Грозовой орел

Гроза началась внезапно. Фермер Пустышкин как раз возился в сарае с новым выводком цыплят — только-только инкубатор выдал. Жёлтые комочки пищали в аквариуме под лампой. Василий подкладывал им опилки, проверял температуру и не сразу заметил, как за окном потемнело. Первый удар грома заставил его вздрогнуть, второй — бросить всё и выскочить во двор. Ветер уже гнул деревья, где-то вдалеке сверкнула молния, и тут — удар! Молния? Фермер осмотрелся. Нет, не грома. Что-то тяжёлое с грохотом прилетело на крышу сарая, прокатилось по шиферу и с глухим стуком упало в крапиву.

Пустышкин подбежал. С крыши свисало гнездо. Наверное человек бы в нем уместился. В крапиве, распластав крылья, лежал птенец. Крупный, но ещё не оперившийся, с огромными лапами и клювом, который казался непомерно большим для его тела. Он был жив, смотрел на Василия круглым, жёлтым глазом и тяжело дышал.

— Господи, — выдохнул Пустышкин. — Это ж кого принесло?

Фермер осторожно, через рукав куртки, взял птенца. Тот не сопротивлялся, только приоткрыл клюв, будто хотел что-то сказать. Сарай, цыплята, гроза — всё отступило. Василий понёс находку в дом.

Осмотр показал: птица не ранена, но слаба. Видимо, ветром сбросило гнездо и от удара сознание помутилось. Одно было ясно — без помощи птенец не выживет.

— Ну что, — сказал Пустышкин, укладывая его в старую корзину, устланную сеном. — Будем растить.

Первым делом фермер позвонил Асмаловскому. Тот, выслушав, присвистнул:

— По описанию — сокол. Чеглок, может быть, или балобан. Птенцов сейчас сносит часто, ветра сильные. Только ты, Василий, кормить его правильно должен. Хищник ведь. Не зерном его.

— А чем?

— Мясом. И заверни в марлю. Слышишь? В марлю, чтобы погадки формировались. Иначе не сможет отрыгивать непереваренные остатки, погибнет.

Пустышкин записал. Мясо, марля, погадки. Хищная птица — это вам не цыплёнка выкормить.

На следующий день фермер уже колдовал над птенцом. Мелкие кусочки мыши(добра этого навалом), завернутые в тонкую марлю, подавал с пинцета. Птенец раскрывал рот, проглатывал, требовал ещё. Ел он много, жадно, быстро набирал силы. Пустышкин сидел рядом, подкладывал, следил, чтобы марля была, и думал: «Вот ведь как. Цыплят выводил, а теперь орла ращу».

— Не орла, — поправил Асмаловский, когда приехал через неделю посмотреть. — Сокол это. Видишь, клюв короче, крылья другие. Точно, чеглок, скорее всего. Но для тебя, конечно, орёл. Ты ж у нас только орлов растишь. И можно было не заворачивать в марлю, если это мыши. Там же шесть есть.

Пустышкин только махнул рукой. За окном сверкнула молния.

— Грозовой орёл, — усмехнулся Пустышкин, вспомнив, как птенец прилетел на крышу во время грозы. — Так и назову.

Асмаловский хмыкнул, но спорить не стал. Имя приклеилось. Птенец рос быстро. Каждый день он становился больше, сильнее, его оперение темнело, набирало жёсткость. Он уже не помещался в корзине, переехал в вольер, где раньше жили кролики(Пустышкин все проклял пока занимался ими), а потом — в отдельный загон с высокими стенками. Пустышкин кормил его крысами и мясом, всё так же завёрнутым в марлю, и следил, чтобы погадки — плотные комки непереваренной шерсти и костей, смотанные в марле — отрыгивались вовремя. Однажды, не дождавшись, сам полез в клюв, вытаскивая застрявший ком. Грозовой орёл не клюнул. Терпеливо позволил вытащить и только посмотрел на хозяина своим жёлтым глазом. Потом вздохнул, будто извиняясь.

— Ничего, — сказал Василий. — Вырастешь — сам станешь.

Асмаловский приезжал раз в неделю, смотрел, кивал:

— Молодец, Василий. Как в питомнике. И марля, и погадки, и мясо свежее. Знал бы кто, что ты теперь соколов выхаживаешь.

— А что, — огрызался Пустышкин. — Не первый раз. Выдр выхаживал, нутрий, оленей. Теперь вот птица. Всё живое требует заботы.

Грозовой орёл, которого всё чаще звали просто Орлом, привык к людям. Он не боялся Пустышкина, давал себя гладить, брал мясо из рук, но в глазах его, жёлтых, острых, уже проступало что-то другое. Что-то, что говорило: я здесь гость, я не ваш. Василий видел это и понимал. Орёл должен летать.

Прошло два месяца. Орел окреп, оперился, его крылья стали сильными, когти — острыми. Птенец мог бы уже жить в лесу, но Пустышкин знал: ручная птица, выросшая на человеке, в лесу не выживет. Она или погибнет, или вернётся, или станет проблемой для соседей. Нужно было решать.

И тут, как в старой сказке, появились артисты. Маленький цирк-шапито, проезжавший по тракту, остановился у Пустышкина переночевать. Хозяин, пожилой человек с усами, увидел Орла, ахнул:

— Чеглок! Настоящий! Откуда у вас?

Пустышкин рассказал. Старик слушал, кивал, а потом предложил:

— Отдайте нам. У нас есть лицензия на работу с хищными птицами, есть вольеры, есть опыт. Он у нас будет выступать, но главное — он будет жить. В деле. Летать, охотиться, быть птицей. А вы приезжайте смотреть когда захотите.

Пустышкин думал несколько дней. Гладил Орла, кормил с рук, смотрел в его жёлтые глаза. А потом согласился.

— Теперь ты артист, — сказал он в последний день. — Грозовой. Там твоё небо. А здесь я тебе только землю дал. Крылья сами возьмут что нужно.

Орёл уехал в специальной переноске, на мягком сене, с запасом мяса и пинцетом для кормления. Пустышкин долго стоял у ворот, глядя вслед фургону. Потом пошёл в сарай, к цыплятам. Те уже подросли, и переехали к несушкам. Новые шумели, требовали корма. Жизнь продолжалась.

Прошёл год. Пустышкин, сидя в мастерской, открыл ноутбук. Цирк, куда уехал Орёл, вёл свой канал, выкладывал видео выступлений. Василий нашёл свежее, нажал на кнопку.

На экране — манеж, свет, зрители. И... Грозовой. Большой, красивый, с блестящим оперением, веселый, с острым взглядом. Орел сидел на руке дрессировщика, спокойный, важный, настоящий хищник. Потом взмахнул крыльями, взлетел, сделал круг над головами зрителей и вернулся. В его полёте было что-то такое, от чего у Пустышкина защемило сердце.

— Молодец, — тихо сказал он экрану. — Летаешь. Значит, всё правильно.

Фермер смотрел видео до конца, а потом, нашёл ещё, и ещё. В каждом Орёл был разным: то кружил над манежем, то сидел на плече у дрессировщика, то позировал для фото. В глазах его не было страха, не было тоски. Было спокойствие и какая-то птичья натура.

— Грозовой орел, — повторил Пустышкин. — Мой.