Грумант

Михайло толкнул плечом дверь и ввалился внутрь хижины. На его могучих широких плечах лежала туша убитого моржа. Пока богатырь-охотник стаскивал с себя добычу, другой, менее крупный обитатель хижины, парнишка лет девятнадцати кинулся к двери, закрыв ее на наскоро сделанный деревянный засов.

- А ты хорош, Михайло! - раздался голос из глубины хижины. - Добыча что надо!

У противоположной стены на импровизированным столом, составленным из скрепленных друг с другом бочек, сидели еще два человека: невысокий старичок с густой седой бородой - именно он похвалил охотника - и чуть более молодой, но тоже очевидно уже находящийся в возрасте бородатый мужчина, из-под мехового тулупа которого торчала темная священническая ряса. На его поясе висел тяжелый позолоченный крест.

- Осталось только освежевать, и можно заняться готовкой, - продолжал старичок.

- Спасибо, Николай Федорович, - Михайло кивнул в ответ. - Надеюсь, на пару дней этого хватит.

- Хватит, хватит. Уж я постараюсь, - старик махнул рукой. - Меня больше беспокоит, на сколько дней еще хватит этого домишки и... Нас самих.

Ответа не последовало, но Михайло, как и другие члены группы, понимал, что Николай прав: они находились тут уже недели две или чуть больше, и ситуация с каждым днем лишь ухудшалась. А начиналось все прям как в той поговорке - за здравие - и казалось, что так оно и продлиться должно было. Верно говорят: когда кажется - креститься надо.

В начале июля их кочь отчалила от родных берегов, оставив позади Господин Великий Новгород, и отправилась на промысел прямо к берегам холодного Груманта. Плавание длилось несколько недель, во многом из-за того, что они часто останавливались, замечая на плывущих на встречу льдинах или мелких островах лежбища тюленей и моржей. Добыча так и просилась в руки. Когда же архипелаг наконец показался на горизонте, случилось то, чего никто из поморов никак не мог ожидать: поднялся шторм. Шторма на Груманте - частое явление, но летом их обычно почти не бывает.

Почти. Какое хорошее слово. Когда слышишь его, всегда думаешь, что это самое "почти" обернется для тебя в выгодную сторону. Что ты окажешься тем самым большинством, которого не коснулись проблемы, кроющиеся за этим безобидным и таким обнадеживающим "почти". Что ж, в этот раз поморам не повезло: налетевший как из-ниоткуда ураган разорвал им паруса и нагнал с севера льдов, которые раздавили их несчастную кочь, словно яичную скорлупу. На дно пошло все: припасы, добытая в походе ворвань, люди... Из более чем десяти человек экипажа спастись сумели только четверо: двое охотников - здоровяк Михайло и невысокий тощий паренек по имени Гришка; повар, или, как сказали бы на англицкий манер кок, Николай Федорович; и наконец судовой священник, отец Никодим.

Уцелели они все потому, что во время всех этих трагических событий их выбросило на лед, а не в воду. От кочи же остались лишь обломки, да пара маленьких лодочек, которые поморы стали спешно отцеплять, когда началось крушение. Эти же лодочки послужили материалом для построения хижины, в которой четверка потерпевших была вынуждена кое-как жить, добывая моржу и тюленя при возможности. В целом, пока пули и порох остались, жить так можно, однако конец у такой жизни намечался только один, и был отнюдь не добрым…

- Отче, благослови нашу трапезу, - обратился Михайло к священнику. Тот кивнул и подошел к небольшому котелку, висящему на созданном вручную треножнике над маленьким костерком. Замер на несколько секунд над бурлящим варевом, бормоча молитву одними губами, затем осенил котелок двуперстным знамением и кивнул.

Николай Федорович принялся раскладывать пищу по плошкам и давать каждому из «поселенцев». Потом наложил себе, и все вчетвером они расположились за столом. Отец Никодим поправил рясу и затянул молитву «Отче наш». Когда же закончил, поморы перекрестились, также двумя пальцами, и сели на бочки-стулья. Некоторое время в хижине стояли только чавкающие звуки. Когда обед закончился, началось то, что обычно происходит после сытной еды.

- Слухай, Николай Федорович, - начал Михайло. – А как ты думаешь, что в родном краю сейчас делается?

- А что там делается? – старик погладил бороду. – Все как обычно. Никоновские прихвостни ловят небось наших, как и всегда. Может еще с поляками опять вражду ведут. Ничего особого, сынок, ничего особого.

- Да, страшное дело - война, - охотник вздохнул. – Батя мой мне пару раз говаривал, как они против поляков под Смоленском стояли. Сеча такая была, что ух! А если на Родине снова такое начнется…

- Безбожная власть на то и безбожная, - философским тоном проговорил отец Никодим. – Что действует вопреки заповедям Божиим и ненавидит слуг Господних. Поляки воевать нас потому и ходили, что мы тогда истиной веры держались. А теперь и наша власть такая же. Вот и будут между собой делить этот обреченный мир, да нас убивать. Праведники не нужны в будущем царстве Антихриста, ибо…

- Михайло, а ты на охоте ничего странного не видел? – внезапно прервал речь священника доселе молчавший Гришка.

- А? – богатырь-охотник повернулся к нему. – Странного?

- Да, - парень несколько съежился под взглядом великана. – Странного. Зверей каких-нибудь или… Людей.

За столом повисла тишина. Несколько мгновений все трое непонимающе смотрели на парня, пока наконец отец Никодим не озвучил разом возникший у них вопрос:

- А ты чего спрашиваешь? – священник нахмурился. – Видел что-то?

- Видел, - после некоторого молчания кивнул Гришка. – Ну, точнее слышал… Ночью.

- Ночью? – Михайло приподнял бровь.

- Да, ночью. Вчера, - слова полились из парня потоком, словно плотину прорвало. Видимо он давно ждал шанса выговориться. – Вы спали тогда уже, а меня в сон не тянуло. Я лежал, лежал, потом понял, что хочу до ветру сходить. Встал, уже думал идти, а потом слышу – а снаружи кто-то ходит. Я это ясно слышал – ходит, дышит еще так тяжело. Я подумал, что в тот момент и обделаюсь прям на месте, но тут шаги удаляться стали. И все вроде спокойно стало. Ну и вот…

Паренек развел руками, словно подводя итог своим словам.

- Гришка, - Михайло вперил в него тяжелый взгляд. – А ты не врешь часом? Смотри, это дело…

- Да не вру я! С чего, стало быть, мне врать? Ходил кто-то ночью у хижины, Христом-Богом клянусь вам!

- Ты Господа нашего к клятвам-то не приплетай, - сурово заметил отец Никодим. – А вот на счет ходьбы все объяснимо: это мог быть тюлень или моржа. Заползла к нам по ошибке, привлеченная новым запахом, или просто мимо путь держала.

- Тюлени не ходят, - возразил юноша. – А это был явный шаг!

- Откуда тебе это знать? – священник скрестил руки на груди. – Ты в хижине, а моржа снаружи. Шлепает себе ластами, а ты ее шлепки за шаги принял! Да и сам же говоришь, что от страха тогда чуть портки не обмочил. А у страха, как ты знаешь, глаза…

- Я охотник! И в зверье смыслю побольше вашего! – начал распаляться Гришка. – И это не моржа была! Я бы скорее вас, за моржу принял, чем…

- Хватит! – Михайло ударил кулаком по столу. – Ты не зарывайся, мальчишка, помни, что со священником говоришь! Но и вы, отец Никодим, будьте благоразумны. Ни к чему мальцу врать о таких вещах, да и слух у него острый. Не спутал бы. Раз говорит, что не моржа, значит не она.

- Но если не морской зверь, то… Кто? – спросил Николай Федорович.

- Я вот и хотел узнать, - Гришка повел плечами. – Может ты видел чего, а Михайло?

Богатырь-охотник помотал головой.

- Не видел я ничего, окромя моржи, да птиц. Хотя и не мудрено, сам же видел, как метет.

- Может это человек? – отец Никодим снял с пояса кожаную флягу с очевидным содержимым.

- Вряд ли, - Михайло вздохнул. - Будь человек, к нам бы зашел или постучался. Всяко ж лучше, чем по морозу бродить. Да и откуда взяться ему тут? Судов окромя нашего в округе вроде не ломалось.

- Но ты же сам говорил, что метет хоть глаз выколи, - продолжал священник. – Так мог и не углядеть. Али может его на льдине сюда принесло, вот он и бродит тут. А что к нам не зашел, так испугался чай. Мало ли, кто тут зимовать может.

- Ну или олень, - Николай Федорович вновь погладил бороду. – Может забрел сюда с Груманта, пока лед стоял. Побродил ночью, а потом и ушел. А не нашел ты его, потому что лед же как раз давеча тронулся. Олень либо на льдине уплыл, либо перешел по льду обратно.

- Точно! – Гришка явно несколько приободрился от слов старика. – На оленя это больше похоже. И сопят они громко. Наверное, случайно на наше убежище наткнулся.

- Странноватый олень получается, - с сомнением проговорил Михайло. – Чего это его на человечье жилье потянуло? Бояться он должен, как огня.

- Так может заплутал в метели-то, - поддержал всеобщую точку зрения отец Никодим. – Всяко бывает, зверье ж оно по-другому мыслит.

- Главное, что б не ошкуй, - тихо проговорил Гришка и тут же получил тяжелый подзатыльник от охотника.

- Типун тебе на язык! – проговорил тот со смесью гнева и испуга. – Нашел, кого поминать!

За столом повисло молчание. О грозных северных медведях слышали, пожалуй, все из присутствующих, однако никому из них не доводилось с ними сталкиваться, чему каждый из промысловиков был несказанно рад. Как говорят в таких случаях, Бог миловал. И теперь, когда они сидели здесь, на краю света, зажатые между холодным морем и заледеневшей сушей, встретиться с жаждущим человечьего мяса чудовищем им хотелось меньше всего.

- Это был олень, - наконец хмуро проговорил Михайло. – На том и порешим. Однако ж, если это… Кхм, что-то не хорошее, то нужно быть готовым.

- Раз так, то надо поставить часовых, - наставительным тоном проговорил отец Никодим. – На Соловках мы именно так и сделали, когда против псов царевых стояли. И, Гришка, ежели ты у нас такой слухач, то тебя мы на пост этот и поместим.

- Отличная мысль, - поддержал его Михайло. – Ты малый смышленый, да и опыта тебе набираться надо. Но не боись, я рядом спать буду. Подстрахую если что – сам знаешь, сон у меня чуткий.

Когда именно в этих широтах наступала ночь, решали исключительно поморы. Солнце и Луна сменяли друг друга на небе очень нечасто в виду особенностей расположения архипелага относительно Большой земли, так что когда нужно ложиться спать, а когда вставать, каждый определял для себя сам. Для четверки этот момент наступил через два часа после возвращения Михайло с охоты. К тому моменту обед, или точнее сказать, ужин уже улегся в животе, и терзавший их последние несколько дней голод уступил место довольной сытости. А вместе с насыщением, как известно, приходит желание поспать.

Николай Федорович лег рядом с костерком, укутавшись с головой в оленью шкуру, которую они добыли во время прошлого визита на Грумант, и с которой старик с тех пор не расставался. Отец Никодим расположился в углу возле стола, подложив себе под голову в качестве подушки мешок с пшеном. Михайло же растянулся на меховом спальнике около двери, положив рядом с собой заранее заряженное ружье. Второе такое же сжимал в руках сидящий справа от него на бочонке Гришка. В душе он уже корил сам себя за то, что рассказал товарищам о шагах в ночи, ведь в конце концов это и правда мог быть просто олень или даже проклятая моржа, хотя последнему Гришка отказывался верить – все-таки слух у него и правда был что надо. Глаза слипались, ужасно хотелось спать, но долг перед товарищами был важнее желаний. Чтобы не заснуть, парень стал старательно прислушиваться к звукам, доносящимся снаружи. Однако результат оказался противоположным – за пределами хижины не было слышно ничего кроме завываний ветра, мечущегося по ледяной пустоши островка. И непонятно почему, но этот шум, обычно такой пугающий и жуткий, сейчас вызывал у Гришки желание закрыть глаза, устроиться поудобнее и… В углу, где расположился отец Никодим, послышалась возня, а спустя секунду юноша увидел, как священник медленно поднимается со своего места.

- Что, спать охота? – спросил он, и Гришка вновь увидел в его руках флягу. – На, вот, выпей. Это кагор.

Никодим бросил флягу ему, и парень поймал ее, вынул пробку и прильнул к горлышку. С каждым глотком по телу разливалось тепло, а разум прояснялся. Глядя на него, священник усмехнулся.

- Ты все-то не выпей! – сказал он. – У меня запасы-то не бесконечные!

- Добро, - Гришка опустил флягу, положил ее на пол рядом с собой. – Спасибо, отче. И… Прости, что сегодня так…

- Да ничего, ничего, - отец Никодим махнул рукой. – Я понимаю. Сам был таким же. Да и правда твоя, в охоте я не так много смыслю. Бог простит, а я уж точно прощаю.

Несколько мгновений они молчали. Потом Гришка посмотрел на ружье, которое сжимал в руках, затем перевел взгляд на священника.

- Отче, а поведай мне про Соловки, - сказал он наконец. – Правду говорят, что ты там против псов царевых стоял?

- Правду, - на лице священника появилась еле заметная улыбка. – Это ж я сам Михайло и Федору рассказывал.

- А мне расскажешь, отче? – глаза парня загорелись от предвкушения. О боевом прошлом их спутника он знал только то, что тот, сражаясь под стенами Соловецкого монастыря, смог избежать царского узилища, лишившись сознания во время обстрела монастыря из пушек. И теперь, когда выпала возможность расспросить его о тех событиях, Гришка не был намерен ее упускать.

- От чего ж не рассказать? Расскажу еще как, - отец Никодим почесал бороду. – Тем более, что полезная эта история для души и разума. Вся жизнь моя показывает промысел Божий, Его заботу и благостность, но эти события особенные. Началось это все в лето семь тысяч семьсот пятое от сотворения мира. Отец Никанор и другие иноки, я в их числе, не приняли нового настоятеля, который требовал ввести антихристовы обряды в наш монастырь. Он уехал, а через год под стены монастыря пожаловало стрелецкое войско. Воевода потребовал сдаться, мы отказались…

Слушать под завывания арктического ветра историю беглого монаха оказалось для Гришки вдвое интереснее, чем если бы он слушал все тоже самое, но только в родной избе. В этом забытом краю, где время течет по-другому, казалось, словно оторванном от остального мира, рассказ о славном сражении воинов Христовых против ига царя-вероотступника приобретал черты былины о великих богатырях минувших лет.

Гришка настолько сильно погрузился в описываемые отцом Никодимом события, что ему даже показалось, будто он слышит звуки выстрелов, крики стрельцов и монахов, запертых в осажденном монастыре. Треск костерка превратился в шум пламени, охватившего внутренние постройки обители, а воображение услужливо добавило к нему лязг стали о сталь. Гришке почудилось, будто он стоит на стене и видит, как по ней один за другим взбираются царевы стрельцы с саблями и бердышами в руках, как становятся они на стену, и вот один из них, высокий чернявый здоровяк с перекошенным от ярости и ненависти лицом, делает шаг по направлению к нему, ко Гришке, а тот…

Юный помор резко вынырнул из грез и прислушался, одновременно с этим сделав священнику знак замолчать. Снаружи все также гулял ветер, но к его протяжному вою примешивался еще один звук, от которого внутри у Гришки все похолодело. Шаги. Тихие, едва различимые, они тем не менее приближались по направлению к хижине – он знал это настолько же точно, насколько понимал, что это не олень. Если тогда, в полудреме, разбуженный естественным позывом, он еще мог что-то спутать, то сейчас охотничье чутье твердо подсказывало ему, кто это на самом деле.

- Михайло, - Гришка легонько ткнул старшего товарища носком бахилы. – Вставай!

Но здоровяк уже не спал. Проснувшись еще в тот момент, когда Никодим рассказывал об осаде монастыря, он теперь лежал с открытыми глазами и внимательно слушая. Отец Никодим сидел, не двигаясь, и без слов наблюдал за ними двумя. В хижине повисло тягостное молчание. На секунду в голове Гришки промелькнула мысль, что схожие ощущения он всегда испытывал перед грозой, когда казалось, будто сам воздух сгустился, сжался в ожидании, пока могучий Илья-пророк не промчится по небу на своей пылающей колеснице. Парень посмотрел на дверь, а после перевел взгляд на Михайло и почувствовал, как холод внутри стал расползаться с утроенной силой – в глазах старшего товарища читался настоящий страх. Таким он его видел впервые, и была лишь одна причина, по которой здоровый, способный согнуть руками подкову, Михайло мог сейчас испытывать подобные чувства.

Шаги между тем приближались, и Гришка, развернувшись, стал тихо отходить от двери. Краем глаза он заметил, что Николай Федорович тоже уже не спит и вместе с остальными смотрит в сторону звука – теперь и он его услышал. Шаги продолжались еще какое-то время, а затем, возле самой двери, стихли. До правого уха донесся звук взводимого курка, и юноша дрожащими руками попытался проделать тоже самое – тлеющий фитиль ружья поблескивал красным огоньком в сгустившейся внутри хижине сумраке. Капля, стекающая со лба, почти добралась до глаза, и Гришка попытался смахнуть ее, чтоб не мешала целиться. И в этот момент дверь вместе со стеной буквально разлетелась в щепки, впуская внутрь обжигающие холодом порывы ветра и свет полярного дня. Свет тусклый и слабый из-за вьющихся в небе мириад снежинок, однако даже его хватило, чтобы рассмотреть возникшую в проходе гигантскую фигуру, стоящую на задних лапах. Передними она очевидно и вынесла мешавшую ей преграду в виде двери. Белая, почти светящаяся шерсть, покрывала массивное тело, увенчанное плоской, вытянутой в длину головой с маленькими ушами и черными точками глаз.

- Ошкуй! - хрипло прокричал Гришка, повалившись на спину, хотя жуткая правда и без того была очевидна всем собравшимся. Через мгновение перед ним возник силуэт Михайло с ружьем у плеча. Парень поймал себя на мысли о том, насколько крохотным кажется он на фоне гигантского хищника.

- А ну назад! – голос охотника дрожал, и, казалось, будто он сейчас закричит на самых высоких тонах, на какие способен. – Назад, тварина!

Медведь, опустившись на все четыре лапы, не спешил атаковать и молча стоял, рассматривая их. Острый черный нос втягивал воздух, а затем зверь вдруг вскинул голову и зарычал. Гришка случайно поймал взглядом глаза хищника и ощутил, как по штанинам вниз стекает что-то теплое и мерзкое. Когда-то давно он со страхом смотрел в глаза убитых тюленей и моржей: пустой, словно устремленный никуда и одновременно в самую душу взгляд вызывал у него дрожь в коленях. Тогда ему казалось, что нет ничего страшнее, но сейчас, глядя в две черные точки на оскалившейся медвежьей морде, парень понимал, насколько ошибался. Ошкуй смотрел на него тупым, лишенным всякой осмысленности взглядом, в котором читалось лишь одно желание. Столь же очевидное, сколь и жуткое.

Ружье само собой вывалилось из рук. Гришка хотел было потянуться за ним, но сделать ничего не успел, потому что в следующее же мгновение белая туша метнулась прямо на стоящего перед ним Михайло. Раздался выстрел, но пуля не достигла цели, и вскоре ошкуй с рычанием вцепился зубами в грудь охотника. Гришка часто слышал от стариков истории о том, как могучие витязи сражались против медведей, однако то, что происходило перед его глазами назвать так мог только человек с очень злым юмором. Тот, кто еще вчера казался Гришке воплощением силы и стойкости, теперь извивался в зубах рычащего чудовища, вопя о помощи – медведь валял его, как набитую соломой куклу. Длинные когти разрывали меховой полушубок, вспарывали кожу и вырывали куски мяса, разбрызгивая в стороны кровь.

Гришка не сразу понял, что кричит – собственный голос показался ему совсем чужим. Перед его глазами возникла еще одна фигурка, тонкая и невысокая – Николай Федорович с котелком в руках, расплескивая на пол остатки вчерашнего варева, бросился к медведю, плеснул ему в морду горячей жижей. Тот отреагировал почти сразу – удар лапой, быстрый и в то же время невероятно сильный, сбил старика с ног. Зверь навалился сверху, смял, с хрустом раздавил его, словно сухую деревяшку. Несчастный даже звука издать не успел, прежде чем отдал Господу душу. Последнее, что видел Гришка, прежде чем потерять сознание, были окровавленный Михайло с обломком ружья в руках, поднявший во весь рост, словно для того, чтобы дать последний бой чудовищу, и отец Никодим, смазанной тенью скользнувший в туман вьющихся снежинок позади разъяренного ошкуя.

Крики гагар врезались в ухо, словно шило. Боль пронзила голову, а после огненной рекой разлилась по телу. Чувствительность возвращалась, но Гришке от этого было только хуже. Открыв глаза, он понял, что лежит на промерзлой земле возле останков того, что когда-то было их хижиной. Судя по всему, после того, как сознание его покинуло, ошкуй некоторое время буйствовал, разоряя ветхое жилище. Впрочем, не это привлекло внимание Гришки, а лежащий рядом с ним раздавленный и разодранный комок из костей и плоти, судя по останкам одежды, ранее являвшийся Николаем Федоровичем. От Михайло же остались лишь алые разводы на камнях и снегу, уходящие куда-то вдаль. Несколько мгновений Гришка смотрел на это все, а потом разрыдался. Слезы текли из его глаз, орошая холодную почву негостеприимного острова, слезы боли и печали, слезы осознания. Все – нет больше ни Николая, ни Михаила, рухнула та стена, которая отделяла молодого и неопытного Григория от жестокой жизни в этом мире, ее разорвал своими когтями зверь, посланный сюда самим Сатаной.

- Почему?! – крик вырвался из горла сам собой. – Почему, Боже?! Почему это с нами произошло?! Чем мы Тебе не угодили?!

Небеса молчали, равнодушно взирая на юношу, сидящего на руинах того, что, казалось, воплощало его прежнюю жизнь – такую же теплую и по-своему уютную, но невероятно хрупкую и теперь уже окончательно уничтоженную.

- Боже, за что Ты оставил меня? – уже тише произнес Гришка. Его взгляд скользнул по собственным рукам, сложенным в молитвенном жесте, и только сейчас парень заметил, что на левой отсутствовали два пальца – указательный и средний – а вместо них из ладони выглядывают две обглоданные тонкие белые костяшки. Как бы в подтверждение того, что это правда, и ему не кажется, новая вспышка невероятной боли ворвалась в сознание, и парень снова закричал, на этот раз уже не от горя. Впрочем, вскоре он успокоился.

Горе уступило место страху и осознанию – ошкуй не съел его, но это не значит, что он не вернется. Бывалые охотники говорили, что этот зверь имеет привычку оставлять добычу, чтобы затем вернуться за ней. Правда обычно он зарывает добычу в снег, но видимо в этот раз он решил сделать исключение. Впрочем, а от кого тут прятать добычу? Судя по всему, ошкуй был единственным на острове и, понимая это, не желал тратить силы на то, чтобы закопать его. А может просто был занят тем, что тащил с собой Михайло… При мысли о нем к горлу вновь подступил комок, и Гришка постарался перестроить мысли. Зверь обглодал его руку и однозначно вернется за ним, когда снова проголодается. Раз так, нужно уходить, только вот куда? Окидывая взглядом останки их жилья, юноша вдруг заметил следы. Человеческие следы. Дорожек было две – одна вела по направлению к хижине, а вторая от нее. Острый глаз охотника четко подсказала, что следы принадлежат одному и тому же человеку.

«Отец Никодим!» - вспомнил Гришка. – Он же проскользнул за спиной у ошкуя!

Парень поднялся с колен и принялся оглядывать руины хижины. На этот раз взгляд выискивал среди обломков кровли и стен мешки с провизией и вещами. И… Почти ничего не нашел. Не было и ружья, того самого, которое Гришка сжимал в руках, прежде чем потерять сознание. Очевидные мысли просились в голову сами собой, и парень почувствовал, как глубоко внутри закипает гнев.

Он вновь опустился на колени и принялся рыться в обломках, надеясь найти хоть что-то полезное. В конечном счете среди досок и щепок удалось отыскать сумму Николая Федоровича с несколькими кусками засоленного мяса, знакомую уже Гришке флягу с кагором, отводной багор, который парень планировал использовать как трость для ходьбы – боль в ногах подсказывала, что идти без опоры он не сможет – да несколько сухих тряпиц, одной из которых юный помор перемотал свою израненную руку. Самым ценным приобретением стал заряженный пистолет, найденный среди остатков вещей Михайло.

«Ошкуя таким не убьешь, а вот человека…» - Гришка помотал головой. Убивать он никого не собирался, а вот отмордовать – еще как!

Гнев и страх внутри него к тому моменту сплелись, наполняя ослабевшее тело силой, а разум желанием найти трусливого «батюшку». Григорий поднялся и, опираясь на багор, пошел по следам. Сначала осторожно, боясь упасть, а после ускоряясь, все быстрее и быстрее – и вот он уже почти бежит, держа свою «трость» в руке. Следы больше не нужны, потому что вдалеке он увидел столб поднимающегося в небеса дыма от костра. Он знал уже, что там увидит.

Костер был разведен между камней, в качестве сырья использовались обломки досок от хижины. Рядом с ним были в кучку сложены мешки с остатками провизии, пара мехов с вином. Все, что пропало из хижины, было на месте. Не было только отца Никодима. Гришка приближался аккуратно, но, когда разглядел, что священника нигде не наблюдается, успокоился. Заткнутый за пояс пистолет предавал уверенности, однако на всякий случай парень вынул его и взвел курок. Мысль о том, что ему придется перестреливаться с бывшим товарищем, казалась ему глупой, совершенно нелепой. Однако недавние события показали, что священник был ему отнюдь не товарищем.

«Он приходил в дом», - мелькали в его голове мысли - он видел, что я цел, но не помог, он…

Острый слух поймал доносящийся со спины шум, и в следующую же секунду Гришка обернулся. В паре саженей от него стоял отец Никодим, а в руках у него было ружье. На несколько мгновений они замерли, разглядывая друг друга. Гришке подумалось, насколько странно выглядит эта ситуация. Священник и промысловик еще совсем недавно делившие кров и стол, стояли, целясь друг в друга из огнестрельного оружия. Он даже понадеялся, что все это лишь горячечный сон или просто недопонимание. Ведь не может же Божий человек застрелить того, кого обязан защищать от козней нечистого. Это было бы хорошо, потому что юноша понимал, что не смотря на гнев никакая сила не заставит его нажать на курок пистолета, направленного в сторону бывшего инока.

Словно в насмешку над этими мыслями отец Никодим плотнее прильнул щекой к ружью. Руки его не дрожали, а оба глаза были открыты. Плавность движений выдавала в священнике боевой опыт – даже Михайло не двигался так умело.

- Отче… - начал было Гришка, и в то же мгновение гром выстрела разорвал воздух, и парень почувствовал, как в правое бедро влетела пуля, обжигая и одновременно с этим разрывая мясо, словно живая, стремясь добраться до кости. Секунда, и Гришка рухнул лицом прямо на снег.

- Живой все еще, паскудник! Экий ты живучий! – раздраженный голос отца Никодим с трудом пробивался через пелену, затуманившую сознание. – Я-то думал, ошкуй тебя задерет, а-н нет, придется самому грех на душу брать! О, Господи!

Перед глазами все плыло, однако фигуру священника было хорошо видно. Он восседал на бревне, опершись о ружье, словно о трость.

- Ты ж пойми, я не лихой человек, - продолжал он говорить, но на этот раз тон был скорее виноватым. – Я просто жить хочу, понимаешь? Жить! А не подохнуть тут в пасти у зверя.

- Ты что творишь, ирод?! – говорить Гришке было трудно – горло, как и тело стягивала прочная пенька, использовавшаяся ранее для оснастки кочи.

- Жить я хочу, пойми! – повторил священник. – Ты молод еще, а я не раз смотрел в лицо смерти, и, честно говоря, не горю желанием столкнуться с ней снова. Я ее едва-едва избежал, когда монастырь стрельцам сдал, и вот так теперь сгинуть на краю света от зубов ошкуя?! Дудки!

Увидев раскрывшиеся от изумления глаза парня, Никодим даже смутился. Но потом вздохнул и проговорил:

- Зря я это сказал, а хотя… Что тут теперь скрывать? Да, так и есть. Сдал я Соловки стрельцам. Наврал тут, когда говорил о случайном спасении. Не случайным оно было, а более чем преднамеренным.

Он как-то весь сгорбился, и казалось, что ему стыдно говорить об этом.

- Мы несколько лет стояли против царя. Да, пороху я нюхнуть успел не мало, но чего греха таить, с каждым годом надежда таяла все больше и больше. Если сначала казалось, что все хорошо, и мы выстоим, то потом стало ясно, как день, что ничего подобного не будет: стрельцов только больше становилось, пушки с собой привозили. Я застрелю одного, а их два на место встанет. И какое будущее ждет наш мятеж? В тот момент я и понял, что тут либо монастырь, либо я.

Он снова вздохнул.

- Тогда я понадеялся, что это лишь единственный случай, и оказавшись здесь, я думал, что смогу найти спокойную и тихую жизнь. Но человек предполагает, а Господь располагает. Приходиться вновь делать нелегкий выбор. Ты пойми, Гришка, я ведь просто хочу жить. На море ведь лед встал, и я надеюсь убраться отсюда. Пурга ж утихла, видно все хорошо. Можно дойти до крупной земли, а там наверняка другие промысловики. Проблема в том, что ошкуй вполне может последовать за мной, и придется его чем-то сдержать. И я подумал: старые иноки, живущие в нашем монастыре, говаривали мне порой, что ошкуям достаточно трех человек сожрать, чтобы не голодать. А вас там как раз трое было. Да даже если не так это все, то пока он с тобой возиться будет, я уже буду на полпути к Груманту. Сам понимаешь, это всего лишь вопрос выживания. А выживает, как известно, либо самый сильный, либо самый подлый.

- И это говорит священник? – Гришка чувствовал, как от ярости и страха все внутри сжимается в комок. – Змей подколодный ты, Никодимка, тварь сучья, а не Божий человек!

- Ты за языком-то следи, щенок, - осклабился «инок». – Это Господь создал мир таким, а не я. Его и вини! Мне остается лишь приспособиться или сдохнуть! И последнее мне не нравится!

На некоторое время они замолчали. Костер, потрескивая, догорал. Никодим смотрел на пляшущие языки пламени, потом вздохнул и поднялся со своего места.

- Убивать тебя я все-таки не хочу, - сказал он Гришке. – Но в этом и нет нужды. Ошкуй сам справится со всем, тем более что тут и справляться-то особо не с чем.

Он усмехнулся собственным словам, после чего принялся собирать вещи. Закинул несколько тюков себе на спину, ружье положил на плечо, затем обернулся, посмотрел на парня и по-свойски махнул ему рукой. Как будто он не оставлял его на верную смерть от клыков и когтей северного хищника.

Связанный по рукам и ногам Гришка, изнывая от бессильной злобы, мог лишь лежать и смотреть, как удаляется в сторону берега силуэт вероломного монаха.

«Ну, вот и все», - меланхолично прозвучал в голове внутренний голос. – Все, Гришка, отбегался. Вот и конец твоей истории.

Конец?! Гришка криво усмехнулся. Чтобы он, Григорий Никитин сын, да так позорно сгинул на берегу Груманта?! Чтобы дал себя сожрать проклятому ошкую, отпустив живьем этого змея в церковной рясе?! Нет! Такого не будет! Страх внутри рассеялся, и гнев окончательно занял его место. Гришка быстро окинул взглядом себя, а после стоянку – из вещей осталась лишь пара полупустых мешков с солониной, да багор, который священник видимо решил не брать с собой за ненадобностью. Попробовал пошевелиться – веревки держались на теле крепко. Слишком крепко. Видимо боясь, что ему удастся сбежать, священник перестарался и натянул пеньку до предела, не озаботившись тем, что в таком состоянии она будет слишком уязвима. Григорий на секунду расслабился, а после напряг мышцы рук, вложив в них всю силу и ярость, что скопились внутри за последний час. Раздался треск, и натянутая пенька лопнула со звуком громкого хлопка. Словно в помутнении парень поднялся – дыра в ноге кровоточила, надо перевязать. Он обшарил поясную сумку, нашел остатки тряпицы, которой он обматывал обглоданные пальцы, свернул ее в подобие шарика и вставил прямо в открытую рану в ноге. Было больно, но сейчас это не важно. Важно поскорее добраться до багра – кое-как ковыляя Гришка подошел к спасительному оружию, подобрал его и увидел, как с присыпанного снегом склона острова к нему, не торопясь, спускается ошкуй. Окровавленная морда уставилась на него, втягивая носом воздух.

Парень осклабился и перехватил багор, словно копье. Страха не было, только ярость. Тот, кто стоял сейчас перед грозным полярным зверем, был уже не тем мальчишкой, что обгадил портки вчера в хижине.

- Ну давай, паскуда, - прохрипел Гришка, сжимая в руках свое оружие. – Давай, иди сюда.

Медведь посмотрел на него, и их взгляды снова пересеклись. Помор почувствовал, как его буквально распирает от гнева. Еще секунда, и кажется, что он взорвется, словно пороховая бочка. Он смотрел в глаза ошкуя неотрывно, не моргая. В них все также читался голод, но кроме него в глубине черных точек на секунду промелькнуло еще что-то. Григорий сжал багор крепче и сделал шаг по направлению к зверю. Тот слегка попятился. Парень снова шагнул, и ошкуй вновь попятился. Теперь Гришка видел это, видел также хорошо, как видел собственную руку в окровавленной тряпице – голод в глазах медведя стихал, уступая место тому, что казалось, и не могло поселиться в них - страху. Самому настоящему, животному страху. Страху, который и должен испытывать зверь перед другим зверем, превосходящим его по силе. Осознание этого придало сил, и Гришка стал еще активнее наступать, для пущей уверенности подняв багор над головой.

- Ну давай! – голос его походил на подобие рычания. – Иди сюда, ошкуй!

Медведь спешно отступил на несколько шагов назад, принюхался, разочарованно и даже как-то жалостливо рыкнул, после чего развернулся и двинулся по склону обратно наверх. Гришка стоял и провожал его, буквально прожигая белую шерстяную спину взглядом. Еще мгновение, и ошкуй скрылся за склоном.

Парень удовлетворенно выдохнул и, подождав несколько секунд, пошел в том же направлении, что и священник. Он шел не торопясь, словно зная, что отец Никодим никуда не денется. Шел, опираясь на багор, как трость. Хотя пистолета у него с собой и не было, юноша твердо был уверен, что теперь он сможет нажать на курок. Впрочем, зачем ему курок, если в руках такая штуковина? Он шел, с каждым шагом все набирая скорость – гнев внутри и не думал утихать, лишь разгораясь, заставляя мышцы сокращаться, а мозги думать. Он шел, а перед ним уже раскинулась покрытая льдом гладь моря. И там, у самой кромки льда, опершись о ружье, стоял отец Никодим. Он стоял спиной к Гришке и казалось, даже не слышал, что к нему приближаются сзади. Помор несколько замедлился, стараясь идти как можно тише. Шаг, шаг, еще шажок. Вероломный священник уже почти перед ним.

- Ну что, попался, змей подколодный?! – вскричал Гришка. Никодим обернулся, и в следующее же мгновение парень всадил багор ему в живот. Кровь брызнула в стороны, лицо попа вытянулось в жуткой гримасе боли. Он попытался закричать, но из раскрытого рта долетел лишь стон, а следом на губах показалась кровавая пена. В распахнутых на полную глазах читался страх вперемешку с мольбой о пощаде. Однако Гришка с удовлетворением отметил, что внутри него ничего не колыхнулось – зло должно быть наказано, в этом нет сомнений. И милосердие к нему проявлять он не собирался.

- Вот тебе твое выживание! – парень выдернул багор из живота священника, а затем поднял его над головой, размахнулся и со всей силы ударил, целясь длинным крюком в лоб предателя. Раздался неприятный хруст, и глаза Никодима закатились. Он как-то разом обмяк, и Гришка выпустил багор из рук. Священник повалился на лед, словно мешок с пшеницей, и из раскроенного лба вниз стали стекать струйки крови.

Гришка вздохнул. Все. Нет больше отца Никодима. Нет больше лживого, лицемерного и подлого человека, который столько лет смел плавать с ними на одной коче, благословлять трапезы и носить святой крест. Он посмотрел на валявшееся рядом с мертвым телом ружье, наклонился, взял его, несколько мгновений рассматривал, словно бы раздумывая, что с ним делать, а потом, опершись на него, как на трость, пошел вперед.

Он шел, практически уже не думая о том, что делает – гнев исчез, уступив место какому-то странному, почти безумному исступлению. Шаг за шагом он отдалялся от берега злосчастного острова, пока вдруг не почувствовал, что лед под ногами пришел в движение. Очевидно, примчавшийся с севера ветер не смог надолго заковать в сверкающую броню непокорное море. Гришка упал от тряски, наблюдая за тем, как спереди него казавшееся незыблемым ледяное поле раскалывается на тысячи больших и маленьких кусочков. Еще мгновение, и вот он уже лежит на льдине, уносящейся по волнам в далекое и загадочное никуда.

- Господи, - Гришка поднял голову к небу. – Помоги мне.

Солнечные лучи пробивались из-за сизых туч, заставляли закрывать глаза. Парень некоторое время сопротивлялся, но веки с каждым разом тяжелели все сильнее и сильнее. Гришка ощутил, как проходит исступление, а вместе с ним и остатки сил.

- Это что еще там за чертовщина? – спросил кормчий, глядя на одиноко плывущую льдину с чем-то непонятным на поверхности. Фигура напоминала тюленя, но какого-то уж очень тощего и маленького. Ворвани с таких не соберешь, только зря время на забой потратишь. Но все же было в ней что-то такое неуловимо странное и притягивающее, что он не мог заставить себя оторвать взгляд.

- Это человек! – крикнул стоящий у носа охотник Степка. – Человек за бортом!

Теперь все стало ясно. Не тратя больше ни секунду, мужчина скомандовал:

- Приготовсь! Багры в руки! – одновременно с этим он ловким, едва заметным, но сильным и умелым движением заставил кочь повернуть по направлению к несчастному. Они подобрались к ней в считанные секунды, после чего несколько промысловиков свесились с борта, цепляя льдину крючьями багров. Она уже почти растаяла и на воде держалась только чудом. Когда поморам, наконец, удалось остановить этот медленно идущий ко дну «плот», кормчий приказал скинуть на него трап, после чего лично спустился на лед, чтобы своими руками втянуть бедолагу на борт кочи. Стоило им опустить мокрое и насквозь продрогшее, но все еще очевидно живое тело на дно судна, как льдина раскололась на две части. Кормчий даже перекрестился, подумав о том, что было, если бы они не подобрали несчастного или обратили на него внимание несколькими мгновениями позже. Затем перевел взгляд на своего нового пассажира – это был парнишка. Невысокий, кажется лет девятнадцати или двадцати. Левая рука у него была замотана окровавленной тряпицей, а на правом бедре зияла открытая пулевая рана. Но несмотря на это, а также на сильное переохлаждение, он все еще был жив.

Внезапно спасенный застонал и открыл ярко-синие, почти голубые глаза.

- Где я? – голос его звучал слабо, почти неслышно.

- На моей лодке, - ответил ему кормчий. – Меня зовут Даниил Игоревич, промысловик я и купец. А тебя?

- Я Гришка, - глаза парня закрылись, и он снова провалился в беспамятство. Даниил Игоревич поскорее передал его на руки судового врача, а сам поспешил к рулю – все же нельзя оставлять судно без управления. Особенно на пути в родной Новгород.