумение от творящегося сумасшествия. – Хорош уже.

Густая нить радиоактивного слюнно-грибного крем-супа свисала с выкаченного валика нижней губы переборщившего наркомана-любителя. Он не отвечал опешившему Художнику, всецело предавшись своей важной секретной миссии, летая на психоделическом лайнере где-то в далёком космосе, бороздя Галактику на сверхзвуковых скоростях. Все физические ощущения утратили координаты его мозга, находившегося на крошечной голубой планетке. Лишь краткие и прерывистые послания его губ в формате азбуки Морзе дрыгали карандаш в вибрирующих фалангах.

Художник пытался восстановить контакт Альфа-Болвана с реальностью посредством всё тех же пощёчин, но это уже никак не помогало. Боль не в силах приостановить межгалактические полёты блаженных грибников. Всё происходящее зашло слишком далеко.

Самый необъяснимый и досадный нюанс заключался в том, что начирканный выкидыш наркоманского изобразительного искусства сильнейшим образом приковал к себе внимание Художника, периодически отключая снабжение его организма кислородом.

Это невзрачное творение поистине захватывало дух: оно окутало паренька невидимой шоковой сетью, прищучив его ржавым столбнячным гарпуном сильнейшего изумления. Та самая таинственная магия, что неотступно преследовала неокрепший разум, явилась во всей своей гротескной красе. Чёрно-белая / бело-чёрная карусель таких ничтожных, таких притягательных штрихов. Бессмысленное и всеобъемлющее ничто…

– Нечто… – непроизвольно дрогнули губы Художника.

Аффект в нём начал приглушаться тем самым консонансом, который он слышал в воображении, когда видел что-либо гармоничное и пропускал это сквозь фильтр своего восприятия, смешивая в мозге во что-то поистине неописуемое и непонятное; что-то за чертой людского мироощущения.

Неизвестная потусторонняя сила начала вгонять наблюдавшего в некое подобие гипноза. Его тело начало действовать интуитивно (или он в силу своего помешательства сам этого захотел): правой рукой он взял карандаш, но левая так его и не слушалась. Он выхватил нелепое чудо, которое нарисовало что-то бормочущее антропоморфное существо, недавно бывшее его врагом, теперь полностью потерявшее контакт с реальностью. Тот то плакал, то смеялся, то яро визжал. Видимо, радиоактивные грибы совсем расплавили его мозги.

Художник положил отобранный лист рядом с бубнящим бред дёргающимся телом, а сам, держа повисшей рукой альбом, а пальцами правой крепко сжимая карандаш, ловил волну спонтанного вдохновения, которое противоестественным образом переполняло его, и принялся что-то рисовать. Левая сторона, на которую ранее пришёлся удар бревном, чертовски ныла и практически не слушалась. Всё приходилось делать сквозь острую боль перелома.

В глазах объекта своего странного эксперимента Художник видел нечто удивительное: будто расширенные от наркотика зрачки обезумевшего общались с ним пульсациями, посылая ему некий шифр. В этом полоумном взгляде он узрел то, что всегда хотел видеть – тот самый притягательный Хаос, от которого неспособен был оторваться. Ту самую крайность в глубине самой сути человеческой природы.

Происходящее выходило за рамки любой логики и было похоже на многоступенчатый сон. Довольно пугающий сон. И точно как во сне, не понимая мотиваций собственных действий, мальчик поддался мистическому, возможно, дьявольскому искушению: он продолжал рисовать то, что видел, слышал, ощущал по-всякому. Ощущал не в привычном хрестоматийном понимании, а по-своему: перемешивал эмоции и чувства в некий понятный лишь ему одному код, а затем выплёскивал эту онейроидную смесь на полотно в виде абстрактного рисунка.

– Нечто… – снова молвил Художник.